И ласточка, парящая над всеми

Инна Подзорова

 

* * *

Дождь чернильными каплями

с вечера отшумел.

Завтра утром пойду у школы собрать листву.

Столько лет не была у доски, не держала мел,

а туда же. И, кажется, сердцем я здесь живу.

Привела первоклашку, решила зайти на чай.

Нашу классную встретила. Время ей как вода:

«Довелось бы почаще

кого-то из вас встречать, —

говорила, — да хоть бы на праздники иногда».

В одноклассниках дочки,

сгребающих листья в ком,

на секунду увидела маленькую себя.

Мир казался случайностью, а оказался злом,

если ты не стоишь с рождения у руля.

Жизнь казалась огромной, а оказалась — так,

пара кадров в ч/б

на просроченный «кодак», но

встречи с прошлым способны замедлить привычный шаг,

научив меня видеть раскрашенное кино.

В новом классе, сказали, не капает с потолка,

жалюзи бы повесить — и можно пускать ребят.

Мел въедается в пальцы, уехала вниз строка —

разучилась. Со временем вспомнится, говорят.

 

* * *

запахло стружкой, склеенной бруском

не первая попытка — дайте две

мне б в этакой балконной мастерской

набрать гвоздей из банки нескафе

 

не получить по пальцу как всегда

смотри на этот раз не разошлось

я перепорчу месяцы труда

нет лучшего орудия чем гвоздь

 

а дедушке возиться не впервой

пока на кухне остывает суп

мы молимся с бабулей над едой

сверяя всякий раз синхронность губ

 

садись за стол: фасолевый готов

держи солонку если пресноват

я вечно говорю не в глаз а в бровь

и гвозди не умею забивать

 

* * *

Между школой и садиком строился новый дом —

говорят, для работников банка, хотя потом

всех селили в него: видно, позже решили — пусть.

Что панелек с цветными балконами хватит всем,

что детишкам построят простецкую карусель,

знал последние дни доживавший свое Союз.

 

Только за угол — ветер накатит и понесет,

и летишь, первоклашка, и кажется: это все,

лишь на маму надежда — что схватит за хохолок

и дойдем до подъезда, где снова цветет герань,

приговаривает баба Зина: «Ты только глянь!» —

и не ведает, сколь небольшой ей отпущен срок.

 

После выпуска как-нибудь сяду, протру медаль,

разложу пережитое стопками по рядам,

уберу про друзей и возлюбленных в самый низ:

пусть останется дома и светит мне маяком —

иногда приезжаю, живу теперь далеко

и не вижу, как пыль оседает с чужих страниц.

 

Мама ждет на балконе незыблемо голубом.

Как приеду — достанет мой детский фотоальбом,

от щемящей беспечности спрятанный под кровать,

и пойму: как мудрено дороги бы ни вели,

все равно свой панельно-щербатый клочок земли

до конца колеи буду Родиной называть.

 

Мария Родина

 

* * *

Август свернулся в черных антоновских косточках,

Затаившись от холода, с непривычки дрожаще-дряблого.

Я шла через сад в тонкой вязаной кофточке.

Я несла тебе самое лучшее яблоко.

Солнце явилось весною щенком, игриво кусающим пальцы, ласковым;

А сейчас постарело в усталого зверя, спешащего скрыться

за ночную морозную линию.

Осенний туман по листочку на землю стаскивал,

Пряча нежные жилки в кусачем вечернем инее,

Обернув хрустящую плоть красноватых яблок в защитную белую пленку;

Змеи ползут в свои колыбели, помня из снов, как снег заменяет дожди,

И желая улечься в объятьях травы, подобно смешному ребенку.

Я несу тебе самое спелое яблоко, прижимая его к груди,

Спасая от спячки в земле жаркое семечко-август, в соке своем замоченное.

Я несу тебе самое лучшее яблоко.

Мы укусим

по очереди.

 

* * *

Я расскажу тебе сказку, мой маленький мой хороший

Хрусткую-хрупкую как ледяное крошево

Правдивую как правдив рассвет на востоке

Горькую как в травах июльских соки

Ладную сказку как танец как сон как пение

Неизменную как течение

Сказку жаркую как пламя в ночных кострах

Сказку древнюю словно страх

Глубокую-глыбкую, в которой любой утонет

Мягкую-нежную будто бы жар ладоней

Вечную обреченную сказку как паук в янтаре

Острую сказку как меч при моем бедре

Медовую сказку, на язык положить захочется

Спи мое солнышко

Когда-нибудь сказки кончатся

 

* * *

Глажу тебя пальцами под подбородком;

Море в испуге сыпучую гальку гладит:

Что, если камешки все соберут в коробку

И вместе с ними ракушки с собой прихватят,

Рыбу и крабов, песок и медуз, и нори,

Ветки кораллов, привыкших друг к другу жаться,

И увезут далеко-далеко от моря —

Как их потрогать, как запахом надышаться?

Я утыкаюсь носом в твои кудряшки,

Ты наклоняешь длинную шею в бок.

У нас полосатые хлопковые рубашки.

Полотенца на камне, скатанные в комок.

Пока я с тобой, ничего у меня не пишется.

Ни стихи, ни романы, ни письма на меил.ру.

Чем быстрее ты дышишь, тем я тише и тише и

Даже думаю, что умру.

Под толщей воды запутались в тросах реи,

Море нянчит в пучине уснувший флот.

Ты будто рыбка, брошенная на берег —

Так широко в поцелуй открываешь рот.

Тебе так смешно волны в ракушке слушать —

Мне важен, скорее, узорчатый их окрас.

 

Если бы завтра внезапно исчезла суша,

Море бы стало сильнее, чем есть сейчас.

 

Галька от времени трескается на части.

Волны все ближе к нашим ногам ползут.

Я замираю от острого чувства счастья —

И в сладком отчаянии жду,

Когда тебя заберут.

 

* * *

Жесткие грани стесаны в полукружья;

Детская мягкость в углы постепенно сточена.

Он спрашивал, отпивая из старой кружки:

Как ты, моя любимая доченька?

 

Я рассказывала, он улыбался все шире.

После руку мою ладонями крепко сжал.

Я помню, как он садился в машину

И помню, как уезжал.

 

И, смотря ему вслед, я дышала тише,

Провожая с голодной преданностью птенца.

Потому что, когда я его не вижу,

Не могу вспомнить

его лица.

 

Елизавета Стратонова

 

* * *

светлые волосы на лето

темные — на зиму

гавайскую рубашку раздувает ветром

я хочу влезть на гору

и сорвать с дерева апельсины

в москве плюс двадцать девять

много гавайских рубашек

только воробьевы горы

и нет никаких деревьев

на которых растут апельсины

 

ДВА НАБЛЮДЕНИЯ

 

1

на рынке:

прыжок черешни с прилавка в подворот штанин

остался незамеченным

одна ягода

ушла неоплаченной

 

2

возле шашлычной:

голубь-калека

на беспалых ногах

танцует на столах

 

Александр Страшинский

 

* * *

Я ни близким, ни друзьям не ближний.

Сделаю ли милость им? Едва ли.

С детских лет в семье людей я лишний

И не веселюсь на карнавале.

 

Никаких костюмов я не мерю,

Никогда не надеваю маску…

Но грущу, любуясь мамой в сквере,

Как она нагнулась над коляской.

 

Я любуюсь мальчиком с девчонкой

И желаю, чтобы в жизни хлипкой

Все плыла ладонь его тихонько

По щеке, приподнятой улыбкой.

 

Озеро во взгляде отразилось,

Робко дразнит зыбью золотою.

Так чужая жизнь мне полюбилась,

Точно ничего моя не стоит.

 

* * *

Вспоминаю июньский сияющий луг.

Мы шагаем, шагаем — ты дед, а я внук.

 

Не часы, а кузнечики тикают здесь,

Точно времени нет — только стрекот и есть.

 

Сколько будет и щедрых и радостных дней!

И ты шлепаешь звонко на пузе слепней,

 

Травишь байки, и что-то смешное поешь,

И, внезапно затихнув, травинку жуешь.

 

Мы на даче. Одни. Из села молоко,

С огорода клубника. Печаль далеко.

 

Ожидает рыбалка, желанный судак

И таинственный, в травах и книгах, чердак…

 

А потом ты состарился, еле вставал,

Жил один, телевизор смотрел, выпивал.

 

На поминках мы пили, но вместо вина

Надо мной, как бутылка, стояла вина.

 

Но я ездил на дачу и несколько лет

Вспоминал благодарно и щедрость, и свет.

 

Этих сонных краев не коснулась печаль.

Я на нашей веранде заваривал чай.

 

Так и жил — и моя благодарность жила.

Возвращался один с молоком из села,

 

Поворачивал ключ, благодарно входил,

Благодарно ступал, не касаясь перил.

 

И блестела сквозь все, чего не изменить,

Луговой паутины белесая нить…

 

Все прошедшее наше по-прежнему здесь.

Да и времени нет — только стрекот и есть.

 

И твой голос веселый приносит рекой.

И широкий простор. И бескрайний покой.

 

Ксения Фокина

 

ГОЛУБЯТНИК

 

Трость — как верная подруга:

С ней по жизни шаг ровней.

Было это в детстве глупом —

Поневоле стал мудрей.

 

Помню зиму и салазки!

Пацаны мы, что с нас взять!

Как на тройках, нам на санках

В снег с разгона бы нырять!

 

Раз — ватага вниз с оврага,

Два — за нею поспевать!

Надо ж мне к тому парняге

Прям под санки подскакать…

 

Помню только скрежет дикий

Да спокойный проблеск звезд.

В тело въелись остры пики.

Кто-то в дом меня отнес…

 

Наложили гипса столько,

Что казалось — весь застыл.

Наважденье для ребенка,

Долго в школу не ходил…

 

Кости все срослись как надо,

Только вывернулась жизнь!

У судьбы под камнепадом

Крепко в трость свою вцепись!

 

А теперь вот голубятню

Срезали, как пару ног!

Утомил старик вас байкой?!

Ну, пойдем домой, сынок.

 

Павел Щербаков

 

* * *

Душа моя — пещеристые скалы,

Душа моя — песчаные обрывы,

В которых ласточки береговые

Приют себе на лето отыскали.

 

И если вдруг ты взгляд мой обнаружишь

Холодным и слегка печальным, словно

Я что-то силюсь вспомнить, не тревожься,

Не я, не я в тебя смотрю, а птицы.

 

* * *

В веке, в сущности, безликом,

Мною ценится прохлада.

Квас овсяный с базиликом —

Вот и все, что мне здесь надо.

 

В полдень жаркий — и у моря —

Выпить кружечку-другую,

Ни о чем ни с кем не споря,

Принимая жизнь любую.

 

* * *

Как удивительно в паузах

Воздух поет за него.

Владимир Соколов

 

Подобно небо витражу.

Звучит мотив мелодии любимой.

За ласточкой в окно слежу,

За линией почти неуловимой

Ее полета. Двор наш пуст,

И ласточка одна весь день летает,

И музыка старинных люстр

На виражи ей будто отвечает.

И все сливается в одно:

Случайная вода на хризантеме,

Косые тени, и окно,

И ласточка, парящая над всеми.