Тобольский кудесник
- 03.04.2026
6 марта 1815 года в Тобольской губернии в семействе чиновника, почти не бравшего взяток, родился Петр Ершов — тот самый автор «Конька-горбунка». Но это не единственное, чем он славен.
Студенческие стихи
Профессор Петр Плетнев однажды весной (дело было в 1834 году) начал лекцию с этих никому еще неизвестных стихов:
В долгом времени аль вскоре
Приключилося им горе:
Кто-то в поле стал ходить
И пшеницу шевелить…
Как это просто, обаятельно — и как это захватывает! А потом в аудитории поднялся круглолицый молодой человек — девятнадцатилетний Петр Ершов. И студенты немедленно вперились в автора новой литературной сенсации, который мало чем от них отличался. Он тоже учился в Петербургском университете, тоже скучал на лекциях. Но не дремал, а сочинял свою сказку под впечатлением «Сказки о царе Салтане».
Впрочем, Ершов хотел представить «Конька-Горбунка» не вполне литературной сказкой: дескать, он просто обработал и записал то, что слышал от сказителя. Народными сказками он крепко увлекся подростком, в Тобольской гимназии, в которой потом учительствовал. Бойко рифмовал — и быстро пришел к идее соединить в стихах несколько сказочных сюжетов. Чтобы получился целый мир — такой, как у Пушкина в «Руслане и Людмиле», но более «доморощенный». Плетнев познакомил с этой сказкой Пушкина, устроил первую публикацию отрывка в «Библиотеке для чтения», без него не состоялось бы и первое отдельное издание — смирдинское.
Наглядна поколенческая разница между Пушкиным и Ершовым. Молодой автор не способен был понимать Пушкина, общаться на равных, обмениваясь намеками и остротами. Он то робел, то настораживался. Сохранились ершовские воспоминания: «Я бывал у него, если вытащат к нему. Я был страшно обидчив. Мне все казалось, что надо мной он смеется, например: раз я сказал, что предпочитаю свою родину (для жительства). Он и говорит: “Да вам нельзя не любить Сибири — во-первых, это ваша родина, во-вторых, — это страна умных людей”. Мне показалось, что он смеется. Потом уже я понял, что он о декабристах напоминает».
Пушкин, по-видимому, начертал первые четыре строки поэмы:
За горами, за лесами,
За широкими морями,
Против неба — на земле
Жил старик в одном селе.
Не на небе, на земле!
В 1850-е годы Ершов подправил поэму, когда готовил ее к очередному изданию после многолетнего запрета. Принято считать, что подпортил, ввел искусственные просторечия. Новый вариант стал каноническим, его с тех пор переиздают регулярно. Некоторые нововведения 1856-го косноязычны, попадаются и удачи. Но правка в третьей строке, кажется, принципиальная. Он не побоялся изменить пушкинскую редакцию: «Не на небе — на земле». Оно и звучит по-земному и для Ершова многозначительно. Небожителем он не стал, над неурядицами не возвысился, но сохранил свое — нутряное, земное. Потому и нынче Петр Ершов — среди нас. Легкий, остроумный рассказчик. И до сих пор в детских библиотеках мы встречаем зачитанные, даже изрисованные книжки про Горбунка — между прочим, и новейшие издания имеются. Замечательная, одна из лучших у Ершова строчек — «Не на небе — на земле». Есть в этом гордость человека, который не стремится в святые.
Он, пожалуй, первый великий сибиряк в русской поэзии. Такого из истории не вычеркнешь. О родной Сибири рассказывал громко, хотя в главной своей сказке обратился к старорусскому фольклору, который корнями уходит в те времена, когда русские еще не обжили Сибирь.
Однажды в Тобольск приехали знатные путешественники — наследник престола Александр Николаевич с Василием Андреевичем Жуковским. Ершов преподнес цесаревичу оду и получил от него в подарок золотые часы. Ермака поэты к тому времени воспевали уже полвека, но Сибирь считали тогда не столько страной чудес, сколько местом ссылки. Свой край Ершов, к ужасу сентиментального Жуковского, любил и в других краях не прижился. И Василий Андреевич вздохнул: «Как такой человек мог оказаться в Сибири!» Этот день стал гимназическим праздником: как-никак, до юного Александра представители царской фамилии не посещали Тобольск.
Спор о конокрадстве
Нам не отмахнуться от многолетней дискуссии об авторстве «Конька-Горбунка». Главный довод против Ершова — обидный для поэта и, на мой взгляд, несправедливый. Ценители поэзии не верят, что столь посредственный стихотворец мог создать шедевр… «Не мог 18-летний студент, стихов до того не писавший (в лучшем случае написавший несколько откровенно слабых стихотворений), сразу написать гениальную сказку. К тому же придется признать, что 18-летний Ершов был много гениальнее 18-летнего Пушкина, которому в таком возрасте такую сказку написать и не снилось. И куда делся талант? В остальных стихах Ершова нет ни одной талантливой строчки», — рассуждает В.А. Козаровецкий, один из наиболее энергичных и даровитых сторонников «пушкинской» версии. Если это мистификация — то небывалая, гениальная. Потому что и через 180 лет доводов в пользу Ершова больше… Филологи, как правило, не относятся к этим изысканиям всерьез. Но сам спор о Ершове плодотворен: в азарте исследователи наталкиваются на открытия, это иногда помогает.
Между тем в сказке есть и не слишком глубоко зашифрованный автограф автора — рассказ о лихом Ерше. Таким Петр Павлович был смолоду:
Только ёрш один из нас
Совершил бы твой приказ:
Он по всем морям гуляет,
Так уж, верно, перстень знает…
Игру с фамилией автора разгадывают даже дети. Таким вертлявым Ершом он был в молодые годы, пока уход близких, любимых людей не вогнал поэта в состояние «страшной хандры». Вспоминается тут и старорусская повесть о Ерше Ершовиче — «о щетине и ябеднике, о воре и разбойнике, о лихом человеке, как с ним тягалися рыбы лещ да головль».
Герои Ершова — не пейзане с фарфоровых тарелочек. Он показывает крестьян, которые думают о выплате оброка, трудятся, ловчат. Мужик у Ершова посрамил царя — эдакого комического деспота. Иванушку читатели (в первую очередь — дети) сразу встречают как родного. Нет сомнений, что он выражает одну из граней «русской мечты». У этой мечты есть ниспровергатели. Вот, мол, какой ленивый народишко: в героях у него дураки и емели, которые за здорово живешь получают богатство и полцарства. Ну во-первых, похожие герои есть в любом фольклоре — например, у немцев с их «протестантской этикой». Но главное — приглядимся, почему Иванушка побеждает. Почему волшебный помощник верен Ивану-дураку? Не просто так Иванушке привалило счастье. Кобылица награждает его за честность и простодушие! Ершовская поэтическая речь легко переваривает прибаутки — без погони за оригинальными рифмами и плавной напевностью. В «Горбунке» нет пушкинского романтизма, сказочная фантастика преподносится запросто — как в пересудах на завалинке. Когда в сказке есть простодушие и непринужденность — это полдела. Необходима соль, чтобы строки оставались в памяти, становились крылатыми. И многие репризы «Горбунка» мы помним с детства:
Царь велел себя раздеть,
Два раза перекрестился, —
Бух в котел — и там сварился!
В народном стиле
В простонародном духе к тому времени писали многие (точнее — пытались писать): и Александр Радищев, и Николай Каразмин, и Алексей Мерзляков, и Василий Жуковский. Получалось только у Пушкина. Но у Ершова совсем не было натужной литературности, прихотливые и поэтичные деревенские обороты льются свободно. Пушкину приписывают высказывание: «Ершов владеет стихом точно своим крепостным мужиком». Сразу и не определишь, что эту сказку писал дворянин из непоротого франкоговорящего поколения.
Сам Ершов упрямо повторял, что только обработал и записал народную сказку. Правда, Белинский невысоко оценил мастерство сказочника: он не любил фольклорные стилизации и считал, что и у самого Пушкина непременно «из-за зипуна виднеется фрак». Ершовскую сказку он наградил таким вердиктом: «Не имеет не только никакого художественного достоинства, но даже и достоинства забавного фарса. Говорят, что г. Ершов молодой человек с талантом; не думаю, ибо истинный талант начинает не с попыток и подделок, а с созданий, часто нелепых и чудовищных, но всегда пламенных и, в особенности, свободных от всякой стеснительной системы или заранее предположенной цели». Недооценил. Не разглядел Виссарион и столь ценимого им демократизма: Ершов не терпел сословного снобизма, сатирический образ родовитого спальника — один из самых неприятных в русской литературе — тому порука.
Почему насторожилась цензура?
В 1843 году «слишком чопорная» цензура запретила сказку. Всяческой крамолы для ханжеского взгляда там немало. К чудесам и колдовству в православном царстве-государстве всегда относились с долей сомнения. Нового переиздания пришлось ждать долго: тринадцать лет. Слава «Конька» от этого только выросла, хотя иногда казалось, что его подзабывают. А дерзкого в «Горбунке» и впрямь хватает. Там можно разглядеть и намеки на декабристов, и язвительные упреки императору, который, как «кит державный», всех держит в глотке. Да и царь у Ершова получился не слишком умный, зато вероломный и сластолюбивый, да еще и скорый на жестокую расправу («Прикажу тебя пытать, по кусочкам разрывать…»). В 1840-е так представлять монархов не дозволялось. Но острые подтексты придают азарта автору, без них и сказка не сказка.
Подражания ершовской сказке стали появляться в середине XIX века и отзывались даже в поэмах о злоключениях Горбачева — помните, ходили такие вирши «в списках»: «Горбачев проснулся рано, встал ускоренно с дивана…»?
Тобольский просветитель
О Ершове иногда говорят с грустью: рожден великим сказочником, показал удивительный дар в «Коньке», но не сумел прислушаться к самому себе, не стал разрабатывать золотую жилу. Так и остался автором одного популярнейшего произведения. Он посвятил себя Сибири, родному Тобольску. Именно там, до путешествия в столицы, он когда-то подслушал народные сказки, песни о Стеньке Разине и Пугачеве — из них и появился «Конек». А теперь он понимал, что образованные люди нужны в Тобольске. Он, талантливый выпускник философско-юридического факультета Санкт-Петербургского университета, стал директором гимназии, в которой, между прочим, учился Менделеев.
Русский штык
Но он остался и поэтом. И — не автором одного великого произведения, как Грибоедов, другие опусы которого бледноваты по сравнению с «Горем». У Ершова есть в запасе, например, «Русский штык» — бодрый по-суворовски:
Лей полнее, лей смелее
И по-русски — духом, вмиг!
Пьем за то, что всех милее,
Пьем за крепкий русский штык!
Пьем — и весело, по-братски
Прокричим обычный крик:
«Здравствуй, наш товарищ хватский!
Здравствуй, крепкий русский штык!»
Прочь с косами! Прочь с буклями!
К черту пудреный парик!
Дай нам водки с сухарями,
Дай нам крепкий русский штык!
Что нам в пудре? Что в помаде?
Русский бабиться не свык;
Мы красивы, мы в наряде,
Если с нами русский штык!
И ведь написано лихо, по-хватски.
Ершов в лирическом ключе рассказал о непростой судьбине — личной и литературной:
Я счастлив был. Любовь вплела
В венок мой нити золотые,
И жизнь с поэзией слила
Свои движения живые.
Это — о временах появления «Конька», золотые годы поэтической молодости. И вдруг как будто темные силы взяли верх в страшной сказке:
Но вдруг вокруг меня завыла
Напастей буря, и с чела
Венок прекрасный сорвала
И цвет за цветом разронила.
Все, что любил, я схоронил
Во мраке двух родных могил…
Замыслы и подступы
Много лет он мечтал повторить успех «Конька». И замысел был — да не простой, а грандиозный, в десяти томах и в ста песнях. И подступы — в течение пятнадцати лет. Но… так мы и не получили «Ивана-царевича». От грандиозного прожекта остались небольшие отрывки.
Поэма «Сузге» — повесть в стихах из времен Ермака и хана Кучума — через год после гибели Пушкина вышла в «Современнике» и ничего не добавила к славе Ершова. И к образу Ермака он подступал не раз — и не без успеха. К тому же, отметим, что Ершов публиковался в лучших литературных изданиях того времени: в «Библиотеке для чтения» и «Современнике». Петербург не сразу позабыл его, когда Ершов вернулся в Тобольск — преподавать в альма-матер. Самоирония (которую можно рассмотреть и в «Коньке») не покинула его:
Не дивитеся, друзья,
Что так толст и весел я:
Это — плод моей борьбы
С лапой давящей судьбы;
На гнетущий жизни крест
Это — честный мой протест.
Конек для миллионов
В ХХ веке мощная советская государственная машина превратила сказку Ершова в достояние миллионов. Исправно выходили и массовые, и научно проработанные издания. Без казусов не обошлось: в 1930-е бдительные товарищи обратили внимание на сомнительный поворот: Иван — не просто крестьянский, а кулацкий сын. Стоит ли радоваться его сказочным успехам? Но никто к этим бдительным словам не прислушался. В каждой школьной библиотеке имелись книги Ершова и не лежали мертвым грузом. А какие художники открывали детям мир «Конька-Горбунка»: Милашевский, Кочергин, Сайфулин, Конашевич, Кокорин! Было и «экспериментальное» шестидесятническое издание с рисунками Андриевича и Маркевича. Горбунок появлялся на страницах «Веселых картинок» и на конвейерах игрушечных фабрик.
Многим запомнились мультипликационные образы героев Ершова. Есть два варианта этой рисованной сказки Ивана Иванова-Вано — 1947 и 1975 годов, оба угодили в немеркнущую классику — и не беда, если краски с годами тускнеют. Памятен и художественный фильм с Петром Алейниковым в главной роли — один из первых цветных. Эта картина скрасила советским детям страшное лето 41-го. Даже эстрадные шлягеры о ершовском Коньке случались.
Это даже не слава. Это какие-то чудеса.
Арсений Александрович Замостьянов родился в 1977 году в Москве. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Кандидат филологических наук. Заместитель главного редактора журнала «Историк». Публиковался в «Литературной газете», различных литературно-художественных журналах. Автор ряда книг по истории России, биографий Александра Суворова, Гавриила Державина, фельдмаршала Румянцева. Лауреат XIII Международного Славянского литературного форума «Золотой Витязь» в номинации «Лучшая книга для детей и юношества». Член Союза писателей России. Живет в Москве.
