«Писать надо не талантом, а человечностью…»

Андрей Платонов, одна из самых значительных фигур русской литературы XX столетия, известен не только своими художественными произведениями, но и литературной критикой. Его работы, включая критическую прозу, отличаются глубоким философским содержанием, актуальностью поднимаемых вопросов и уникальным стилем.

Деятельность Андрея Платонова как литературного критика остается малоизученным аспектом его наследия, несмотря на значимость взглядов писателя на литературный процесс XX века. Исследование его критических текстов позволяет глубже понять взаимосвязь между человеком, обществом и окружающим миром, понять не только его прозу и поэзию, но и эпоху, в которую он жил.

Андрей Платонович Платонов (настоящая фамилия Климентов) родился 20 августа (по уточненный данным, представленным известным исследователем его творчества, воронежским литературоведом О. Г. Ласунским, 16 августа) 1899 го­да в версте от Воронежа, в Ямской слободе. Сегодня это самый центр большого города, район площади Застава. Он был из рабочей семьи, а сформировался как писатель и критик в условиях революционных преобразований. Опыт инженера и журналиста повлиял на его взгляды на литературу.

Первые десять лет после революции были для А. Платонова очень плодотворными. Он увлекся проблемами философии и политики, интересовался теорией и историей искусств, писал прозу и стихи, публицистику, литературную критику. И в то же время не оставлял своей основной работы инженера-мелиоратора: занимался мелиорацией земель, агитировал крестьян вступать в кооперативы и товарищества.

Его статьи, рассказы и стихи печатались в самых разных изданиях. Больше всего, конечно, в воронежских: в газетах «Воронежская коммуна», «Красная деревня», «Огни», в краснодарской газете «Красное знамя», во фронтовой «Красный воин», в журналах «Железный путь», «Красный луч», «Искусство и театр», «Советский строитель», в альманахах «Зори», «Путь коммунизма», в центральных журналах «Кузница», «Красная нива», «Октябрь мысли», «Пламя»…

После освобождения Воронежа от деникинских войск Платонов продолжил учебу в политехникуме и одновременно активно занимался литературной деятельностью. До 1921 года возглавлял научный, крестьянский и литературный отделы в газетах «Красная деревня», «Воронежская коммуна», «Наша газета», активно выступал в печати, интересовался социально-философскими проблемами, участвовал в спорах о дальнейших путях нового общества и его культуры.

И тем не менее, несмотря на такое активное начало, писательская судьба Андрея Платонова сложилась непросто. Переломным моментом, после которого началась травля писателя со стороны власти, стал его конфликт с официальной советской критикой в связи с публикацией повести «Усомнившийся Макар» (1929).

Повесть вышла в журнале «Октябрь» (№ 9, 1929) и сразу вызвала резкую реакцию официозной критики. В произведении увидели в опасную сатиру на советскую систему, хотя формально Платонов был лоялен к советской власти и всячески это подчеркивал, в своих произведениях в том числе. Но писателя обвинили в искажении образа пролетариата.

С 1929 года Платонова перестали печатать (в 1931–1934 годы — почти полное молчание). Его главные книги («Котлован», «Чевенгур») выйдут только после смерти Сталина. Даже когда его произведения публиковались, их калечили правками (например, повесть «Впрок» была изуродована после статьи Сталина «Об одной драконовской статье», 1931). А. Платонов был вынужен принять навязанные ему правила, в 1930-е пытался писать «более советские» вещи (например, «Счастливая Москва»), но и их не пропускали.

В 1930-е его фактически изгоняют из литературного процесса, хотя формально не запрещают. Чтобы выжить, Платонов пишет «в стол» или работает над «безопасными» темами (например, военная проза в 1940-х). Тогда же он обращается к критическому жанру.

На творчество Андрея Платонова как критика большое влияние оказала русская философская традиция. Он глубоко проникся идей философа Н. Федорова о воскрешении и преображении мира, творчески переосмысливал марксистскую философию. Православная эсхатология (особенно в концепции страдания) тоже его интересовала, это заметно по статьям о Ф.М. Достоевском.

Произведения Достоевского с вниманием к «подпольному человеку» дали толчок Платонову к переосмыслению достижений русской классики, что потом проявится в его критических работах. Он быстро усвоил авангардные художественные методы 1920-х годов, что привело к созданию уникального языка, отражающего «косноязычие» революционной эпохи.

Критика Платонова основана на его философских взглядах, на идее «общего дела» Н. Федорова (преодоление смерти через коллективный труд), вере в технический прогресс (но сомнение в его безусловной пользе), на ярко выраженной антибуржуазности, которая сочеталась с критикой революционного насилия (например, в статье «О первой социалистической трагедии» он пишет о трагизме революции, что противоречило официальному оптимизму).

Платонов не был ни ортодоксальным марксистом, ни последователем Федорова — он использовал их идеи как линзу, через которую рассматривал трагедию советского эксперимента. Его критика — это не отрицание, а доведение утопий до логического конца, где они разрушают сами себя. В этом смысле его метод ближе к Достоевскому (развенчание идей через их крайние проявления) и Кафке (абсурд как следствие тотальных систем), чем к прямому философскому диспуту.

Критическая проза — это литературный жанр, который сочетает художественное повествование с элементами социальной, политической или философской критики. Она направлена на осмысление общественных проблем и человеческой природы. Для критической прозы характерны острота социальной проблематики, глубокий психологизм, использование аллегорий и символов, философская рефлексия. Словом, все те качества, которыми в полной мере обладала художественная проза Платонова.

А. Платонов начал заниматься литературной критикой в 1920-е годы в Воронеже. Он активно участвовал в местных журналистских и писательских объединениях, публиковал статьи в «Воронежской коммуне» и даже редактировал газету «Красная деревня». Однако с середины 1920-х его критика почти не печаталась, хотя в архивах сохранились черновики, показывающие интерес писателя к литературным спорам того времени.

В 1930–1940-е годы писательская критика в СССР превратилась в инструмент идеологического контроля. В отличие от XIX века, когда критика анализировала литературу, теперь она диктовала писателям, о чем и как писать. Тех, кто не вписывался в рамки, объявляли «чуждыми» — как самого Платонова. «Не укладывавшиеся в нужную концепцию факты реальной жизни объявлялись нетипичными, а писатели, положившие их в основу своих произведений, клеветниками, или, как А. Платонов, чуждыми “пролетарской революции никак не меньше, чем прямая контрреволюция” (Л. Авербах)».1

Таким образом, Платонову в 30-е годы пришлось бороться за гуманистическое понимание критики, и понятно, что бой этот, проигранный и его предшественниками, был безнадежным в этот период русской истории.

Критическая проза Платонова представляет собой уникальное явление в русской литературе. Его произведения сочетают глубокий психологизм, философскую рефлексию и острую социальную критику. Платоновский герой — это человек, ищущий смысл в мире, полном противоречий.

«Резкие отрицательные отзывы в печати, которыми сопровождалась проза Платонова, поставили его перед необходимостью объясниться с читателем напрямую, без посредничества критики, и в открытой публицистической форме высказать свои взгляды на сущность и назначение литературы в общественной жизни»2, — утверждает В.В. Васильев.

Во второй половине 1930-х годов Платонов был активен не столько как прозаик, сколько как критик и публицист. Платонов-критик почти совсем неизвестен современному читателю. Статьи и рецензии писателя публиковались в периодике, но кто, кроме специалистов-литературоведов, перечитывает старые газеты и журналы? Однако дело не только в этом. Платонов очень часто, особенно в тридцатые годы, выступал под псевдонимами, которые не раскрываются даже в самых авторитетных справочных изданиях.

Так он сумел выразить свое отношение к Пушкину и послепушкинской классике (Лермонтов, Гоголь, Салтыков-Щедрин, Л. Толстой, Достоевский, Короленко и другие), к советской литературе (Горький, Маяковский, Н. Островский, Пришвин, Бажов, Ахматова, Паустовский и другие) и современным ему западным писателям (Хемингуэй, Олдингтон, Чапек, Джойс, Пруст и другие).

Критика для Платонова — не второстепенная деятельность, а часть его художественного метода. В 1930-е годы, когда художественная проза Платонова подвергалась жесточайшим гонениям, его деятельность как литературного критика приобрела особое значение, став своеобразной «легальной» формой продолжения его интеллектуальных и творческих поисков. Эта часть его наследия до сих пор остается менее изученной, но не менее важной для понимания его эстетической и философской позиции.

После разгрома «Усомнившегося Макара» (1929) и последовавшего фактического запрета на публикацию художественных произведений, литературно-критическая деятельность стала для Платонова единственной возможностью легального литературного существования, способом сохранить связь с литературным процессом, формой «зашифрованного» высказывания (через анализ других авторов он мог проводить собственные идеи). В своих критических работах Платонов развивал принципы, которые не мог открыто выражать в художественной прозе. Он защищал «неудобных» авторов — Бабеля, Заболоцкого, Пастернака в период их травли, анализировал творчество «опальных» классиков (особенно Достоевского).

Методы критики А. Платонова — между анализом и исповедью. Платонов-критик сохраняет особенности своего стиля. Это философская глубина даже в рецензиях на второстепенные произведения, личностный тон, превращающий критику в лирический дневник, парадоксальность суждений, разрушающая штампы. Характерный пример — его статья о Пушкине («Пушкин — наш товарищ», 1937), где под видом канонической темы он развивает собственные мысли о природе творчества.

Парадокс платоновской критики заключается в том, что при внешней лояльности (необходимой для публикации) его критические работы подрывали основы соцреализма изнутри, создавали альтернативную эстетическую программу, сохраняли традицию свободной мысли. Особенно показательны его статьи о детской литературе, где под видом рекомендаций он формулировал принципы подлинного искусства.

Критическая проза Платонова 1930-х — это вынужденная, но содержательная маска, продолжение главных тем его творчества в новых условиях, важная часть русской литературной критики XX века. Именно поэтому его критические тексты сегодня читаются как тайный манифест подавленного, но не сломленного художника, как альтернативная история советской литературы, как философское завещание писателя, сумевшего сохранить внутреннюю свободу в эпоху несвободы.

В своей критической статье «Фабрика литературы» Платонов анализирует, каким образом литература может быть использована как инструмент для манипуляции сознанием масс, и призывает к более осознанному и ответственному подходу к ее созданию и потреблению. В своей статье он ставит во главу угла вопрос о том, как литературные произведения влияют на моральное и интеллектуальное состояние общества. Он подчеркивает необходимость создания качественной литературы, способной вызывать рефлексию. Взаимодействие литературы и общества — вот основная проблема, стоящая перед критикой.3

Платонов придавал исключительное значение литературе в жизни русского общества. Он находил, что ни в одном из искусств не выразился столь ярко, полно и разносторонне русский национальный гений, как в литературе. И не зря планировал назвать свой сборник критических статей (1938) «Размышления читателя». Это название подчеркивало его связь с народом и стремление оценивать литературу с позиции народных интересов и потребностей.

Он действительно хотел говорить о книгах других писателей не как критик-профессионал, а просто как читатель. Ему казалось, что «литературная критика всегда немного кощунственное дело: она желает все поэтическое истолковать прозаически, вдохновенное — понять, чужой дар — использовать для обычной общей жизни».4

Платонов писал кратко, но емко — как и в художественной прозе. Однако его критика 1920-х годов стилистически отличалась от художественных произведений, следуя более традиционной манере. Да, критические статьи Платонова написаны другим языком, нежели его художественная проза, — правильным литературным языком, богатым и образным, но гибкость и подвижность его осталась той же, что и в художественных работах писателя. И она позволила ему легко раздвигать границы повествования и вводить в свой текст дополнительные смыслы, писать одновременно и о современных (в том числе зарубежных) авторах, и о ситуации в своей стране.

Такая тактика могла состоять в следующем: писатель заменял понятия политической реальности на ситуативные синонимы; немного сдвигал рецензируемый текст при пересказе; изменял значения общеупотребительных слов политического языка (по контексту); создавал разными способами «маскировочный» фон для выражения своих идей; адаптировал свои идеалы к распространенным тенденциям — чтобы все-таки сказать свое. При этом Платонов никогда не писал о себе — он писал о проблеме, которая у него могла быть такой же, как и у другого автора.

Статьи Платонова выпадают из общего русла как современной писателю, так и более поздней литературной критики. Хотя в отдельных случаях они и совпадают с написанным другими авторами, но в целом демонстрируют такую независимость от общепринятых суждений, что вызывают непонимание. А наиболее распространенное мнение о его критической прозе — недоумение: зачем Платонов ее писал? Очень частым было противопоставление литературно-критических статей писателя его художественному творчеству.

Иная точка зрения на статьи Платонова высказана исследователем литературной критики 1930-х годов В.В. Перхиным. Он не только не отделял критическую прозу писателя от его художественного творчества, но подчеркивал их связь: «…писатель размышляет в статьях о том же, что его волновало и в художественных произведениях».5

Платонов оценивал произведения с точки зрения их социальной значимости, глубины идей и художественного мастерства. Свои рецензии он обычно писал по одной и той же схеме — пересказывал содержание произведения, выделяя наиболее важные, c его точки зрения, моменты. Перхин назвал это «приемом парафраза» — «переакцентировки содержания путем пересказа».

Платонов-критик оценивал литературу по трем критериям: правдивость фактов, глубина философского смысла, национальная самобытность автора в эпоху перемен. Он принимал революцию, но считал главной задачей писателя предупреждать народ о потере культурной идентичности. «Рабочий человек, — говаривал Федор Федорович, — должен глубоко понимать, что ведер и паровозов можно наделать сколько угодно, а песню и волнение сделать нарочно нельзя. Песня дороже вещей, она человека к человеку приближает. А это трудней и нужнее всего».6 Сегодня это предостережение как никогда актуально и современно. В те годы такой взгляд расходился с официальной марксистской критикой.

Писателей он оценивал с точки зрения их понимания народа и точности отражения правды революционной жизни Его рецензии исполнены строгих, порой даже суровых нравственных требований, предъявляемых к писателю. Его критическая мысль постоянно нацелена на решение актуальных духовных проблем времени, он отдает предпочтение гражданско-этическим критериям перед эстетическими, демонстрируя отвращение к литературному гурманству и плоскому копированию.

Ему необходимо видеть, что «…тут пребывала некоторое время живая, кровно заинтересованная и горячая рука, работала личная страсть и имеется воля и цель живого человека. Взятое из людей и народа, я возвращаю им же, обкатав и обмакнув все это в себя самого. Ежели я имею запах — талант, а не вонь — чернильницу, меня будут есть и читать».7

Платонов не отрицал значимости для писателя ни беллетристического опыта, ни мастерства. Однако не считал задачей поэта научиться писать «лучше», то есть техничнее, Пушкина и, оценивая фразу в рецензируемом тексте, стремился понять социально-психологическую причину появления ее на свет.

Именно на уровне психологии творчества А. Платонов предстает перед нами исключительно проницательным и тонким критиком, четко и точно видящим за великолепной художественной формой ту грань, которая резко отделяет сладкий яд от истинного меда, по выражению В.В. Васильева, литературу нравственную от беллетристики развращающей. «Бывают произведения… которые действуют лишь на нервы, на впечатлительность, на сентиментальную способность читателя. Это не одно и то же, что действовать на сердце, на разум и на волю человека. Между тем и другим воздействием — большая разница…»8

Платонов видел в классике не только эстетическую ценность, но и актуальные социальные и философские идеи. Пожалуй, самая известное его критическое произведение, написанное в связи со столетием гибели А.С. Пушкина, это статья «Пушкин — наш товарищ».

Идеально объективный и гармоничный художник, в понимании А. Платонова, — Пушкин, «свет народа», универсальный гений, не оставивший без внимания ни одной стороны действительности. Платонов видел в Пушкине концентрированное выражение духовной силы народа и в этом повторяет Гоголя, сказавшего: «Пушкин есть явление чрезвычайное… это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится через двести лет».

«Писать надо не талантом, а «человечностью» — прямым чувством жизни», — писал Платонов. То есть так, как делал это Пушкин, писавший «легко», «бесподобно» именно в силу своего дара чувствовать пульс жизни. Пушкин перешел грань искусства и жизни, он оказался, как чувствовал Платонов, по ту сторону… «Искусство должно умереть — в том смысле, что его должно заменить нечто обыкновенное, человеческое…»9 Платонов стремился приобщиться к таинству пушкинского творчества. Известна та тщательность, с которой относился к работе с материалами А.С. Пушкин, его стремление докопаться до первоисточников. «Живи Пушкин теперь, его творчество стало бы источником всемирного социалистического вдохновения», — резюмировал автор в статье.10

Критическое отношение А. Платонова к литературе XIX века в значительной степени определяется распространенным в тот период взглядом на историческое развитие действительности, согласно которому подлинная история человечества начинается с зарождением и становлением рабочего класса. До этого «история существует лишь в свернутой, своей предыисторической форме», «словно ненастоящей», «в раздробленном виде и без общего ясного смыла». Поэтому и в статье о Достоевском А. Платонов не приводит серьезных аргументов в пользу собственных мыслей и ограничивается социологическими представлениями своего времени о Достоевском, как бы отлучая его от Пушкина. Платонов так и не смог преодолеть противоречивого отношения к Достоевскому.

Платонов, как и Достоевский, был гуманистом и искал нравственную истину, но отвергал его идею о двойственности человеческой природы. Он верил, что революция освободит человека от природных и исторических оков, пробудив в нем разумное и коммунистическое начало. Поэтому он резко спорил с мыслью Достоевского о том, что «с человеческой жизнью на земле ничего не выйдет».

В годы Великой Отечественной войны главные мысли Достоевского обретут для Платонова дополнительную жизнеспособность, актуальность и правоту. «Искусство, преодолев недостаток человеческого сердца, склонного к забвению, должно восстановить справедливость»,11 — запишет он в дневнике в 1943 году.

Художник и гражданин, наследовавший лучшие традиции русской классической литературы, Андрей Платонов в полной мере осознал опасность попытки поставить под сомнение исторические усилия целого века. В литературно-критических выступлениях Платонова, безусловно, отражались перипетии его писательской судьбы. Но он умел слушать окружающих и, когда чувствовал неправоту, не настаивал на своем из ложной принципиальности и был беспощадным по отношению к себе.

Оценки Платоновым классиков отражали его личный опыт и сомнения.

Платонов-критик интересовался разной литературой: от фольклора до современной прозы. Но главным для него всегда была связь литературы с реальной жизнью. Он писал о многих советских авторах (Горький, Маяковский, Паустовский и другие), а его статьи о классике тоже носили актуальный характер. Для Платонова критика была не просто анализом, а поиском правды и добра, где этика и эстетика неразделимы. Революция сформировала его как писателя, научив видеть в культуре социальные противоречия. В своих рецензиях Платонов часто критиковал поверхностность и конъюнктурность, призывая к глубокому осмыслению действительности.

Платонов считал, что советская литература, начавшаяся с Горького, должна была дать людям новое понимание мира — осознание народом смысла своей истории. Он твердо стоял на этом, иногда даже слишком прямолинейно. Например, слова о социализме как начале настоящей истории человечества он порой понимал чересчур буквально. Но тут важно учесть: Платонов, отстраненный от официальной литературы и печатавшийся под псевдонимом, не мог прямо спорить с культом Горького (особенно в годовщину его смерти). Поэтому он вынужденно называл его главным наследником Пушкина в XX веке.

Платонов считал: настоящий писатель должен раскрывать правду своего времени, но говорить о вечном. При этом он неслучайно цитирует нелестные слова Горького — это скрытая критика: «В статье о В.И. Ленине Горький пишет про свои настроения в 17–18-м гг.: «Я плохо верю в разум масс вообще, в разум же крестьянской массы — в особенности»12. Горький, как и Ницше, считал народ неразумным, а истинный разум видел только в «безумцах-мечтателях». Однако его личные взгляды привели к серьезным последствиям: они легли в основу обязательного для всех метода соцреализма в СССР.

Мнение свое по этому поводу Платонов высказал еще в статье «Великая глухая»: «Санкционировать же единственный метод (даже приблизительно правильный) — вредно, если не гибельно»13. Он заметил противоречие: Горький, «буревестник революции», после 1917 года не написал ни одного рассказа о ней, но и не осмелился, в отличие от Платонова, раскрыть правду о советской системе. Заключение статьи «Пушкин и Горький» ясно показывает критическое отношение Платонова к Горькому: «Но был ли Максим Горький писателем, равноценным Пушкину? Нет, еще не следует ставить творческим силам социализма никакого предельно совершенного образца, чтобы не связывать развитие этих сил».14

В период всеобщего преклонения перед Горьким, которого Бунин метко назвал «большим, но плоским талантом», Платонов сохранял трезвый взгляд. Для него Пушкин оставался вечным идеалом, а Горький — сковывающей силой.

Платонов видел задачу критика не в оценке писателей, а в глубоком понимании произведений и донесении этого понимания до читателей. Так поэтическое слово обретает народную силу — «и получается вдохновляющий, гигантский эффект поэзии». Платонов как критик умел слышать не только знаменитых писателей вроде Горького и Маяковского. Он отмечал природную простоту Паустовского, романтичный, но чуждый ему мир Грина, глубокую лиричность Ахматовой, которая могла «из личного житейского опыта создавать музыку поэзии, важную для всех»…

Платонов искал в советской литературе особого героя: не просто работника, а нравственно сильного человека. Такой герой должен понимать сложную связь природы и техники, ценить свободу общества, сохранять личную независимость, уважать других людей. И мы сегодня обязаны Андрею Платонову очень конкретным объяснением разницы в восприятии читателем романтического и реалистического искусств.

В статье, посвященной творчеству А. Грина, писатель, говоря о внешнем обаянии его повестей и рассказов, которые могут доставить нам эстетическое наслаждение, отмечает, однако, что они неспособны принести читателю глубокой радости, равной помощи в жизни. Автор «Алых парусов», считает Платонов, слишком произвольно — «против глубокой художественной и этической правды» — обращается с материалом действительности, уходит, облегчая себе задачу, от исследования реальных характеров и проблем в мир эфемерного, обманчивого счастья и красивой выдумки: «… лодка с корабля взяла к себе одну Ассоль. Народ по-прежнему остался на берегу, и на берегу же осталась большая, может быть великая тема художественного произведения, которое не захотел или не смог написать А. Грин»15.

Платонов считал: чтобы понять произведение, нужно смотреть на самого автора, понять его мысли и чувства. Он избегал сложных терминов и не зацикливался на сюжетных хитросплетениях. Не знакомый с Грином лично, он тем не менее довольно точно определил главное в художнической натуре писателя: «Смысл «Алых парусов» в том, что… человек может стать источником и средством собственного счастья… Но для этого ему требуется отделиться ото всех людей, предоставив их «вечной» жалкой судьбе, а самому упиться наслаждением среди солнечного океана. Задача легкая и посильная… истинное человеческое счастье возможно лишь тогда, когда человек умеет стать средством для счастья других, многих людей, а не тогда, когда он замыкается сам в себе — для личного наслаждения».16

С точки зрения народной нужды и необходимости написаны Платоновым и нелестные отзывы об отдельных произведениях Ф. Панферова (роман «Творчество»), Д. Алтаузена (поэма «Пробуждение героя»), Л. Кассиля (повесть «Вратарь республики»), К. Чуковского (критические статьи) и других.

Платонов утверждал: искусство, полное надуманности, пафоса и ложной глубины, может быть лишь частным развлечением — как детская игра или способ занять нерастраченные силы. Но когда такое искусство претендует на роль учителя общества, оно становится опасным. Вместо того чтобы обогащать, оно обманывает читателя: под видом правды о мире предлагает выдуманные идеи и решения для несуществующих проблем. Человеку же, «нужно серьезно и героически участвовать во всей жизни человечества, интересоваться всеми его интересами… а не проживать жизнь в уютной модели мира, в копии с копии действительности…»17

Пренебрежение реальностью приводит писателя в конце концов к разладу с народом и исторической истиной, считал Платонов, к социальному одиночеству. «Замкнутый на самом себе художник начинает анатомировать собственное «я» изнутри и доходит до объективного отрицания смысла жизни, до опасных «пророчеств», обезоруживающих человека перед лицом жестоких исторических испытаний».18

Платонов понимал: нравственность — это долгий путь, а не готовый результат. Он считал, что добро требует больше усилий, чем зло, и зависит от всего общества. «Родители дают жизнь ребенку, но только народ определяет, станет ли он жалким существом или достойным человеком», — писал он. Этот строгий взгляд объясняет его критику романтиков вроде Паустовского и Грина. Платонова раздражали их идеальные герои — слишком благородные, нежные и сознательные, что казалось ему неестественным, «словно стерилизовали действительность, и все хорошее и доброе на свете стало невесомым»19.

У Платонова-критика, по мнению Л. Шубина, вызывало чувство протеста стремление (как он полагал) писателя-романтика создать условный мир, освобожденный от «скверны конкретности», оставляя для этого мира «лишь главные элементы реальной вселенной: солнце, океан, юг, прямолинейно действующее человеческое сердце». Платонов считал, что романтическая литература упрощает жизнь, игнорируя социальные конфликты. По его мнению, такое искусство не может дать человеку настоящей поддержки, хотя именно в этом — главный смысл творчества.

Сегодня эти взгляды кажутся слишком категоричными. Конечно, романтизм имеет право на существование со своими условностями. Но Платонов, как человек строгий и аскетичный, не принимал его принципов. При этом он все же отмечал сильные стороны романтиков, например, живые описания природы у Грина и Паустовского, о которой он, Паустовский, говорил с «такой воодушевляющей прелестью, которая лишь изредка удается художнику слова».

Платонов верил, что настоящее искусство должно помогать людям и отражать реальную жизнь общества. Он критиковал писателей-романтиков (Грина, Паустовского, Пришвина) за их уход от действительности в вымышленные миры. Например, иронично предлагал поселить героиню Грина Ассоль не в сказочном Зурбагане, а в обычном Моршанске — тогда вся романтическая история потеряла бы смысл. Хотя Платонов признавал художественные достоинства этих произведений, он считал, что они оставляют читателя один на один с реальными проблемами.

Андрея Платонова иногда упрекают в открытой публицистичности. Но, во-первых, критика, если она в чем-то убеждена и заинтересована во влиянии на действительность, не может не быть публицистичной, а во-вторых, случаются периоды, когда, по выражению Л. Леонова, «на площади в рельсу бьют», когда занятия чистой эстетикой не только не плодотворны, но и кощунственны.

Часть критической прозы Андрея Платонова, обогащенной глубоким осмыслением выдвинутых временем «основных культурных вопросов» и «собственным творческим опытом», посвящена западноевропейским и американским писателям — Р. Олдингтону, К. Чапеку, Э. Хемингуэю, Дж. Стейнбеку, В. Ирвингу, Серой Сове. И в условиях второй половины 30-х годов, в пору, когда фашизм начал на Западе «дело ликвидации человека во всех отношениях, вплоть до физического», А. Платонов, внимательно следивший за новинками зарубежной литературы, обеспокоился прежде всего нечеткостью социально-нравственной позиции западных писателей. В их пессимистических художественных построениях, свидетельствующих о глубоком кризисе буржуазной мысли и морали, он увидел главным образом капитуляцию перед надвигающимися событиями, неспособность «указать великое пространство будущего, лишь временно покрытое тенью очередного, хотя и самого беспощадного врага человеческого рода — фашизма».

Статьи Платонова о прозе зарубежных коллег, кажется, вовсе не о литературе. Во всяком случае и роман К. Чапека «Война с саламандрами», и «Улисс» Д. Джойса, и «В поисках утраченного времени» М. Пруста, и «Сущий рай» Р. Олдингтона, и «Прощай, оружие!» и «Иметь и не иметь» Э. Хемингуэя — не объекты скрупулезного критического анализа, а повод для оценки социального состояния мира конца 30-х годов, для призыва всего, что ни есть на Западе прогрессивного, к мобилизации и сплочению против сил фашизма.

Стремлением предостеречь зарубежную интеллигенцию от неверных поступков и вызваны категоричные, лишенные полутонов и литературоведческих тонкостей оценки Андрея Платонова, согласно которым Д. Джойс доказал, что «человека вообще не существует», М. Пруст превратил своих персонажей в нечто сомнамбулическое, Р. Олдингтон и Серая Сова (псевдоним канадского писателя Джоржа Белани) увели геров в природу, обращаться к которой «для решения… сугубо человеческих дел не только бессмысленно, но и печально». В фантастике К. Чапека человечество подошло к грани самоистребления, героям Э. Хемингуэя «может быть, вовсе и не надо было прощаться с оружием, чтобы не оставлять лучших людей безоружными…»

В 1938 году, на фоне угрозы фашизма, Платонов считал, что литература должна поддерживать людей. Он уважал западных писателей за поиски «истинного достоинства человека», но критиковал их за излишнюю сдержанность. Например, Хемингуэя за то, что тот скрывал доброе и героическое за цинизмом и лаконичностью. Платонов же настаивал: писатель должен прямо показывать, как народ, несмотря на трудности, находит путь в будущее. Сам он никогда не стеснялся открыто говорить о нравственности и призывал к этому других.

Хемингуэй был одним из выдающихся писателей своего времени, в СССР его любили и ему подражали так же, как и во всем мире. Любил Хемингуэя и Платонов. Именно американский писатель вдохновил его на рассуждение об истинном человеке. Есть одна красивая история, которую пока не удавалось ни доказать, ни опровергнуть, которую, по словам З.Б. Томашевской, дочери известного текстолога и пушкиниста Б.В. Томашевского, поведал переводчик Хемингуэя И.А. Кашкин. Готовя предисловие к своему переводу романа Хемингуэя «По ком звонит колокол», Кашкин задал американскому писателю, с которым состоял в переписке, ряд вопросов, в том числе и такой: «Кого вы считаете своим учителем?» На этот вопрос Хемингуэй, по словам Кашкина, ответил: «Конечно, Платонова».

Если эта история не легенда, то «учеба у Платонова» могла проявиться как раз в романе «По ком звонит колокол» (1939–1940), следующем после «Иметь и не иметь» произведении Хемингуэя, написанном на материале гражданской войны в Испании, куда Хемингуэй ездил в 1937 году как корреспондент Северо-Американского газетного объединения. Учиться у Платонова Хемингуэй мог, конечно, не писательскому мастерству, — у каждого из них была своя яркая повествовательная манера, — а мудрой человечности русского писателя, его представлению о совмещении личного счастья с участием во всеобщей жизни.

Платонов оставил заметный вклад и в критике детской литературы. Он не отделял детскую литературу от большого искусства, настаивал, что в детской литературе, как и в большой, необходима глубина мысли и высокое мастерство стиля, правда жизни и правда художественного образа. Темами большой детской литературы, по мнению Платонова, должны были стать темы семьи и родного очага, преодоления сиротства.

Платонов не был критиком в традиционном смысле, но его творчество стало катализатором переосмысления литературной критики XX–XXI веков. Оно расширило границы анализа советской литературы, дало инструменты для изучения языка и власти, остается актуальным для осмысления современных идеологий и культурных процессов. Оно заставило пересмотреть границы соцреализма, расширило понимание модернизма и постмодернизма, а также дало инструменты для анализа тоталитарной культуры через призму языка и философии.

Платонов — писатель, чье значение со временем только возрастает. Его тексты, долго остававшиеся в тени, сегодня воспринимаются как пророческие. Критики и писатели видят в нем не только мастера слова, но и мыслителя, предвосхитившего многие трагедии XX века.

Критическая проза Платонова — неотъемлемая часть его творчества. Его критика сочетает философскую глубину, социальную остроту и литературное новаторство. Она дает ключ к пониманию его художественных произведений и представляет собой альтернативный взгляд на литературу 1920–1930-х годов.

Сегодня Андрея Платонова хорошо изучили как писателя, немного хуже — как драматурга. А вот его критические статьи 1937–1938 годов исследованы гораздо меньше, ведь долгое время архивы писателя были закрыты. И есть еще одна причина: сложно понять, где Платонов искренен, а где просто выполнял «социальный заказ». Получается, будто в критике существуют «два Платонова»: один — обычный советский журналист, пишущий по шаблону; другой — скрытый между строк мыслитель с неожиданными взглядами на литературу и жизнь. Эта двойственность делает его критические работы особенно интересными для изучения.

Лучший и наиболее глубокий анализ творчества Андрея Платонова 30-х годов и предшествующих им лет провел сам писатель в своих критических работах, которые могли бы стать прекрасным реальным комментарием к судьбе и искусству художника. В статьях о русской классике XIX века, о современной ему литературе — отечественной и зарубежной — он продолжал развивать и углублять свои идеи и темы теперь уже средствами прямой публицистики. Он и в критике реализовал себя как личность, не превышая собственных духовных возможностей, а говоря только о том, что им выстрадано, пережито, пропущено через себя и отлилось, как мучительно передуманное, в лаконичную и афористичную словесную форму. «…Мы вправе ожидать от каждого писателя, — заключал А. Платонов статью о романах Хемигуэя, — чтобы им был изображен человек, который был бы способен подавить человечностью бесчеловечность, социализмом империализм, тем более, что такой тип человека уже реально существует на свете»20.

Андрей Платонов представляет собой уникальную фигуру в советской литературе, и его влияние на литературный процесс 1920-х годов невозможно переоценить. Его критические взгляды и художественные эксперименты формировали не только его собственное творчество, но и повлияли на литературный процесс той эпохи в целом. Платонов писал на стыке различных литературных направлений, таких как реализм и сюрреализм, и создал уникальный художественный язык, который стал отражением сложной и противоречивой реальности того времени.

Литературные направления и критики 1920-х годов также играли значительную роль в формировании Платонова как критика. В это время происходило множество экспериментов с формой и содержанием, и Платонов активно участвовал в этих процессах. Его критические работы, в которых он анализировал как собственные произведения, так и творчество других авторов, стали важным вкладом в развитие литературно-критической мысли. Он не только комментировал произведения своих современников, но и предлагал новые подходы к их интерпретации, что способствовало расширению границ литературного анализа.

Его критические замечания и аналитика стали важным элементом литературного диалога, который продолжался на протяжении всей его писательской жизни. Влияние Платонова на позднюю советскую литературу также значительно. Платонов стал своего рода мостом между традиционным реализмом и экспериментами, которые были характерны для советской литературы 1930-х и 1940-х годов.

В последние десятилетия работы Андрея Платонова стали объектом активного изучения и переосмысления. Литературные критики и исследователи вновь открывают для себя его произведения, находя в них актуальные темы и идеи, которые остаются значимыми и в наше время.

Платонов был резким и бескомпромиссным критиком. Он боролся против всего, что обесценивало жизнь и унижало человека в литературе — будь то грубый натурализм, пустой психологизм или самовлюбленный эстетизм. Он верил в народную культуру и реализм, который помогает человеку сохранить в себе человеческое, несмотря на трудности. Платонов показывал путь к свету и счастью, потому что сам нес в себе эти ценности.

Критическая проза Андрея Платонова показывает, что его художественные тексты — не просто абсурдные притчи, а продуманная философская система. Дальнейшее изучение этой темы может открыть новые грани его творчества и укрепить его место не только в литературе, но и в истории мысли XX века.

 

 

1 Никонова Т.А. Андрей Платонов в диалоге с миром и социальной реальностью: Монография. — Воронеж: НАУКА-ЮНИПРЕСС, 2011. — С. 127.

2 Васильев В.В. Андрей Платонов: Очерк жизни и творчества. — 2-е изд., испр., доп. — М.: Современник, 1990. — С. 245.

3 Платонов А.П. Фабрика литературы. собрание сочинений. Т. 8. — М.: Время, 2011 — С. 45–56.

4 Платонов А.П. Размышления читателя. — М.: Современник, 1980 г. — С. 204.

5 Дужина Н.И. Писатель-критик (Андрей Платонов и зарубежная литература) // «Страна философов» Андрея Платонова: проблемы творчества. — Вып. 9. — С. 27.

6 Платонов А.П. Усомнившийся Макар. — Агентство ФТМ, Лтд, 2013. — 20 с.

7 Платонов А.П. Фабрика литературы. Собрание сочинений. Т.8. — М.: Время, 2011.

8 Там же. С. 247.

9 Евдокимов А.В. Театр критики Андрея Платонова: монография. — Москва; Берлин: Директ-Медиа, 2018. — С. 9.

10 Платонов А.П. Фабрика литературы. Собрание сочинений. Т. 8. — М.: Время, 2011. — С. 14–23.

11 Платонов А.П. Собрание сочинений: В 3 т. Т.3. — М., 1985. — С. 543.

12 Платонов А.П. Фабрика литературы. собрание сочинений. Т. 8. — М.: Время, 2011. — С. 94–118.

13 Там же. С. 583-585.

14 Там же. С. 94-118.

15 Платонов А.П. Фабрика литературы. собрание сочинений. Т. 8. — М.: Время, 2011. — С. 177–182.

16 Платонов А.П. Фабрика литературы. собрание сочинений. Т. 8. — М.: Время, 2011. — С. 177–183.

17 Там же. С. 330–335.

18 Васильев В.В. Андрей Платонов: Очерк жизни и творчества. — 2-е изд., испр., доп. — М.: Современник, 1990. — С. 250.

19 Платонов А.П. Фабрика литературы. собрание сочинений. Т. 8. — М.: Время, 2011. — С. 177–183.

20 Платонов А.П. Фабрика литературы. собрание сочинений. Т. 8. — М.: Время, 2011. — С. 300–317.

 

---

Софья Стороженко родилась в Воронеже. Студентка Российского государственного гуманитарного университета, выпускница образовательного центра «Сириус» по программе «Литературное творчество». Публиковалась в федеральных и региональных альманахах и сборниках. Лауреат регионального этапа Международного конкурса исследовательских работ для обучающихся образовательных организаций РФ и стран ближнего и дальнего зарубежья «Правнуки победителей», а также ряда литературных конкурсов. Живет в Москве.