«Я строю город из слов…»

Анастасия Апухтина

 

* * *

Человек человеку пропасть и сальто в бездну,

Беспричинная радость и ножевое в грудь.

«И когда, — говорит один, —

я с Земли исчезну,

Не забудь мое имя всуе упомянуть».

 

Человек человеку карма, подарок свыше,

Беззаботное время, хлопоты и тротил.

«И когда, — говорит один, —

обо мне услышишь,

Ты поведай им правду о том, кого я любил».

 

Человек человеку море и край бездонный,

Разговоры на кухне,

сладкий полночный грех.

«И когда, — говорит один, —

обо мне напомнят,

Пусть в ушах у тебя зазвенит

мой хрустальный смех».

 

Человек человеку мантра, молитвы шепот,

Предрассветные блики, преданность

и восторг.

«Знай, — ответил другой, —

когда о тебе вдруг спросят,

Я скажу им, что слышал,

чьим голосом молвил Бог».

 

ПАМЯТЬ

 

Пожалуйста, другим читай и рассказывай про тайные комнаты, Нарнии хроники. Детство забытое в платьишке вязаном, ветках сирени и розовом слонике гостем непрошеным в ночи холодные сядет на краешек мысли стремительной. Было ли — не было? Коды исходные. Кто ж соберет это лего в действительном? Археология, будь она проклята, мало приносит, по сути, хорошего: вспомнишь о радостном, вспомнишь о сколотом — грусть перманентная — спутница прошлого.

 

Семечек жареных таз металлический, мяты душистой нотки манящие, пение бабушкой строчек лирических:

«В темную ночь ты, любимая, знаю, не спишь, и у детской кроватки тайком ты слезу утираешь».

Мне б в настоящее… Мне б в настоящее… Ни от того, что в нем света не видится, ни по тому, что тепла в нем не чуется, а потому что навеки лишившийся больно ступает по значащим улицам.

 

Память! Другим не читай, не рассказывай о том, что на сердце с пометками «Личное». Море дорог — все друг с дружкою связаны. Зреет талмуд наподобие Митчелл. Запах костра и печеной картошечки, дружбы потери и юности принципы. Сколько всего архивирует прошлое? К скольким оно приезжает с гостинцами?

 

Гонки на санках, сугробы блестящие в свете ночных придорожных фонариков, прятки в деревне в строительных ящиках, глупая мысль стать великим прозаиком, сердце разбитое, рифмы неловкие, встреча со смертью, пока что заочная… Память что дерево в мелких иголках иль побережье морское песочное.

 

Лет лоскуты за часами просмотрятся. Солнце взойдет над туманными землями. Сна не видав, ты, изрядно измотанный, взглянешь украдкой в настенное зеркало. Сколько прошло…

 

Елизавета Артыкова

 

* * *

           Светлой памяти Виноградовой А.П.

 

Кого в последний путь не проводили,

Те чуть живее представляются сердцам,

И кажется, что тем, кто долго жили,

Смерть не товарищ — только мертвецам.

Но вот я захожу в пустую хату,

Пол с непривычки подо мной скрипит,

Дом отсырел, не пережив утрату,

Напился дождевой воды и спит.

Он держит вещи в память о хозяйке —

К ее приходу, на своих местах.

Мол, что покинула меня — все байки,

Придет — улыбка дрогнет на устах.

И дрогнуло, но у меня под сердцем,

Его удар пришелся холостым,

Ведь стоило мне лучше присмотреться —

Нашелся гребень с волосом седым.

 

Валентина Белова

 

* * *

Вот бы перестать бояться не только смерти,

Но и того, что сердце может расколоться от красоты:

От белых хризантем, старого фонтана в городском парке,

Приятных на ощупь желудей, из которых я в детстве делала
человечков.

Вот бы перестать бояться, что и сами мы — такие же человечки
со спичечными руками.

Их сделал ребенок, смеясь от восторга,

А потом позабыл, когда кончилась осень.

Не надо бояться того, что однажды заснешь в дубовых опавших
листьях,

А рядом человек, которого ты любил, —

Желудевый, блестящий, неотличимый от других.

И пока мы с тобой стоим на своих шатких спичках,

Наслаждаемся все еще теплым светом

И сердце мое раскалывается от любви,

Не бойся ничего.

 

* * *

Как все-таки совершенна

Жизнь в страшной неполноте:

Ничто не случится уже —

Ни трепета в животе,

Ни судороги души,

Ни поцелуя в шею.

Ах, разве что я сумею

Взглянуть в себя, как в колодец, —

Навстречу своей свободе,

В лицо своей темноте.

 

Вячеслав Воробьев

 

* * *

Когда я работал официантом, к нам в бар пришел брутальный дядька-байкер

Он был похож на викинга из-за своей длинной рыжей бороды, а на байке у него висел шлем с рогами

Он сел за стол и басом стал расспрашивать у меня,

какие коктейли мы подаем

Потом он попросил его оставить

Я смотрел на него и думал, что он закажет мясо с кровью

Или ребрышки с пивом

Он подозвал меня к себе спустя пятнадцать минут и сказал:

— Можно мне космополитен?

Розовый в вытянутом стаканчике

С долькой апельсина на краю

Сладко-лимонно-клюквенный

И чуть горьковатый из-за водки

Я лишь пожал плечами

И сказал байкеру, что космополитен уехал из страны

Вернее, его увезли

Навсегда.

 

Илья Воробьев

 

* * *

Фонари горят в тумане сером…

Снег дождит над тихой Костромой…

Сырость, хлябь — и что-то захотелось

На неделе третий выходной!

 

Весь ноябрь вспомнил между делом:

Жизнь с работой шли наперебой.

Дождь штрихует улицу, как мелом

По доске холодной и сырой.

 

По карнизу бегает ворона

С паклей в клюве, вертит головой.

Отщипнула — спрятала укромно,

Проверяя слежку за собой!

 

Между бревен старого барака

Набрала что нужно для гнезда,

Смотрит с грустью старая собака:

Что проныра в клюве понесла?!

 

И своей седой дворняжной мордой

Взглянет вдруг то вдаль, то на меня:

Тяжко быть сегодня беспородной,

Снег и дождь ей стали как семья!

 

А в карманах пусто — невозможно,

Хоть сухарик бы какой найти!

Поступать не хочется безбожно:

Не оставить — мимо не пройти.

 

Слава Богу, отыскалась сушка,

Что неделю странствует со мной!

На, хрусти, намокшая макушка —

Не могу я взять тебя домой.

 

Мне смотрела вслед протяжно, долго

Эта жизнь с глазами ноября!

Пал туман, спускаясь тихоходно,

Понимал, что взять ее нельзя!

 

Осень в нашем городе гастрольно,

Скоро отпуск — отдохну сполна!

Только как-то вспомнились невольно

Эти грусти полные глаза.

 

ОСЕННЯЯ МИКСТУРА

 

Вот уже осень мокрая,

С листьями, в лужах лежащими,

Лечит нас мерными каплями,

Словно бригада скорая.

 

«Капель четыре дюжины, —

Пишет октябрь, врач мой лечащий, —

Их принимайте Вы с вечера,

Так от них польза должная!»

 

Город заснул давно уже,

Кроны, мне тюлем веточным

Свет пропуская сеточный,

Тихо стоят намокшие.

 

Николай Киселев

 

* * *

После смены седой кондуктор

идет в магазин продукты,

покупает там пиво — «Балтику»,

он хотел бы в другую галактику

улететь на своем троллейбусе

или уйти на пенсию —

нянчить внуков,

но государство скупо

отодвинуло возраст счастья.

 

— Прости, я…

задержался, — буркнул жене кондуктор,

съел подогретый ужин, уснул под утро,

и приснился ему троллейбус,

который летит на Марс.

 

Кондуктор очнулся и в сотый раз

поведал о том жене, она сказала:

— Ну ты вообще!

Дед, какие еще галактики?

На работу вали, пора тебе.

 

Кондуктор идет. Он не в обиде:

— Баба! Разве она увидит

сиянье иной планеты,

когда на этой —

отучили ее мечтать?

И откуда кондуктору знать,

что жена во сне

видит дом у моря,

а муж будит ее, и горе

вкусом напоминает бриз,

он обещал ей «любой каприз»,

а она ему и поверила —

целую жизнь назад.

 

* * *

Не могу все время пить,

поэтому иногда я пишу стихи,

собирая лишние фразы,

словно бродяга — мелочь.

 

Я строю город из слов,

где каждому хватит места,

потому что в любом

из живых и смертных

преломляется красота.

 

Для тебя, для твоих любимых,

для всех, кто придет с тобой.

 

А вокруг

безобидные сумасшедшие

и дворовые кошаки,

которые ловят пух —

золотые былинки времени,

будто их не вспороло

острие мировой истории.

 

Хочешь,

пух полетит наверх

к небесно-далекому потолку,

когда плюшевый мишка еще не брошен,

когда автомат — игрушечный,

а война —

это просто игра в солдатики,

когда океан

мы были способны выплакать,

потому что разбиты коленки,

цела душа.

А хочешь — не отвечай.

 

Мне самому тишина приятнее,

как день проведенный без новостей,

потому что город мой — обречен.

 

Но люди тем и дороги, что смертны,

тем хороши, что здесь не навсегда,

и раз уж мы вот тут с тобой сейчас

замялись на границе текста —

как близкие, прощаясь на перроне, —

ты напиши: какой построить дом,

ведь дом из слов

за здорово живешь

нельзя поджечь,

отнять или разрушить.