Песни проснувшихся птиц

Алексей Ряскин

 

ДОРОГА

 

Солнце вышло,

Не надев своей светлой облачной короны.

Оно смотрит вниз,

Сидя на своем небесном престоле.

А там внизу овраг, мельница,

и глупые коровы,

И старая дорога от стога сена

до пшеничного поля.

 

Дорога знает и смысл жизни,

и тайну смерти.

Она помнит обо всем:

И о том, что уже было,

И о том, что еще только будет.

И следы, которые на ней оставляли

И ангелы, и черти,

Дорога умело смешивает со следами,

Которые на ней оставляли люди.

 

Дорога равнодушно отпускает

Бегущие в прошлое дни,

Ведь ей известно,

Что жизнь обречена

на бесконечное кружение.

Дорога просто лежит и смотрит в небо,

Распахнувшееся над ней,

Она знает, что где-то там

Спрятано ее звездное отражение.

 

И если радугу можно сравнить с песней тихой,

Которая неспешно течет

Из небесных краев в края эти,

То дорогу можно сравнить с огромной книгой,

В которой можно прочесть обо всем,

Что есть на свете.

 

Ей кажется глупым людское желание

Уснуть и забыться,

Она смеется над человеком,

Бегущим то к веселью, то к боли.

Ведь дорога знает,

Какая бездна тайн может вдруг открыться,

Пока ты идешь по ней

От стога сена до пшеничного поля.

 

* * *

Я гуляю меж яблонь, разбуженных Маем,

Под счастливые песни проснувшихся птиц.

Я чего-то ищу, но чего — я не знаю,

Молодую листву прогоняя с ресниц.

 

А в саду тишина… Так и тянет раздеться,

Сбросить обувь — и вдаль, по траве босиком.

Все точь-в-точь как тогда, где-то там, в моем детстве,

Когда был этот сад для меня словно дом.

 

Когда были деревья большими-большими

И трава доходила почти до плеча,

Когда жизнь наполнялась одной только Жизнью

И от счастья была как чугун горяча.

 

Может, это ищу я, гуляя по саду, —

Потаенную дверь, за которой тот мир?

Мир добра как единственной жизненной правды,

Мир чудес с опьяненными счастьем детьми.

 

Заглянуть за ту дверь бы хотя б на мгновенье,

Посмотреть на того, кем я был в восемь лет,

На старух, у которых сидел на коленях,

Провожая закат и встречая рассвет.

 

Я гуляю по саду, но нет этой двери —

Только ветки щекочут меня по плечу…

Может быть, это глупо, но я твердо верю:

Здесь та дверь, просто я ее плохо ищу.

 

Сергей Луценко

 

* * *

Тишина баюкает тропинку —

И тропинка дремлет между трав.

Зреет август, белую косынку

На макушку роще повязав.

 

Навалилось в полдень утомленье.

Иль в горячке лето обожгло?

Исцеленья жду — и утоленья,

Жить хочу — просторно и светло.

 

Проиграть могу ли эту битву?

Многое сегодня на кону…

Прочитаю милую молитву,

Не спугнув колдунью-тишину,

 

И пойду тянуть свою тропинку,

То помин справляя, то почин, —

И поправлю белую косынку,

Дотянувшись до родных вершин…

 

* * *

Мне поклонился богомол,

И я в ответ — ему.

Природа, здравствуй! Я пришел.

Не прогоняй во тьму…

 

Прости, что редок мой приход,

Что мало я постиг

Таинственность лесов и вод

Божественных твоих.

 

Мне близок звезд несметный рой,

Близка земли страда…

Хотя б немного приоткрой

Мне мудрости врата!

 

Кинь на язык мне мед и соль,

На сердце — свет и дым…

Прилежным, чутким быть дозволь

Учеником твоим!

 

Склонюсь — былинки не губя,

К любой прильну тропе.

Дай в слове выразить тебя

И вечно быть в тебе!

 

Екатерина Макушина

 

* * *

Подкати к оврагу санки.

Сядем вместе — и вперед.

Сквозь пушистую обманку

Еле виден тонкий лед.

 

Долю грозную пророчат

Черной стужи миражи.

Гуще тучи, дни короче…

Ты держи меня, держи.

 

Шалость лучшая на свете —

Капюшон смахнуть с лица

И лететь навстречу ветру

По дороге без конца.

 

СТУДЕНТКА

 

Невинно и неприкаянно

Блуждает солнце по кодексу.

Хочу прикинуться каменной,

Как те героини комикса.

 

Да просто нынче не в голосе:

Рубашкой выпала карта.

Опять распушили волосы

Девчонки за первой партой.

 

Смеется апрель-волшебник:

Не верьте календарю…

Мне надо смотреть в учебник,

А я на тебя смотрю.

 

Эльвира Пархоц

 

ТРИДЦАТЬ ЛЕТ НА ПЕЧИ

 

Мы не виделись тридцать лет

И три года. Лежу на печи.

Ходит кот за окном —

Старый, дымчатый ветер.

Да еще хорохорятся девки:

Понавесили красные бусы…

А приедет по осени свашка

Золотистые косы и рвать и метать —

Будут плакать.

Мы не виделись тридцать лет.

Ни вестей от тебя, ни предвестий.

Окунает в кадушку луна

Кружевной, шитый пылью рукав.

Кличет в поле сверчок придорожный.

Мне б уснуть… С косогора звезда

Покатилась в ольховые яры…

Тихо! — слышу — идут:

По каменьям — клюка,

Как по сердцу — слова,

Первый дождь по стеклу,

За дверное кольцо

Ухватила рука,

Заходите, раз так, —

То калики идут

Перехожие.

— Нелегка нам дорога легла.

Дай воды. Дай колодезной,

той.

— Из колодезя рада бы — я

Тридцать лет неходячая.

— Встань.

Свесив ноги с печи, —

По дощатому полу,

Босиком — по двору

Да по мокрым бурьянам;

Ржавый ворот скрипит–

Потянуло ведро,

Будто рыба за леску,

За цепь.

— Выпей ты. Мы — потом.

Сила полынной земли

В этой стозвонной воде.

Горечь сожженных сел

Да переливчатость песен,

Холод булатных небес.

Хлынула в душу,

Вымыла боли,

Вынесла старый сор…

— Землю не перевернешь.

Хватит полсилы с лихвой.

Пой да гуляй — не пей,

Будет и твой

Бой.

…………………………..

Солнце-хозяюшка

В желтых лаптях

Ходит, сметает

Рассветные сны.

То ли привиделись,

То ли взаправду —

Стынут следы

Перехожих калик.

 

Осторожно слезаю с печи.

Шаг, другой…

Опершись о просевшую раму —

На пороге,

где ветра вволю,

Стала прямо.

До самых зорь

Размотался клубок дороги.

 

…Завивается посвист над полем.

Алый конь у заката ходит.

Как поймаю его — так поеду,

Разузнаю, чья в поле трель.

 

Мы не виделись тридцать лет.

Ты узнаешь меня теперь?

 

ЛУГОВОЕ ОКНО

 

Не носить из избы

сор,

Пусть он копится до потолка,

А соседям в лицо

лгать,

Добела подметая двор.

 

Ты ушла в ветровую синь,

Но в проеме встаешь, как вор, —

Сгинь, пожалуйста, мглою схлынь,

Луговая моя

хворь.

 

Я устал за тобой — вплавь

Сквозь холодную ряску звезд,

Где белесый Калинов мост

Протянулся из сна в явь.

 

Мне барахтаться у берегов,

Нахлебавшись дневных тревог…

Обомшелый буек луны

Затерялся в волнах льняных.

 

…Не ношу из избы

сор.

Пыльный луч в пустоте окна

Чуть колышется, точно ткань.

А на ней — луговой узор.

 

Екатерина Стрельникова

 

РОДИНА — ЭТО ЧТО?

 

стены, которые были тебя родней.

лампа лица, от которого шло тепло.

белый маяк на дороге морских коней.

что-то, что за ребром моим залегло.

 

стены глядят колюче и бьют штыком.

лица не смотрят, чуже вмерзая в лед.

лошадь слепая, я тонко машу хвостом

прежде, чем осторожно шагнуть вперед.

 

Родина есть большая, а есть — малютка:

шарфик, у шеи скроющий наготу.

больно все время наощупь идти и чутко

чувствовать только грустную темноту.

 

* * *

В страшных ночных кошмарах краснеют звезды.

Я просыпаюсь с криком в тугом бреду.

Кажется: очень ласково, очень просто —

«Катя» — меня позвали, и я иду.

 

Ненасыщённость именем — самый ржавый

Нож через горло: внутрь и поперек.

Я его не услышу, и вся держава

Тоже его не слышит за громом ног.

 

Им отзовутся травы в тиши качаний —

И перельются тоненькие ручьи.

Морок чужеголосий и умолчаний

Все растворяет в солнечные лучи.

 

Вздох, перекат от горла глухого звука

Тихой стрелой — до кончика языка.

Кажется, я взяла бы любую руку,

Если бы протянулась ко мне рука.

 

Дарья Князева

 

ПЕРВЫЙ

 

Пока он выходил на свой невозможный взлет,

женщины сонно развешивали белье,

в звонкую синь, наполненную до краев,

из-под руки глядели.

Ничто не предвещало ни радости, ни беды

посреди недели.

И никто не думал о нем,

не знал о нем.

 

А когда, возвратившись из мертвенной темноты,

полубогом ступил на твердь литосферной плиты,

две нездешние сапфировые звезды

из-под смуглого лба горели.

И его, сопричастного чуду и высоте,

принимали в объятья ликующие сыны

по широкой суше раскинувшейся страны

и всей планеты.

 

Он был первым.

Навсегда первым

измочаленным вымпелом веры в великий ход

за пределы озоновой толщи, сквозь вышний свод

к никому не ясной, но сокровенной цели.

 

А сам он всего-то еще раз хотел туда,

где лаковый бок затягивает вода,

а черный проем заполняет густая россыпь —

в его космос.

 

* * *

Так медом недозрелый чернослив

в вечернем полумраке поливая,

болеть воспоминанием трамвая,

какого след десятки лет простыл.

И разобрали рельсы. И раздали

не по размеру платья, свитера.

Я вырастаю из себя и исчезаю,

заглядывая в дальнее вчера,

в медвяные такие вечера.

 

Там счастье — меж высоких фонарей,

где синее разбавлено пунцовым,

а «папа» не звучит еще отцово

и «мама» — обреченно, как теперь.

Или цедить сквозь грушевую крону

текущее по небу молоко,

в нем бусинки мерцают и не тонут

разбросанных в прорехах огоньков.

Нетленно лето и компот фруктов.

 

И я смотрю внимательно туда:

в замшелое бессрочное тогда,

что ныне, присно и вовеки будет.

В меня оттуда смотрит человек,

наивный незнакомый человек,

что верил в наилучшую из судеб.

 

Ему ложились в ноги чудеса,

хотелось изучать и осязать,

худое таяло, а лучшее сияло.

Но где-то состоялся перелом,

и смутное бесцветное «потом»

разбухло в непроглядную усталость.

 

Так павшим в Лету имя легион:

прозрачноглазым, вечным, золотым,

густы их чащи, реки глубоки,

и солнце светит с четырех сторон.

 

То были окончательно не мы,

но ясные стремительные сны

о том, как дети в мир вовлечены,

стихийно влюблены.

В осипший ветер, в сломанный забор,

в осенний неприкаянный простор…

И присно, и вовеки, до сих пор.

 

Ольга Булахтина

 

* * *

Мальчик синими глазами

Смотрит на меня сквозь время

И с полуулыбкой тает

В шумных школьных коридорах.

Он о будущем мечтает.

Только скоро, скоро, скоро

Будем мы уже не теми,

Все иначе будет с нами.

 

Крепит дедушка скворечник

Высоко — достать лишь птицам.

И мы с братом наблюдаем

За скворцами в небе чистом.

Мы, конечно, с детства знаем:

Дедушка разбил фашистов,

И война не повторится.

Зло истреблено навечно.

 

День Победы. Праздник в школе.

Класс читает письма с фронта.

Как и зрители, мы тоже

Слезы сдерживать не можем.

Все, конечно же, о прошлом.

Мир приветлив и надежен…

………………………………….

Скоро слово «похоронка»

Напоится свежей болью.

Все опять в бою решится.

Лишь бы Бог остался с нами!

Из Европы выползают

Те, кого мы пожалели.

Снова, снова воскресают

Силы предков в новом теле.

Мальчик с синими глазами

Скоро победит фашистов.

 

ПОБЕДИТЕЛЮ

 

Памяти липчанина

Никиты Васильевича Панченко,

погибшего в ходе СВО 1 апреля 2024 г.

Награжден орденом Мужества посмертно.

 

Когда-нибудь меня ты позовешь,

Когда сойдутся полночь и рассвет.

Веселым взглядом синим обожжешь

И, улыбаясь, скажешь: «Ну привет».

 

«Ну где ты был? — скажу тебе. — Прости,

Что я не знала… Столько лет молчал!»

И, пятна крови пряча на груди,

Ответишь ты серьезно: «Побеждал».

 

«Ну где ты был?! Откуда ты пришел? —

Спрошу тебя. — Там не видать ни зги!

Ты насовсем? С тобой все хорошо?»

А ты ответишь тихо: «Я погиб…»

 

Я закричу: «Ну что ты говоришь?!

Ведь мама плачет, ждет тебя домой!»

И, просыпаясь, я услышу лишь:

«Зачем? Ведь я же рядом. Я живой…»

 

Когда-нибудь в неведомом краю

Дождешься тех, кто помнит и любил.

Ты смерть не звал, но, встретившись в бою,

Ты победил ее. Ты победил.

 

Татьяна Ланина

 

* * *

Неспешные тянулись облака

К восточной стороне от косогора.

Как кружева с полотен рушника,

Из камня стены белого собора

 

Склонялся к вечеру тягучий летний день,

Жара сникала к сумеркам стыдливо,

Со всей округи — с сел и деревень —

Стекались к храму люди сиротливо.

 

Мне нравилось в такие дни мечтать

О чем-то бесконечном и высоком,

Любить весь мир и вместе с ним страдать.

Быть русской — и, наверно, одинокой.

 

ТЫ СИЛЬНАЯ

 

Душа ничего и не хочет,

Затворная стала, ссыльная.

Читай, говорят, между строчек:

Ты сильная.

 

Вдохнуть бы жизни глоточек —

Не робот я и не двужильная.

Читай, говорят, между строчек:

Ты сильная.

 

А замкнутый круг порочен.

И безысходность могильная…

Читай же, читай между строчек:

Ты сильная.

 

Внутри стал родным холодочек,

Как камера морозильная.

Но эхом летит между строчек:

Ты сильная.

 

Дорога моя вся из кочек,

Бескрайняя, серая, пыльная.

А где-то в тиши между строчек:

«Ты сильная».