Кашники

— У нас к зэкам отношение не просто настороженное. Для многих они отверженные, их надо бояться, они зло источают, причем абсолютное. Даже больше, чем хохлы. Это в понимании обывателя, с открытым ртом внимающего ящику. А вот власть не испугалась дать им в руки оружие. Знает, что в случае чего в пыль сотрет. Знает, что часть утилизируется здесь, часть вернется на отсидку, а часть перевернет страницу своей биографии и начнет писать судьбу свою с чистого листа.
Комбриг говорил рублено, словно нарезку кромсал для салата, и от этого слова его звучали веско и убедительно. Он вообще подавлял при первой встрече и манерой держать себя, и скрипучим голосом, и взглядом.
— Заметил, что тема зэка на СВО табуирована? — продолжает он. — Да, кто-то пробил брешь, но чернухой: мат, жаргон, грязь… Это все равно что подбросить дровишек в костер, — комбриг исподлобья смотрел на меня хоть и с долей любопытства, но тяжело и мрачно. — Да понты все это, а ведь война другая. Там всему есть место. Никто тебе не разрешит писать о зэках. Их нахождение здесь вне правового поля с момента перевода из колонии на фронт. Заметь, я не сказал «освобождение» — освобождение у них будет только спустя полгода, да и то если доживут. Или смерть до истечения срока контракта тоже освобождение. Ладно, оставим это. Отправлю тебя во второй отряд. Там все «кашники», так что до вечера впечатлений наберешься выше крыши…
Комбриг опять воткнул в меня взгляд холодных, со стальным отливом, прищуренных глаз, выбивая пальцами дробь на столешнице. Я понимал его: он не хотел нарушать однажды данное обещание допустить меня в бригаду и теперь мысленно проклинал себя. Думал, что отмахнулся, как от надоедливой мухи, но муха оказалась клещом.
— В общении с ними — никаких любезностей и жалости, не вздумай подстраиваться и, не приведи господи, угодничать — сразу нагнут и отношение будет, как к шестерке. Но и высокомерия, пренебрежения, превосходства быть не должно. Они психологи, профессора, только корочки им не ВАКи1 всякие выдают, а сама жизнь. Чем ты проще, уверенней, независимей — тем лучше. Не забывай, что мы страна зэков и вертухаев. Во всяком случае, в недавнем прошлом. Среди этих мужиков с ломаными-переломанными судьбами гораздо больше порядочных, чем в чиновничьих кабинетах и депутатских креслах. Кстати, последних здесь почти нет, — комбриг опять сверлил взглядом в надежде, что я передумаю и откажусь от своей затеи.

Я прожил жизнь, и у меня не было иллюзий насчет бывших зэков. Дед всегда строго исповедовал зэковское «не верь, не бойся, не проси», еще в сталинские посадки отмотав почти два десятка лет на Колыме, и наставлял:
— Ты, внучек, по жизни если и гнись, но не ломайся. Слабых завсегда топчут, они из «шестерок» не вылазят. Так по жизни и ползут на пузе, как битая шавка, а ежели голос подадут, то их под шконку все равно загонят. Настоящий зэк — это характер. Блатная масть подлая, им веры нет, а вот с мужиками всегда можно найти язык.
Потом, уже во взрослой жизни, сводила меня судьба с этой отверженной навсегда или на время кастой со своей субкультурой, законами, величаемыми словом «понятия», образом жизни. Всяких приходилось встречать, но подлости в них было не более, чем на гражданке. Да и свалились они в зону не с луны, а из нашей, тоже довольно подлой, жизни. И все же они другие и сразу узнаваемы: лицом, взглядом, манерой держать себя, говорить, идти, сидеть. Во всяком случае я всегда вычленял из толпы бывшего сидельца.

«Кашники» — это тоже характер, это особый вид зэков, не масть, а именно вид. Воюющие зэки с разной, хотя и близкой мотивацией. Были среди них и такие, которым и сидеть-то оставалось год, полгода, а то и три месяца, но они все равно пошли на СВО, которое было для них очищением от прошлого. Даже чистилищем.
«Кашниками» их зовут из-за литеры «К» на жетоне с личным номером. У них нет имени. У них и на зоне, по большому счету, тоже не было имен — у каждого номер, статья, срок освобождения, да и то предполагаемый, с поправкой на плюс-минус, а имя — это уже что-то второстепенное.

* * *

Командир роты встретил нейтрально без радости и огорчения, сидя за положенными друг на друга снарядными ящиками, изображающими стол. Ну, пришел и пришел, так что ж теперь, от радости вприсядку пускаться?
— Лось, — протянул он лапу, не снимая тактической перчатки. — А зовут-то как? В смысле, по имени?
— А тебе к чему?
— Да так, для контакта, — ляпнул я. — А на хрен мне твой контакт? Притаранил бы «морковок»2 или «сапог»3 — в ножки бы сам поклонился, а ты «контакт». Был бы бабой — тогда дело другое, тогда можно и контакт, — передразнил он и вдруг прищурился: — А ты, случаем, не того? Ну, того-этого, не из тех, ну, как их…
На лбу его от напряжения вздулась вена.
— Да ты что?! — настала моя очередь «мочить» неприветливого Лося. — Ты как мог подумать?!
— Да, ты извини. У вас же, артистов, там все друг с другом перетрахались и во все цвета перекрасились. И вообще это дело у вас в почете. Богема, одним словом.
— Я не артист, я — писатель!
— Да хрен редьки не слаще. Одним словом, паразит. Ладно, — примирительно улыбнулся он. — Ты чего к нам пожаловал?
В свою очередь я вздохнул и поведал ему о тяжкой писательской доле — для достоверности будущего литературного шедевра надо непосредственно собирать судьбы людские и случаи из их жизни. Тот взглянул, прищурясь, как на умалишенного, и буркнул:
— Пиши фантастику, все равно никто вашу хрень не читает.
Стало как-то тускло от сказанного, померкло утро, словно серую краску плеснули на солнечное пятно, вздохнул: обижайся-не обижайся, а работать все равно придется. Ну и типчик этот ротный, с таким каши ее сваришь…

— Ну, и сколько тебе отвалят за твой «шедевр»?
— Нисколько. Я же ведь сам, по своей воле, за бесплатно. Точнее, по блату: мы с комбригом кореша, — приврал я последнее. — Сначала книгу написать надо, потом издателя найти, напечатать, продать, вот тогда процентик, может быть, и капнет.
— И сколько?
— Ну, тысяч пятьдесят, если тираж хороший.
— И сколько ты таких книжек за месяц нарисуешь?
— За месяц? Ну ты и завернул. Одну в год, и то, если повезет.
Лось смотрел на меня, как врач-психиатр на сумасшедшего или убогого, отставив на край стола кружку с черно-коричневой тягучей жидкостью. За бесплатно сунуть голову в преисподнюю, где каждую секунду тебя могут помножить на ноль, нашинковав свинцом, и отправить каяться к Архангелу Гавриилу — это было выше его понимания.
— Ну и дурак ты, братец… Будешь? — он кивнул на кружку с чифирем.
— Не откажусь.
Чифирить по молодости приходилось, только баловство это было, а нынче сердечко-то поизносилось, поберечься бы, да только его предложение — это проявление доверия. Это жест: тебя приглашают в свою «стаю».
— Ну что ж, давай, вживайся в ткань, спрашивай, а мы посмотрим, что ты за фрукт и с чем едят… — Лось цедил сквозь желтые зубы густой черно-коричневый обжигающий настой.

Сначала мы молча сжигали небо чифирем — несусветная горечь вприкуску с терпкой сигаретой, и сердце билось пойманной в силки птицей, потом сначала перебрасывались односложно и куцыми фразами, а затем ниточку ухватили, и потек ручейком неспешный разговор. Говорили о погоде, об иссушающей жаре, от которой плавился мозг, о том, что здесь живешь на инстинктах и появляется звериное чутье опасности. Еще мины не вышли из стволов укроповских минометов, а тебя уже вдавливает в землю за секунду до вздымающейся от взрывов земли. Ротный говорил, что укры попритихли, как только узнали о появлении «кашников», и что хорошо бы взять холм слева — хоть и с пупочку величиной, зато обзор дает, да и траншея сразу же в разряд второй линии переходит.
Тактик из меня хреновый, но я старательно оглядывал едва возвышающуюся над степью всхолмленность и согласно кивал. Хотя мое мнение ему было до лампочки: это он так, чтобы я «в ткань вжился».
Иные жаждут военкора, спешат наговориться-исповедаться, душу излить или порисоваться, а Лось морщится и гримасничает, словно лимоны ест один за другим, и конца этому «счастью» не видать. Ему не хочется славы и известности тоже не хочется — ему нужен конец этой войны. Он желает, чтобы его бойцы встретились со своими матерями, женами, детьми. Он хочет одного: чтобы не было больше хохлов. Чтобы его дети, а потом — пока еще не родившиеся внуки никогда не брали в руки оружия. Он ненавидит войну, как и все познавшие ее на своей шкуре.

Мы вышли из подвала, который мужики привычно называют «блинчик»4. Солнце шпарило во всю мощь, придавливая жаром к иссушенной земле. Сразу жажда ободрала горло, но вода осталась в «блинчике». Достали сигареты, закурили, но дым застрял в горле, осадняя его горечью.
Под навесом у сарая, рассевшись на корточках, молча и сосредоточенно курили бойцы. По всему, «кашники» — сухие лица, сами поджарые, взгляды искоса. «Милого узнаю по походке», а зэков — по манере сидеть на корточках. При каждом удобном и неудобном случае. Иной и пяти минут не выдержит, затекут ноги, колени не распрямить, а они могут и час, и два сидеть «в позе орла», да еще гуськом круги нарезать. В мою сторону они не смотрели. Я им был неинтересен. Я вообще был из другой жизни, в которую они решили вернуться, начисто расставшись с прежней, но были пока в пути.
— Слушай, ротный, а почему вот у тех, что на корточках сидят и стену сарая спинами шлифуют, на кистях то белый, то красный шнурок, а то и вообще два сразу? Или это так, фенечки для прикола?
— Помнишь, у Цоя: «Группа крови на рукаве, мой порядковый номер — на рукаве, пожелай мне удачи в бою…» У них группа крови на рубашке, номер — на жетоне, а насчет удачи — это уже как Господь распорядится. Это амбрелла, эдакая каста отверженных. Берсерки, отчаянные и бесстрашные. Там, где никто не пройдет, идут амбрелла. У кого гепатит неизлечимый, у кого СПИД, у кого еще какая-нибудь сказочная хреновина. Настроены на смерть они — и так уже одной ногой на том свете, еще остался лишь шажочек. Но для меня — это самая что ни на есть ударная сила. А вообще-то амбрелла — это черный юмор «Оркестра».
Наш разговор прервал голос, вырвавшийся из динамики «азарта»5 на груди ротного. Пока он говорил по рации, я отошел в сторонку, достал из рюкзака блокнот с ручкой и переложил их в карман «разгрузки». Командир подозвал одного из сидевших у сарая, что-то сказал ему, тот вернулся к своим и они, поднявшись, торопливо скрылись за углом.
— Что-то случилось? — полюбопытствовал я.
— Да нет, обычная работа. Комбриг просил разведке встречу обеспечить. Не в урочное время выходят, пошли в обход минного поля, вот амбреллу навстречу и послал.

* * *

Теперь уже бывший поселок на картах отмечен как ротный опорный пункт. Все укрепления — окопчики да сдвоенные-строенные ячейки между домами, а еще подвалы, в которых укрывались при обстрелах. Самый мощный укреп — это желательно не до конца разрушенный кирпичный дом с цоколем, в котором пробивали амбразуру и получался вполне приличный дзот или даже дот.
От блиндажа ротного до «передка» три сотни метров скорбной сельской улицы с полуразрушенными или подчистую стертыми домами и постройками. Прямо за околицей начиналось минное поле — иссушенная до соломенной ржавчины часть степи, засеянная вперемешку противопехотными и противотанковыми минами вкось и поперек сначала украми, а когда их выбили, то и нашими. Поскольку бригады менялись, то схемы минирования никто не составлял, и лишь саперы поначалу наугад «подсевали», а после двух подрывов махнули рукой: будь что будет.
Слева, метрах в трехстах, перпендикулярно траншеям вольно гуляла редкая посадка со срезанными верхушками, давно прореженная взрывами да пулеметами. Она то устремлялась ровной строчкой в направлении вэсэушников, то вдруг виляла влево, затем вправо и вновь прямо. То ли еще в советскую давность сажали под трактор с пьяным трактористом, то ли подпахали-подрезали неровно края и получилась лесополоса с загогулинами. Справа — голая, как русская правда, пожухлая однотонно-охристая степь, всхолмленная вдали терриконами в сизой дымке.
Укры не лезли — тоже надеялись на «минку»6. Война здесь перешла в дремлющую фазу боев местного значения, и стороны лишь изредка играли в пинг-понг, посылая друг ругу пулеметные очереди и мины: наши — восемьдесят вторые, а укры — шестидесятые польские, подлые в своей бесшумности.
Но фронт не спал: по ночам ходили через рваную линию фронта и наши, и укроповские разведгруппы с разной удачливостью минировали дороги, смотрели, засекали, наводили, а если везло, то брали «языков», все больше сморенных сном на постах.
Вот и на этот раз посланная комбригом разведка третьи сутки шарилась по ближним тылам, высматривая понятные только посвященным тайные знаки и символы и нанося их на карту. Чтобы по возвращении в оперативном отделе штаба поколдовали бы над ней и выдали варианты решений начштабу и комбригу.
Третьи сутки они оставались незамеченными для врага. Третьи сутки они спали «на кулаке» по два-три часа, и мозг от усталости отказывался работать и фиксировать увиденное глазами. На третьи сутки у них закончился сухпай, и теперь оставалось по паре галет — весь НЗ7. Командир приял решение выходить, но перед выходом ближе к линии фронта разжиться «языком». Непременно и безотносительно к любой ситуации.

* * *

Разведгруппа не вышла в контрольное время к сухой старице. Саперы прождали до рассвета и ушли лишь с запылавшей зарей, окрасившей узкую полоску неба, падающую за горизонт, и вновь заминировав тропу. Комбриг смотрел на карту, словно искал в ней ответ: где? Где? Где разведгруппа и почему она не вышла на связь? Звуки стрелковки не порвали в клочья ночь, и никто из дозорных не слышал стрельбы. Значит, боя при выходе не было: либо не успели до рассвета выйти к фронту, либо что-то помешало, и они залегли, либо… А вот о другом «либо» думать не хотелось.
Командир разведчиков не включил рацию: запеленгуют — и тогда все, точка, не выбраться. Немногим за полночь они взяли «языка» в прифронтовом поселке — всего-то пяток километров от фронта. Бредущего по улице слегла оглушили и оттащили за угол сарая, где перемотали скотчем руки за спиной и им же заклеили рот, недвусмысленно пригрозив, что если будет брыкаться — порешат. «Язык» покорно закивал головой в готовности выполнять все указания, лишь бы в живых оставили.
Выбраться из поселка не удалось. Можно было, конечно, выскользнуть, но по центральной улице стали входить машины, автобусы и бэтээры, выбрасывая привезенных ими солдат, и расползались по улицам в ожидании других, которых нужно было забрать и увезти. Взять из прибывших при ротации «языка» — удача, о которой можно только мечтать, и командир решил остаться.

В чистую сработать не удалось: «язык» попался дебелый, заорал и, сбитый на землю, закрутился юлой, пока не погасили ударом приклада. Шум был достаточно красноречив, и из темноты ударили очереди.
Бежали, спотыкаясь в темноте и падая, таща не только двух «языков», но и двоих раненых. Спасло то, что бросились не к линии фронта, а в тыл к украм.
Рассвет застал их километрах в десяти от линии фронта. Вроде и немного, пара часов ходу, да только кругом враг. Затаиться бы, дождаться ночи — и тогда идти, но раненые силы теряют, и сами уже изрядно вымотались.
Их обнаружили уже на краю заминированного поля. Небольшое такое поле, метров двести глубиной, а за ним — наши траншеи. Обходить — сил уже не осталось, да и на сколько оно тянется — никто из них не знал, идти же к своим по минам — гарантийная смерть. Связались по рации, доложили, и комбриг распорядился ждать эвакогруппы.
А за спиной в трех сотнях метров — позиции укров, через которые им удалось проскочить, пройти, проползти, тенями просочиться. Но теперь все, лафа кончилась. Теперь счет на минуты, а то и на секунды: сейчас их «срисуют», доложат кому следует, и кто-то, радостно потирая руки, отдаст команду, и накроют для порядка минами, а потом пошлют группу захвата собрать едва живых раненых и контуженных разведосов. Так что ждать здесь — это агония самоубийцы.
Может быть, и дождались бы, да только не судьба… Двое залегли, взяв в прицел и посадку, и терриконы, и опорник укров. Один лег у «языков», сорвал травинку и, зажав ее между зубами, буднично сказал:
— Заорете — кончу. Дергаться будете — тоже кончу. Ножом. Как свиней.
Не поверить ему было нельзя: слишком равнодушно произнес и веско. И взгляд, ничего не выражающий, пустой: такому что человека зарезать, что курице голову свернуть.
Командир достал нож и пополз к нашим позициям, щупая землю лезвием. Снял одну противопехотку, еще одну, еще… На пятой с подвыванием и свистом легла первая мина в сотне метрах. «Началось, — мелькнуло и у разведосов, и у «языков». — Господи, спаси и сохрани. Господи…»
Вторая вздыбила землю немного ближе, но даже не слышен звук стригущих траву осколков. Мины ложились вразброс, и командир подумал, что наверняка укры просто отсекают им пути и берут в полукольцо: на поле разведосы не полезут, а так прижмут к кромке и будут брать.
Командир поднял голову, посмотрел на совсем близкие наши траншеи — на десяток метров меньше, чем было до того, как он начал разминирование: нет, не успеть, не добраться.
А амбрелла, посланная комбригом на выручку, уже вышла к границе поля и лесопосадки, чтобы по ней обойти мины и вытащить разведгруппу. Оставалось всего километра полтора….

* * *

Сидевшие в траншее «кашники» не знали ни о разведгруппе, ни о приказе комбрига амбрелле помочь разведке. В тээрки8 они засекли разведосов еще минут двадцать назад, когда те пробирались к линии фронта. Видели, как двоих «языков» — легко узнаваемы по закрывающем рты скотчу и связанным рукам — положили на землю, и рядом пристроился один с автоматом; как еще двое, ковылявших, поддерживая друг друга — видимо, раненых, кулями свалились на траву и замерли; как двое других развернулись лицом к вражеским позициям и как еще один пополз по минному полю, втыкая перед собою в землю лезвие ножа…
Они смотрели, курили, и старший с позывным Куга с резко очерченным лицом и глубокими бороздами по щекам проскрипел:
— Разведосы причалили. За час, пожалуй, на животе борозду запашут, если раньше их укры не достанут.
Он едва успел проговорить эти слова, как мины взрыхлили землю.
— А вот теперь достанут… — Он выругался, сделал пару глубоких затяжек и бросил сигарету под ноги, придавив ее берцем. — Надо идти.
Он забросил автомат за спину, взял пучок коротких щупов и, легко выбросив сухое мускулистое тело из траншеи, зашагал по полю. Шел неторопливо, смотря под ноги, и нагибался, будто кланяясь, втыкая по границам проложенной им тропы щупы и раскладывая извлеченные им мины.
Из траншеи поднялась дюжина «кашников» и молча пошла на заминированное поле. На глазах ведь разворачивалась трагедия разведгруппы, понимали, что погибнут ребята, но не могли они допустить этого. Поднялись и пошли цепочкой след в след: первый, второй, третий… Без приказа вышли из траншеи. Без приказа на смерть пошли во имя жизни. Чужой жизни. Молча…

Куга подорвался первым, когда прошел почти полсотни метров. Отброшенный взрывом, он лежал на спине, глядя в плывущие облака, и жизнь истекала из него вместе с кровью, хлеставшей из обрубков оторванных ног. Шедший вторым молча переступил через него и, также согнувшись, пошел неторопливо, щупая перед собою щупом и раскладывая извлеченные мины. Он прошел совсем немного, когда вздыбившаяся земля отшвырнула его в сторону.
Так и шли они, молча, один за другим, с интервалом в десять шагов, и когда один падал замертво или раненым, его место занимал следующий. «Трехсотые» с оторванными ногами или руками оставались лежать, как вешки на свободной от мин тропе. А командир разведчиков смотрел на идущих по полю «кашников», стиснув зубы, и думал о том, что святее их для него сегодня никого не было.

Четверо «двухсотых», шестеро «трехсотых» и тропа, свободная от мин, обозначенная щупами и телами. Вкололи противошоковое, наложили жгуты, перебинтовали, сказали:
— Лежите, мужики, ждите, а если можете — ползите обратно.
А сами опять идут, тропу торят, путь к спасению топчут.

Дошли двое из дюжины. Они подхватили раненых и первыми двинулись назад. Следом шли «языки» — бежать некуда: шаг в сторону и вырвавшаяся на свободу душа устремится на суд Божий. Командир и оставшиеся двое волоком тащили подобранных раненых «кашников». На всех рук не хватило, и командир, наклоняясь над каждым, просил:
— Потерпите, братцы, сейчас только этих отнесем и сразу же за вами вернемся. Не помирайте, прошу вас.
И они верили, что за ними придут.
И за ними вернулись.
А потом командир разведгруппы обнял каждого «кашника», говоря с трудом от перехватывающего спазмами горла:
— Спасибо, брат, мы ведь с жизнью уже распрощались… До последнего дыхания буду помнить и молиться за вас.
Никто не заподозрит командира даже в крохах сентиментальности, а тут что-то прорвало…

РЫЖИК

1

Минул год, как вздыбленный майданом Донбасс проявил свой крутой и непокорный нрав. Укры, здорово ощипанные под Дебальцево, вновь оперились и «жабьими прыжками» двинулись сокращать нейтралку, заодно разведгруппами активно щупая оборону. Людей у Лешего катастрофически не хватало, и как ни пыталось командование растащить батальон по всей линии фронта в тонкую цепочку, его едва хватало на опорные пункты. О Рыжике я услышал в конце мая от комбата, когда по обыкновению привезли в батальон гуманитарку. Потом мы с ним даже подружились, нет, не с комбатом — с Лешим мы были накоротке еще с лета четырнадцатого, а с Рыжиком.
Боцману, Леньке и Выксе достался хотя и дальний, но стратегически не перспективный и потому относительно спокойный участок. За спиной в полукилометре за вытянувшимся вдоль балки байрачным лесом9 расположился хуторок в дюжину домишек, впереди — заросшее бурьяном, второй год не паханное поле, с осени обильно засеянное минами. «Урожай» собирали редкие ДРГ10 да всякое зверье, но последнее время и они не жаловали эту целину — видно, чуяли опасность. Далеко на западе синели совсем крохотные конусы терриконов.
Рыжик приполз под вечер со стороны нейтралки. Солнце еще не свалилось за щетинившуюся вдали посадку, косо било в глаза, поэтому заметили его не сразу. Впрочем, тогда он вовсе не был еще Рыжиком — так, грязно-желто-коричневатый обглодыш, бока впалые, хвост палкой волочится, а в глазенках тоска, страх и боль расплескались. Бочина вся разодрана: может, растяжку цепанул, может, под мины угодил. Он пытался встать на подламывающиеся ноги, пробовал идти, да только мотало его из стороны в сторону, будто пьяного. Хотя разве лиса бывает пьяная, тем более — совсем еще лисий ребенок? Сделает шаг-другой и ложится, вывалив язык, потом опять поднимется, шаг-другой с креном — и снова ложится. Да и какой там шаг — ковыль-ковыль едва и валится.
Он заполз на самую маковку бруствера окопа и свалился без сил. Дрожь волнами прокатывалась по тощему тельцу, дыхание вырывалось со свистом, бока ходили ходуном, будто у загнанного.
— Тю, лиса! — ломанул брови шалашом Боцман и потянулся к автомату. — Бешеная, факт. Или лазутчик, раз от укров причалила.
— Сам ты бешеный лазутчик, — возразил Ленька. — Зенки повылазили, что ли? Не видишь, что зверюга раненая? — Ага, в лазарет явилась, — оскалил прокуренные до желтизны зубы Боцман. — Не иначе — быть тебе, Ленька, сестрой милосердия. Выкса, до этого не принимавший участия в обсуждении причин появления нежданного гостя, из-за плеча Боцмана ощупал прищуренным взглядом лисенка, нахмурил лоб, и было видно по выражению его чумазого лица, как тяжело ворочаются мысли, и как-то не очень уверенно произнес:
— Поди ж ты, дикая зверюга, а к людям приползла. С чего бы это? Эх, довели животину, что за милосердием к нам подалась.
— Иди ко мне, Рыжик, — поманил зверька Ленька и протянул руки. Лисенок вжался в бурую глинистую землю, прижал уши и закрыл глаза.
— Почему Рыжик? Лиса — она и есть лиса, — проворчал Боцман. Ленька осторожно взял лисенка на руки и перенес в блиндаж. Рана была глубокой и успела нагноиться. Лисенок лежал, закрыв глаза, подрагивая мелкой дрожью. Ленька выстригал шерсть и марлей убирал гной. Выкса гладил зверя по голове, а Боцман, посматривая в сторону укров, нещадно дымил своей трубкой, словно старая шаланда.
— Демаскируешь, — проворчал Выкса. — Это ж надо, зверь сам к человеку пришел. Кому расскажи — не поверят. —
— Шлепнуть надо, нечего сопли размазывать. Чего ему мучиться, все равно помрет, — упрямился Боцман, щупая взглядом торчащую в полукилометре лесопосадку, и выругался. — Тут философия жизни, — Ленька поднял к накату из крепежного бруса грязный палец. — Человек ему бок разворотил? Человек. К человеку он за помощью приполз? К человеку. Во!
— Чего «во»? — не согласился Выкса. — Тут другое. Почему он к украм не пошел? Чай, тоже люди, а поди ж ты, к нам пришел. Знает зверь, от кого беда.
— Не люди они — хуже зверей, — веско припечатал Боцман. — А это, видать, тварь разумная.
Лисенок дернулся и тявкнул фальцетом.
— Терпи, брат, терпи, — прошелся Ленька ладонью по его голове, передавая свое тепло, и тот затих, лишь изредка поскуливая. Посыпав рану толченым стрептоцидом, он осторожно перемотал ее бинтом и отнес лисенка в угол блиндажа, уложив на своем бушлате, пододвинул миску и плеснул в нее воды.
— Попей, Рыжик, попей пока, а потом покормим тебя. Ишь, как отощал. Лисенок опустошил миску и, свернувшись клубком, затих.
— Эх ты, тигра полосатая, полоска белая, полоска рыжая… Как наша житуха — вся в полоску черно-белую, — немного оттаял Боцман и оглядел лисенка. — Теперь эти придурки будут тебе мышей ловить. Не житуха, а чистый мармелад…
Рыжик быстро пошел на поправку, прижился и уже через месяц по-хозяйски сновал по окопу, днем отсыпался под топчаном в блиндаже, но не прочь был прижаться к теплому Ленькиному боку, когда тот в душную июльскую ночь выбирался за бруствер и, расстелив спальник, мечтательно всматривался в усыпанное звездами антрацитовое донбасское небо. Боцман хмурил мохнатые брови и нарочито сердито ворчал:
— Привадили лису, а если она бешеная? Вот кусанет, и будет тебе сорок уколов в корму.
— В живот. — Чего в живот? — не понял Боцман. — В живот, говорю. Уколы от бешенства в живот колют. — Таким умникам еще и в корму, — упрямился Боцман. Но давно оттаяла просоленная морская душа, и, словно нечаянно, летели с его ложки куски тушенки прямо в лисью миску. А Выкса не скрывал симпатии, возился с ним, будто с малым дитем, рассказывая о своей незадачливой судьбе.
Комбат к появлению Рыжика в жизни бойцов отнесся философски: мужики в окопах безвылазно сидят уж который месяц — и конца не видать, так хоть какая-никакая, а все ж забава. Лишь бы не расслаблялись. И если раньше вниманием крохотный гарнизон Боцмана он особо не жаловал, то теперь норовил заглянуть при каждом удобном случае. Между привычными расспросами нет-нет, да поинтересуется:
— Ну, как тут приблуда? Не мешает? Не демаскирует? Потом достанет из кармана «горки» кусочек рафинада или печенья, сдует несуществующие крошки и протянет: —
— На, рыжий, отведай десерт, ты теперь на довольствии. Можно сказать, сын полка.

2

Прошел год, как Рыжик поселился на позиции. Округлился, заматерел, обзавелся роскошным хвостом и покладистым характером. Боцмана и Выксу терпел и даже брал с руки угощение, а вот к Леньке привязался собачонкой верной и вился за ним следом, не давая проходу. Мы привезли очередную гуманитарку, и, пока разгружались, я решил навестить своего знакомого. Комбат дал машину только до хутора:
— Неровен час, долбанут — и одни колеса останутся в лучшем случае. У меня не автопарк, машин по пальцам пересчитать, не то, что вас, придурков: одних порешат, так другие явятся. Так что дальше сам, пешочком. И смотри, чтобы к вечеру в целости и сохранности на базу вернулся. Мне ЧП всякие ни к чему.
Лето ушло в зенит, и теперь степь дышала жаром, настоянном на пыли и горькой полыни. И даже изредка забредавший со стороны далекого моря ветерок, лениво разгонявший чубатые ковыльные волны, не избавлял от зноя и к вечеру обессиленно стихал. В полукилометре от позиции подрагивала в мареве лесопосадка, наискосок отсекавшая изрядный кусок пожухлой степи.
— Як хустка линялая, — с каким-то небрежением произносил Боцман, но в голосе ощущалась потаенная любовь.
— Чего-чего? — морщил лоб Выкса, силясь понять сказанное. Был он из глубинной России, поэтому малороссийское наречие иногда ставило его в тупик. Аккурат в апреле четырнадцатого года по недомыслию угодил он в забурливший Луганск: увязался с приятелем, доставлявшим какой-то груз на завод, а когда засобирался домой, то местная шпана тиснула у него на рынке бумажник, разбогатев на пару тысяч рублей, и российский паспорт. И поделом: не разевай рот, все равно в него ничего не положат. Приятель уехал, пообещав подсуетиться с документами, а Выкса прибился к батальону Лешего: думал, на недельку-другую, пока все не разрешится, да так и задержался на годы, взяв позывной Выкса в память о родном городке.
— Хустка — это платок, — перевел я Выксе.
Рыжик спал в блиндаже, и Боцман попросил:
— Да не буди ты его, опять всю ночь где-то шлындрал. Расскажи-ка лучше, что на белом свете делается? Он погладил цевье «калаша»11 ладонью с шахтерскую лопату и вцепился прищуренными правым глазом в рдеющий закат, оседлавший острые маковки далеких терриконов. Левую глазницу туго перехватывала уже успевшая потерять первоначальную белизну повязка — всего сутки, как осколок распорол бровь и скуловую кость, не задев глаза. На мое робкое предложение, что надо бы повязку поменять, Ленька лениво разлепил обветренные губы:
— Да не, ни к чему, он и так всех укров распугал своими бинтами. Пусть в грязных щеголяет, гусар. Не успели еще засохнуть багровые пятна на повязке выше и ниже глаза, как проворный на язык Ленька, алчевская шпана, тут же окрестил его «Нельсоном» и «Пандой».
— Боцман — это, брат, банально, — с видом профессора филологии изрекал Ленька и цыкал через щербину между передними зубами. — Ну, что такое Боцман? Тельник, дудка, мат-перемат да зуботычины направо-налево. В этом ты, конечно, мастак! А вот Нельсон — это же песня! Это захваченные именем английской королевы испанские каравеллы с трюмами, набитыми золотом, пушечный грохот, абордаж и слава. Или панду возьми — милая зверушка, ласковая и нежная симпатяга, да к тому же в очках. Ну просто вылитый наш зам по тылу, эта кобра очковая.
— Какой я тебе, на хрен, брат?! Тоже мне, родственничек, в гробу я таких видал в белых тапочках, — привычно ворчал Боцман, не отрывая взгляд от заката.
К Леньке он благоволил, стоически переносил все его проделки и даже по-отечески оберегал и заботился. Пацанва шалопутная, ну что с него взять.
Боцман сам взял себе такой позывной в память о флотской службе. Впрочем, он вполне ему соответствовал: эдакий морской волк, точнее, краб — клешнястый, кряжистый, что вдоль, что поперек одинаково широк, глаза прячутся за наплывающими надбровными дугами с лохматящимися кустистыми бровями, взгляд исподлобья, голос басовитый и раскатистый, как морской прибой в приличный шторм. Так что никак на благородного лорда, а тем более — панду он не тянул.
Я неторопливо поведал о том, чем живет Россия, потягивая терпкий, настоянный донником, желтоватый чай и украдкой поглядывая на часы. Стрелка неумолимо ползла вниз, и пора было уезжать.
— Ладно, мужики, комбат машину ждет. Жаль, не повидался с Рыжиком. Не хочется уезжать, на душе что-то муторно… Вы тут осмотрительней будьте…
— А ты в следующий раз с ночевкой приезжай. Как раз и повечеряем, и погуторим, — улыбнулся Боцман.

3

Их атаковали на рассвете. И если бы не Рыжик, как пить дать, спеленали либо порешили бы всех здесь, в окопе. Лешка еще за полночь, сдав смену Выксе, расположился за блиндажом в высокой траве. Небо с вечера затянуло, не распогодилось, ночью ломило простреленную руку, и сон долго скрадывал его, но так и не одолел окончательно. За год войны он многому научился, но спать, расслабившись каждой клеточкой тела, так и не сподобился. Вот под разрывы спал, как говорится, без задних ног, а как только наступала ночь, либо наваливалась тишина, так сразу пробуждалось подкорковое чувство опасности и не отпускало до утра. Рыжик примостился рядышком, свернувшись калачиком, и Ленька старался не шевелиться, чтобы не потревожить его. Было душно и тихо, даже сверчки отложили свои скрипки.
Разведка из восьмого полка спецназа ВСУ12 перевалила через бруствер неожиданно и бесшумно, когда сон сморил Выксу. Даже не сон, а какая-то одуревающая усталость навалилась и спеленала сознание. И глаза вроде бы открыты — не распахнуты по обыкновению, лишь вытянулись в щелочку, и слух ловит какой-то шорох, только не передает сигналы опасности в мозг, который и видит, и слышит, и принимает решение. Накопленная усталость, как потом пытался я оправдать Выксу. Почти год безвылазно в окопе — не то что усталость накроет — крыша поедет.
Неожиданно лисенок встрепенулся, поднял острую мордочку, потянул в себя мокрым носом ночные запахи. И вдруг, вскочив, залился тонким и пронзительным лисьим лаем.
Заполошный лай Рыжика сорвал с Выксы оцепенение. Он отпрянул от стенки окопа, но тут же тяжелый удар по голове свалил его. На него навалились, дыша учащенно и яростно, переворачивая на живот и заламывая руки за спину, засовывая в распахнутый от боли кричащий рот кусок тряпки.
Боцман сидел в блиндаже, пристроившись под тусклой лампочкой, и в который раз с упоением перечитывал «Морские сны»13, когда заголосил Рыжик, следом с силой распахнулась дверь — и двое метнулись к нему. Боцман откинулся на стену, поджимая ноги, и нацеленный в голову приклад лишь скользнул, сдирая кожу у виска. Пружиной выпрямляя ноги, он ударил ими в живот нападавшего с такой силой, что тот, взмахнув руками, отлетел обратно к двери, едва не свалил второго. С каким-то звериным рыком Боцман вцепился в куртку на его груди и с силой потащил впереди себя вон из блиндажа.
Всхлипы, хрип и шум возни порвали ночь в клочья. Ленька сорвал с пояса эргэдэшку14, разжал усики, рванул чеку и метнул ее в окоп. Осколки собрали стенки и вэсэушники. Тот, что не успел спрыгнуть в окоп, прошелся длинной очередью поверх бруствера и бросился прочь к нейтралке. Он успел пробежать с полсотни метров, как раздался взрыв, дробя крик на короткие и затихающие «А-а-а-а…». Из-под обмякшего и сразу отяжелевшего спецназовца, принявшего в себя смертоносный металл, вытащили Выксу. Теперь он сидел привалившись спиной к стенке траншеи, сжав ладонями разламывающуюся от боли голову и постанывая. Боцмана от осколков прикрыли собою выталкиваемые им разведчики… Тут же нашли и Рыжика, прошитого автоматной очередью…
Лисенка похоронили за околицей хутора. Ленька плакал, Боцман сопел и отворачивался, а Выкса виновато тупил взгляд и предательски шмыгал носом.
— Рыжик. Доброволец. Ополченец. Погиб в бою, — глухо произнес комбат, перевел флажок автомата на одиночный, и трижды тишину, случайно забредшую в прифронтовой хутор, разорвали выстрелы.

4

Я вернулся после Спаса, когда лето уже во всю разворачивается к осени, жухнут и растворяются краски, а утренники свежи и прозрачны. Воздух, напитанный духмяным запахом разопревших на солнце спелых яблок, щекотал ноздри.
— А Рыжик погиб, — пожимая руку, как-то бесцветно выдавил Леший. — Как? — Боцман расскажет. Вон там он, — и кивнул в сторону гаражей.
Он сидел у прогоревшего костра и ворошил палкой уже затухающие угли. Молча сунул руку, здороваясь, налил кружку чая и стал рассказывать. Говорил он буднично, но так, словно читал с листа — не запинаясь, гладко, лишь изредка отрывая взгляд от костерка и устремляя его на курящийся террикон.
Чай давно остыл, ушла терпкость травяного настоя, и я, отпив глоток, вернул кружку. Боцман спрятал трубку в карман и поднялся:
— Я сейчас обратно. Если хочешь, можем на хутор к Рыжику завернуть. Мы его там похоронили за околицей. «Уазик» исступленно трясся, наматывая грунтовку на лысые покрышки. Боцман угрюмо молчал. Молчал и водитель, лихо объезжая колдобины. Хуторок вынырнул из-за леска неожиданно. До боли знакомый, он выглядел каким-то запущенным и чужим. Маленький холмик с нетесаным рыжим песчаником был виден с дороги. Три стрелянные автоматные гильзы, перевязанные георгиевской ленточкой, прислоненная к камню табличка: «Ополченец доброволец Рыжик».

1 ВАК — высшая аттестационная комиссия.
2 Граната для ручного противотанкового гранатомета (РПГ).
3 СПГ-9, станковый противотанковый гранатомет.
4 Блиндаж.
5 Рация Р-187 П 1.
6 Минное поле.
7 Сухпай — сухой паек. НЗ — неприкосновенный запас.
8 Труба разведчика, четырех- или восьмикратный перископ.
9 Широколиственный лес, растущий по дну и склонам балок (байраков).
10 Диверсионно-разведывательная группа.
11 Автомат Калашникова.
12 8-й отдельный полк специального назначения Вооруженных Сил Украины (Хмельницкий полк спецназа).
13 В. Конецкий, «Морские сны».
14 РГД-5 — ручная наступательная граната.

Сергей Александрович Бережной родился в 1955 году в селе Алешки Воронежской области. Окончил Воронежский государственный университет и Академию МВД СССР, офицер в отставке. Службу проходил в органах милиции. Работал на ответственных должностях в судебной системе. Публиковался в журналах «Наш современник», «Роман-журнал XXI век», «Звонница», «Сичево 2012» (Сербия) и др. Автор восьми книг прозы. Редактор альманаха «Пересвет». Волонтер-журналист военной операции в Сирии и СВО. Лауреат многих творческих наград, в том числе Большой литературной премии России. Член Союза писателей России. Живет в Белгороде.