Зверёныш
- 22.04.2026
Моим преподавателям, благодаря которым
я, возможно, убереглась от многих ошибок,
посвящаю.
Третья парта у окна, возле колонны. Всё раскидано кое-как: тетрадь в ядовито-красной обложке, карандаш с серебристым ободком, небрежно свёрнутый журнал. Кожаная сумка на тоненьком ремешке болтается у самого пола.
Губы размалёваны, глаза подведены – не настолько, чтобы скрыть буро-фиолетовые круги. «Не высыпаюсь», — жалуется она подругам. И носит блузки с длинными, до запястий, рукавами. На дворе плюс двадцать семь.
Скулы запали – бело-прозрачные, как копировальная бумага. В безжизненно-тусклой радужке утопают огромные чёрные зрачки.
Куда смотрят родители…
Студентка второго курса юридической академии Ирина Кравченко. Через пару лет, если не помрёт от передоза, тупая скотина. Жалкое человекоподобное существо.
Сама-то хоть догадывается?
Склонилась над конспектом, ручка так и мелькает. Вскидывает голову, отбрасывает антрацитовые пряди со лба. И смотрит преданным взглядом собаки или отличницы. Здесь я, мол. Слушаю внимательно.
Да слушай, деточка. Мне не жалко. Вряд ли тебе пригодится только.
А жаль, мог бы выйти толк. По последней контрольной результаты у неё лучше всех. Видно: не зубрит тупо, понимает. После лекций всегда подходит, вопросы задаёт.
В первый раз подошла тогда, в сентябре. Застенчиво скосила глазки, залепетала: так, мол, и так, хочу писать у вас курсовую работу. Можно? Отчего ж нельзя. С темой определись и заявление пиши.
А я уже, говорит, определилась, меня интересуют преступления в области оборота наркотиков. Замечательно. Никаких проблем.
Тогда мне ещё и в голову не приходило. Обрадовался: всё-таки семь лет в госнаркоконтроле, есть чем помочь талантливой студентке.
Талантлива, да уж.
В деканат надо, по-хорошему. Карты на стол – и пусть летит отсюда со свистом. На тот свет чуточку пораньше, от безнадёги.
Оно мне надо? Пускай сама себя гробит. Не моё дело. Здесь она, по крайней мере, не колется, от друзей, судя по всему, скрывает. С собой не носит.
И на том спасибо.
— Кравченко, выйдите!
Она медленно поднимается, опираясь костяшками пальцев о деревянную крышку стола. Смотрит невидяще мне куда-то в солнечное сплетение.
— В чём дело, Владислав Витальевич? – роняет тягуче, слова текут, как патока.
— Я сказал, вон.
Стоит восковой фигурой. Подхожу, беру под локоть, вне себя от желания треснуть Уголовным кодексом по башке, и тяну её к выходу. Идёт покорно.
Захлопываю за нами дверь, склоняюсь прямо к бледной раковинке уха и сиплю змеиным шёпотом:
— Ещё раз придёшь на пару в таком состоянии – готовься к отчислению.
— Извините, – бормочет, голос хрипит. – Я вчера немного перепила.
А это ты врёшь, девочка. К алкоголю ты и близко не подходишь: хватило одного раза смешать с дурью и поваляться возле унитаза до утра.
Не моё дело.
Но заявится так снова – обещание сдержу.
Не было её две недели. Терпеть не могу это противное чувство, когда сосёт под ложечкой и сделать ничего нельзя. Только метаться из угла в угол – из-за студентки?
А сегодня пришла. Принесла в пухлой синей папке черновик курсовой.
Пролистал, не удержался от иронии:
— Смотрю, вы основательно изучили тему.
— Я старалась. – Детски-застенчиво склонила голову набок, улыбнулась, приоткрыв тоненькую щербинку слева между зубами. – Извините, что так поздно. Болела.
— В принципе, всё хорошо. Третью главу советую дополнить судебной практикой. Пара дел, не больше – на сайте Верховного Суда можете найти.
— Да, обязательно.
— Свободны пока. Придёте в среду с окончательным вариантом. – Протянул ей папку, откинулся на спинку кресла. – И вот ещё что. На следующий год ищи другого научного руководителя.
Она вся как-то погасла, осунулась. Потёрла рукой острый подбородок:
— А что случилось? Что-то не так? Вы же сказали…
— Болеть ведь ты ещё больше будешь, так? А мне и здоровых хватает.
Сверкнула глазами, развернулась на каблучках и выбежала. С глухим стоном хлопнула за ней дверь.
Сжалась, скорчилась на полу, точно в ожидании удара. В тусклом свете лампочки лицо восковое, неживое – застыло судорогой отчаяния. Плачет, с подвыванием всхлипывает. Плоская грудь так и ходит ходуном. На щеках грязные потёки.
Пройти мимо незаметно, я и так сегодня задержался. Хвосты принимал. Есть хочу смертельно, желудок давно скрутило спазмом. Домой пора.
Ан нет – делаю шаг в полоску света.
— Ну что ты? Слёзы ещё никого не спасли.
Понуро, даже не удивляясь, поднимает голову.
— А ничего… — шмыгнула носом. – Ничего не спасёт.
Кладу портфель на подоконник, пристраиваюсь рядом на ступеньках.
— Бросать-то пробовала?
Кивает, ожесточённо тряся головой:
— Много раз. Два дня держусь – больше не могу. – И снова всхлип.
— Где берёшь?
Молчит.
— Ладно, потом. Героин?
— Ага. Владислав Ви-витальевич, а откуда…
— Нетрудно было догадаться. Не забывай, где я работал – с такими, как ты, дело имел. Как долго употребляешь?
Наморщила лоб:
— Девять месяцев скоро.
Да, весело…
— Родители-то знают?
— Откуда им, они в Липецке. Я ничего им не говорю. А теперь… Теперь вы всем расскажете?
Я ненавижу этот униженный, молящий взгляд. Так смотрят неопытные, впервые пойманные преступники на судью, выпрашивая себе срок поменьше. Или студенты-балбесы на экзамене.
Отмахиваюсь:
— Поглядим. Сама ты не вылезешь, если ещё не дошло.
Короткий вздох:
— Дошло. А что делать-то?
— Сама для себя реши: хочешь жить нормально или нет? Нет – забудем этот разговор.
Хмурится:
— Спрашиваете… Конечно, хочу.
— Тогда завтра, часам к четырём, зайди ко мне на кафедру. – Поднялся, протянул ей руку. Вздрогнул, как от прикосновения ледышки. – Мы всё обсудим.
Ноги у неё подкосились – еле успел поймать, прижать к себе. Тонкие влажные пальцы вцепились в мою рубашку.
— Тихо, тихо, тихо…
Дрожит.
— Пошли. Домой тебя отвезу.
Когда она закрывает глаза, распластавшись на переднем сиденье моего «Вольво», я секунд пять смотрю на стрелки длинных чёрных ресниц. Достаю платок и осторожно стираю землистые разводы под глазами.
Ну что мне с ней делать?
Осторожное поскрёбывание в дверь. На часах ровно четыре.
— Да-да, войдите!
Подходит неслышно, на цыпочках.
— Владислав Витальевич, вы сказали прийти… Я пришла.
Молодец. Не зря я сегодня с утра пары отменил, мотался по пробкам через весь город к Юрке Варенникову.
Тяну руку в карман, протягиваю ей смятую бумажку с адресом и телефоном:
— Сегодня же езжай в клинику. Кабинет номер восемь, доктор Варенников Юрий Денисович. Я с ним договорился, лечиться будешь бесплатно. Как с препаратами, не знаю. Дозу ведь за что-то покупала? Так теперь на лекарства потратишь. В крайнем случае… — Хотел прикусить язык – всё равно сорвалось. – …обратись ко мне. Постараюсь помочь.
— Спасибо. – Крепко сжала бумажку в ладони.
— Предложат госпитализацию – соглашайся. Дома тебе не справиться.
Охнула:
— А сессия? Не хочу!
С грохотом отодвинул талмуд постановлений Пленума Верховного Суда, подошёл к ней вплотную.
— Ты вообще в своём уме? Тебе сессия дороже – или жизнь?
Хихикнула. Точно, с кукушкой не дружит.
— Вы не сердитесь, Владислав Витальевич. Просто странно слышать от преподавателя такие вещи.
— Академ возьми. Не хочешь – учи в клинике, убеди Варенникова, чтобы на экзамены отпускал тебя. Всё просто, Ир. Было бы желание.
Торопливо кивает, отступает к двери. Лепечет:
— Да, да, спасибо вам огромное, я так и сделаю… Насчёт лекарств вы правы – деньги на укол уже не понадобятся…
И что-то у меня в голове щёлкает, я стремительно шагаю вперёд, к ней, захватывая хрупкое запястье:
— Откуда деньги? Недёшево ведь. Правду скажи.
Бледные щёки заливает свекольная краска. Глаза потупляются в пол и тут же возвращаются к моему лицу – блестящие, влажные:
— Вы не подумайте, ради бога, Владислав Витальевич. Я не ворую и… и ничего такого не делаю. Это деньги родительские. Мама с папой думают, я испанский учу. Платно. По углубленной программе.
Провожу ладонью по лбу, выдыхаю устало:
— Не боишься, что расколят?
— Не-а. – Хитроватая ухмылочка – а в глазах всё та же безнадёга. – Они по-испански не бельмеса, а я знаю пару слов: друг научил.
— Из тех, что снабжают тебя наркотой?
— Нет.
Плечи тяжело опускаются. С кислой гримасой она дёргает молнию сумочки.
— Уж коли речь зашла… Вот они. – Протягивает мне вчетверо сложенный клетчатый листок. – Имена, адреса, телефоны.
А девчонка-то небезнадёжна.
Убираю листок в портфель.
— Нехорошо я сделала. Но рвать так рвать, правда?
— Угу. Стать кем хочешь?
Сам не знаю, зачем этот вопрос. Её жизнь мне совсем неинтересна. Но она улыбается, и под ресницами – впервые, кажется, за всё время, что я вижу её – загораются мягкие чистые огоньки.
— Адвокатом, Владислав Витальевич. Это моя заветная мечта – со школы ещё.
А почему нет, в самом деле? Я видел, как она говорит, как чётко, связно излагает свои мысли. Умеет ввернуть красивое слово – всегда к месту. Спорить не боится, вся отдаётся дискуссии, и обычную снежную бледность её щёк в такие минуты сменяет горячий румянец, глаза сверкают. Она могла бы убедить, увлечь за собой – хоть на баррикады.
— Желаю удачи.
Звонок приходит мне на помощь, вырывая из затянувшегося разговора. Уже в коридоре бросаю через плечо:
— Родителям расскажи всё-таки…
Первого сентября она влетает на кафедру – тоненькая, воздушно-белая, с гроздьями таких же белых цветов у груди. Как они называются, хоть убей, не помню.
— Владислав Витальевич, это вам!
Моргаю растерянно, не знаю, куда руки девать.
— Ир, да зачем же?
Заглядывает мне в лицо сияющими тёмными глазами, и я невольно вдыхаю глубже остро-пряный аромат.
— А как мне ещё вас благодарить?
Склонившись к моему плечу, переходит на сбивчивый шёпот:
— Я курс прошла… Здорова теперь, понимаете? И не хочется даже. Совсем не хочется, ни разика! Я живу и не думаю ни о чём таком. Я вас люблю, кажется.
Вот теперь пунцово краснею я – и веки наливаются свинцом.
— Глупости какие. Бросили – замечательно, рад за вас. Главное, не сорвитесь.
— Ну, что вы! Я теперь никогда. Ни за что.
Так сжала мои пальцы – больно аж.
Осторожно высвобождаю руку, касаюсь легонько-легонько голубой жилки на виске. Подаётся ближе, прижимается, и я чувствую через кожу сумасшедшее биение пульса. Марафон бежала?
Бедная моя, бедная… Тяжко пришлось тебе этим летом. Ну ничего.
Притягиваю ближе, окунаю пальцы в антрацитовые пряди – и каждый волосок на шее встаёт дыбом от её тёплого дыхания. А потом мягкие, чуть влажные губы утыкаются мне в вырез воротника, слегка прихватывают кожу – и я вздрагиваю всем телом.
Поспешно отстраняюсь, делаю шаг назад, к столу, в попытке сохранить оставшиеся крохи здравого смысла. Ирина глядит мне прямо в глаза – понимающе.
— Спасибо вам… ещё раз.
— Рад был помочь.
Она выходит, и сквозняк из коридора холодной струёй бьёт по ногам. Я мечусь по кафедре, разыскивая что-то, во что можно было бы запихнуть цветы.
— Извините, мне надо бежать, у меня лекция…
Она шарахается в сторону, пытаясь проскользнуть в дверной проём, но я отработанным сто лет назад движением выбрасываю руку и хватаю её за локоть. Немного не рассчитал: рукав блузы трещит, обнажая вспухшие вены и свежие багрово-синие следы.
Жалкий вскрик:
— Ой!
Вот и можно не спрашивать, что значит вернувшийся угрюмо-потасканный вид, еле различимые точечки зрачков.
Глядит исподлобья, крутит в ладонях кончик шёлкового платка:
— Это случайно… Я не хотела.
Пожимаю плечами.
— Ну сразу ведь ничего не делается! Я почти соскочила. Я чуть-чуть.
— С героина соскакивают или сразу, или в день смерти.
Болезненно морщится. А ты что думала – я тебе буду сказки рассказывать?
Разворачиваюсь.
— Вы куда?
— В деканат. Хватит увёрток.
Рванулась, как пантера, вцепилась мне в запястья.
— Не смейте! Я брошу, клянусь. Всем, чем хотите, клянусь!
— Отойдите, Кравченко.
— Ради Бога! Хотите, я на колени встану?
И впрямь, делает движение, чтобы опуститься – я силой удерживаю за плечи.
— Вы омерзительны, Кравченко, – понимаете это или нет?
Парочка студентов, проходя мимо, с недоуменным любопытством покосилась на нас. Она проводила их испуганным взглядом. Едва скрылись за поворотом, зашептала:
— Владислав Витальевич, я больше не буду! В последний раз! Пожалуйста…
Молча отодвигаю её с дороги.
До деканата мне оставался один поворот, когда мобильник взвыл дурным голосом. Серёжка звонил, старый друг мой Серый, замначальника УФСКН[1] по области.
— Влад, можешь сегодня заехать? Поговорить бы.
Расписание забито до вечера, а сейчас… Сейчас как раз окно. Серёгу я знаю как облупленного, он не будет дёргать по пустякам.
— Еду.
Место встречи – его рабочий кабинет.
Прохожу знакомыми коридорами. Люди здороваются – помнят ещё в этом здании старшего следователя Полякова.
Серый всё тот же, залысина вот только появилась. И новая звёздочка на погонах.
Дёрнули за встречу, он, как всегда, поморщился, облизал сухие губы… И выдал:
— Лось сбежал.
Я сходу даже и не понял. Мелькнула дурашливая мысль про зоопарк. Лишь через пару секунд память выдала узкое длинное лицо Артёма Лосева, содержателя сети наркопритонов. Восемь лет назад я спровадил его на зону с полным букетом: двести двадцать восьмая[2], двести тридцатая[3], двести тридцать вторая[4] – и сто пятая[5] в довесок. Итого – двадцать лет строгого режима.
— Когда?
— Вчера. Зацепили его пулей – но ему удалось уйти. И направится он, по моим данным, к нам сюда. Долги отдавать.
— Тем лучше, — пожал плечами я. – Здесь его тёпленьким и возьмёте.
— Это-то понятно. – Серый сложил квадраты ладоней в замок, хрустнул пальцами. – Но ты всё ж таки поберегись.
— Да ладно. Он скорее к судьям сунется. Кто там был… Берёзкина, Суздальцев и Артюхов. Они приговор подписывали – не я.
— Как знать…
Едва вернулся – зовут к декану.
Николай Павлович, похоже, в дурном настроении: усталый лоб прорезан морщинами, пальцы нервно барабанят по столу. Выдыхает:
— Садитесь.
Устраиваюсь поудобнее в мягком кресле, прикладываю козырьком ладонь к глазам: солнце бьёт нестерпимо.
Сколько он ещё, интересно, молчать собирается? У меня пара через пять минут.
Изнеженно-розовые пальцы каким-то неуверенным жестом подвигают ко мне белый лист.
— Тут вот жалоба на вас поступила, Владислав Витальевич. Ознакомьтесь.
Вчитываюсь в неровные рукописные строчки. Как курица лапой, ей-богу. Не разберёшь. Ну-ка, ещё раз…
— На, получи! – орет Витька и замахивается мне в лоб костлявым кулаком. Ха, не на того напал! Подножка – и он грохается в пыль, а я набрасываюсь на него сверху и мутузю что есть силы. Не будешь в другой раз чужие машинки брать.
— А ну, проси пощады!
Витька воет в голос, мотает головой, захлёбываясь соплями. Я сильнее наваливаюсь ему на грудь коленями, но он изворачивается ужом, и, высвободив одну руку, бьёт, не глядя.
Мир взрывается адской болью под рёбрами, я распахиваю рот и не могу глотнуть воздуха. Перед глазами разъезжаются чёрно-жёлтые круги, земля стремительно уплывает из-под ног, и я заваливаюсь на бок, цепляясь ногтями за пустоту. Витька что-то кричит испуганно – мне не разобрать, гудящий колокол в ушах всё перекрывает. Пытаюсь открыть рот шире, чтобы вдохнуть хоть чуть-чуть, – не могу. Задыхаюсь…
Задыхаюсь – как тогда, в шесть лет.
— С вами всё в порядке? – прорывается сквозь какофонию встревоженный голос декана.
Киваю.
— Может, воды?
— Спасибо, не надо.
Голос вроде звучит как обычно.
Вдох – выдох…
— Тогда я жду ваших объяснений.
Объяснений? А что вам объяснить, Николай Павлович? Что я много месяцев видел человека там, где на деле остался только зверёныш? Ха.
— То, что написала Ирина Кравченко, правда? Вы домогались её?
Ирины нет. Я никогда и не знал Ирину. Зверёныш обглодал её дочиста, не оставил ни клочка человеческого. И глядит теперь на свет из её глаз, скулит её голосом. Ищет, к кому подластиться. Зверёныш очень любит, когда его кормят с рук: удобнее случая оттяпать палец не сыскать.
— Вы можете мне ответить, Владислав Витальевич, да или нет?
— Нет, конечно.
— В таком случае у вас, вероятно, были какие-либо конфликты? Почему, на ваш взгляд, — он ткнул коротко обрезанным ногтем в листок, — Кравченко это написала?
Потому, что лучшая защита – нападение. Даже мне трудно удачнее придумать превентивную меру. Скажи теперь про наркоту – какая реакция? Наговаривает, со свету сживает. Погонят её, положим, провериться – заявит, что я же её на героин и подсадил. С неё станется.
— Думаю, лучше всего спросить у неё.
Николай Палыч грузно поднялся.
— Ладно. Я смотрю, вам нездоровится. Идите. Напишете мне объяснительную. А завтра мы продолжим этот разговор.
Красота. Может, ещё и с работы попрут.
Ну нет, мы ещё посмотрим, кого попрут, а кто останется!
На негнущихся ногах вылетел в коридор, что есть силы долбанул кулаком по подоконнику. Шкуру ссадил – на пальцах проступила тонкая алая линия. Что ж такое…
— Владислав Витальевич!
Дёргаюсь, как от удара хлыстом. Оборачиваюсь – точно, она. Растрёпанная, в глазах слёзы.
— Простите меня. Я сама не знаю, что на меня нашло, я…
— Отойди.
— Я не хотела это писать, правда, не хотела! Я как в тумане была. Испугалась страшно, что вы расскажете…
— И поэтому решила вывалять меня в грязи. – Дважды хлопнул в ладоши – эхо гулко разнеслось по коридору. – Молодец, отлично сработано.
— Я виновата, так виновата…
— Вон. С глаз. Моих.
Тремя шагами преодолеваю расстояние до ближайшей аудитории и с силой захлопываю за собой дверь. Ощущение, что под ногами дрожит пол.
Присаживаюсь на краешек скамьи поближе к окну, к ветерку. Тишина какая… Шоколадка недоеденная, кто-то забыл. Во всю доску надпись мелом: «Товарищ доцент, мы вас не дождались. Идём тусить. С любовью, 15-ая группа».
Приколисты. Пятнадцатая… Это же моя. Точно, пара полчаса назад началась.
Ну, идите. Вольному воля. Без автоматов, значит…
Она забрала жалобу. И документы забрала. Говорили, уехала в Липецк к родителям.
В списке группы её фамилия зачёркнута жирным красным маркером. На её обычном месте, перед колонной у окна, сидит теперь румяная блондинка Верещагина, не способная отличить разбой от грабежа.
Наверное, пожелай я, мне уже трудно было бы представить мысленно её черты. А может, и встретив на улице, не узнаю.
В такую погоду, впрочем, мать родную не узнаешь. Хлопья бьют в лицо, лезут в нос, и я плотнее натягиваю на лоб шапку. Надо было бы машину взять. Ну ничего, суд в двух кварталах от нашей академии, а пешком ходить полезно, говорят.
Торопливыми шагами пересекаю дворик, сворачиваю за угол… Что я там врал насчёт дурной памяти?
— Здрасьте, Владислав Витальевич.
— Привет.
Ни дать ни взять родная сестра Кощея: пальто болтается, как на вешалке. Линялый бордовый берет ухарски заломлен на лоб, под выбившимися спутанными прядями зияют чёрные провалы глаз. Щёк не осталось – одни обтянутые кожей косточки скул.
— Не замёрзла? Ждёшь кого?
— Вас.
Вскидываю брови недоумённо:
— Зачем это?
— Так, повидаться приехала.
— Мне вообще-то идти надо.
— А я вас провожу.
Пожимаю плечами, иду дальше. Она – справа, не отстаёт.
— Как живёте, какие новости?
— Через неделю защита докторской, — отвечаю зачем-то.
— О, желаю успеха! – По истресканным губам пробегает тень улыбки. А потом глаза наливаются тревогой:
— У вас были большие неприятности тогда? Из-за меня…
Досадливо машу рукой:
— Проехали уже. Работаю, как видишь, до сих пор. Ты-то как?
Лениво проводит кончиком языка по губам:
— А, никак. Дома сижу. Мама плачет, отец злится… Узнали, конечно. Мне уж теперь всё равно. Надоело.
Нагибается, лепит из свалявшейся белой пыли снежок.
— С месяц назад передоз был. Я и не поняла тогда ничего, очнулась в больнице, думаю: «Что? Как?» Оказалось, соседка меня нашла. Под лестницей. Мать по щекам отхлестала прямо в палате, требовала завязать… А я устала.
Вслушиваясь в её размеренно-монотонный голос, я с некоторым удивлением ловил себя на том, что злобы прежней и гнева на неё не осталось. И жалости, выворачивающей наизнанку, – тоже. Сам себе напоминал школьника, разглядывающего скелет крокодила в зоологическом музее.
— Вы, случайно, не в суд?
Киваю.
— Почему-то я так и подумала. Эх, не стать мне уже адвокатом, а хотелось. Недавно читала речь Андреевского в защиту братьев Келеш. Ведь я тоже так могла бы! Ну зачем я попробовала эту дрянь, а? Ну зачем?
Хорошо играешь, зверёныш. Натурально у тебя выходит человек. А вот ломка подкатит – и прощай, маска. Меня же за десять рублей и удавит Ирина Кравченко, грустно философствующая о своей потерянной жизни.
— Я же думала – один раз. Скучно, глушь, парень бросил… Хотелось новизны, ярких ощущений. – Кривится невесело. – Нашлись добрые люди, помогли. Их посадили хоть?
— Да, благодаря твоему списку. Но ты ведь, в сущности, ничем не лучше их.
— А кто говорит, что я лучше?
Снег валит всё медленнее, ветер стихает. Дошли почти.
— Счастливо. Мне ещё сбегать надо… в одно место.
— Пока, — роняю безразлично. Шагаю вперёд, ставлю ногу на ступеньку… Слышу сзади пронзительный вскрик: «У-юй!» И тонкие руки с силой обвивают мои плечи.
Резкий стрёкот, толчок в спину, ещё толчок… От неожиданности теряю равновесие и лечу мордой в сугроб, Ирина наваливается сверху. Рёв мотора, колёса мелькают совсем рядом. Снежные брызги в глаза. Надрывно завывает сирена.
В меня стреляли, так?
Осторожно выбираюсь из-под худого распластанного тела, чувствуя, как зарождается в коленках нехорошая дрожь. Вроде цел – а по снегу медленно расползаются багровые пятна.
— Ира!
Три прорехи в пальто. Краснота сочится неумолимо. Рву с шеи шарф – перевязать. Хоть чем-то.
— Скорую вызовите! – ору в толпу.
— Вызвали уже. – Какая-то рыжая подходит ближе, качает головой. – Возьмите ещё мою косынку.
Ира, загнанно дыша, приподнимается на локте, сплёвывает комочки снега вместе с кровянистой слюной.
— Ничего… Это ничего. Не страшно.
— Ир! – Опускаюсь в розовую кашу на колени, беру её холодную ладонь в свои. – Ты держись только. Сейчас приедут врачи. Потерпи.
Как же это делается-то… Обматываю шарф раз, другой…
— Меня не вылечат. – Силится улыбнуться. – А ты давай… докторскую защищай.
— Дура. – Голос рвётся, я боюсь не совладать. – Какая ж ты дура!
— Ага…
Пальцы в изнеможении скребут по снегу.
Лосеву дали пожизненный срок в том самом суде, где сажали его в прошлый раз и возле которого он так опрометчиво хотел завалить меня. Докторский диплом висит над столом в рамочке. Полмесяца назад меня назначили на должность замдекана.
Ирина? Я так ни разу и не был у неё. Да разве ей нужны цветы на белом мраморе?
Цветы дарят живым.
Путает нас жизнь, путает… Смотрю и не вижу.
Зверёныш? Человек?
С собой бы хоть разобраться.
ДОРОГА К ДОМУ
— Вас не подвезти, Анна Данииловна?
Разогнувшись, заместитель министра спорта облегчённо перевела дыхание. Мокрые хлопья неслись прямо в лицо, и ей пришлось приложить руку козырьком ко лбу, чтобы лучше разглядеть фигуру в чёрной блестящей куртке.
— Ах, это вы, Александр Евгеньевич, — по губам скользнула слабая улыбка. – Что-то у меня с зажиганием не ладится – двадцать минут не могу поправить. А от центра такие пробки… пока Илья подъедет…
— Так садитесь, я вас провезу в объезд, — Коршунов распахнул дверцу чёрного «порша». – Небось, за городом живёте?
— В Берёзовке, — кивнула она, косясь на откинутую крышку капота. – Или всё-таки ещё попробовать?
— Как знаете, — пожал плечами парень. – Я, честно говоря, думал, что всех шишек из правительства личные водители возят.
— Вот чего не люблю, того не люблю. Чем уже круг людей, от которых ты зависишь, тем меньше шанс нарваться на подножку.
— Не поспоришь.
Нырнув в машину и чуть приспустив стекло, он вопросительно глянул на неё, и, решившись, Анна Данииловна захлопнула капот.
— Напишу Илье, пусть подъедет и заберёт тачку.
Стряхнув с воротника налипший снег, она уселась, удобно вытянув ноги, с удовольствием вдохнула щекочущий запах лимона и мяты. «Порш» рванул вперёд, как срывается с места гепард, и помчался по дороге, которую ещё не успел запрудить поток машин.
— Вы бы не гнали так, Александр Евгеньевич, — Анна повернулась к стеклу, за которым едва можно было что-то разглядеть сквозь снежную кашу.
— Да сейчас на трассу выедем – встанем, — хмыкнул он. – До кольца минут сорок тащиться будем, не меньше. Хорошо ещё, суббота сегодня.
— С вами, наверное, страшно ездить без пробок, — шутливо заметила она, спуская с плеч шубу: в салоне было тепло.
— Совершенно справедливо. Наташа меня за руль не пускает, если с детьми едем.
— Наташа – это ваша жена?
— Да, она дома с пацанами осталась: что-то сопливятся второй день.
Анна улыбнулась:
— Жаль, что она не смогла прийти. Наверное, ей было бы приятно видеть, как вас объявляют лучшим спортсменом года.
В карих глазах Коршунова мелькнули искры веселья:
— Я вам вот что скажу: она получила бы куда больше удовольствия, чем я. Дико не люблю все эти рассусоливания на три часа. Если бы не боялся остаться наедине с легионом таблеток и припарок, в которых ни хрена, простите, не соображаю, охотно поменялся бы с ней.
Анна беззвучно вздохнула.
— Честно говоря, я вам даже завидую, Александр Евгеньевич.
— Тоже хотели бы забивать головой из-за линии штрафной? – озорно подмигнул он.
— Да нет, я не о футболе. О мальчиках ваших.
— Ах, это! – рассмеялся Коршунов. – Ну, с ними тоже жизнь не мёд. Вчера мы с Натой снимали их с дуба, как котят. И вопили они – точь-в-точь наша Мурка.
— Так ведь это же хорошо, — серьёзно взглянула на него Анна. – Хуже, если некому вопить.
Притормозив, Коршунов встал у светофора. В такт тихим щелчкам заморгал синий огонёк поворотника.
— Я два раза замужем была, — Анна прислонилась щекой к холодному стеклу. – А вот с детьми так и не получилось. Живу одна. Приеду, чаю в себя волью – и за бумаги. Нелепо как-то, дико. Всю жизнь за карьерой гналась.
Коршунов наклонил голову:
— Я тоже лет пять назад думал, что победы – это самое главное. А ведь очень важно иметь кого-то, кто бы этим победам радовался, а?
Тонкие, сухие губы досадливо поджались, на лбу резче обозначились морщинки:
— Да просто не повезло мне. Когда я только начинала в министерстве работать, вдруг – вердикт врача как снег на голову. Муж убедил оставить ребёнка, а я как чувствовала… Больным родился. Безнадёжным.
— А что с ним было? – Легко, грациозно сманеврировав, Коршунов вывел машину в левый ряд.
— Что-то с сердцем. Латинское название, я и не припомню сейчас.
Потянувшись в карман, Анна выудила коробку сигарет.
— У вас можно курить?
— Окно только откройте.
Струйка холода обдала нос и рот, снежинки щипнули голую шею.
— Короче, не могла я его содержать. Это ж надо было всё похерить: жизнь, работу… Кухня – спальня – больница, вот и всё.
— Вы отдали его в детский дом?
— Ну, конечно, — скривилась Анна, — что мне оставалось делать? Муж сначала спорил, а потом я ему предложила самому из прокуратуры уйти – сразу по-другому запел. Нина Владиславна, директриса, мне обещала, что постарается найти семью для усыновления… Ну да кому он, калека, нужен был…
— Всякое бывает, — пожал плечами Коршунов. – Недавно в газете писали, какой-то бизнесмен девочку с пороком сердца из приюта забрал, оплатил ей операцию.
Анна дёрнула плечом:
— Сказки. Не про нашу честь.
Очередной светофор мазнул Коршунова по щеке зелёным лучом. Съехав с автострады, «порш» повернул на тряскую дорогу, изрытую ухабами.
— Так мы доедем напрямик.
— Вы бывали, что ли, в Берёзовке?
— Мимо ездил. У нас лагерь для сборов неподалёку.
Помолчав, он негромко спросил:
— А детдом не шестой, часом? Женька Михайлов, мой одноклубник бывший, оттуда.
Анна мотнула головой:
— Я ж тогда ещё не в Москве жила – в Брежневске. Там и детдом один был на весь район, пока не слили с каким-то соседним. И документы все посеяли…
— Значит, теперь уж ничего не выяснишь.
— Да всё равно, врач сказал, с таким диагнозом больше пяти лет не живут, — с жаром вырвалось у неё. – А операция миллионы стоила. Я ничем бы не помогла этому бедняге. Уж, наверное, судьба такая.
— Судьба, — отозвался Коршунов. – У вас какой дом?
— Что, уже приехали? – она изумлённо повернулась к стеклу. – Вон тот, коричневый, с башенкой. Спасибо, что подбросили, Александр Евгеньевич. Уж не взыщите, что я вас так проблемами загрузила.
— Ничего, — пробормотал он. – Вам спасибо. Приятно было получить награду из ваших рук.
— Ну так заслужили, Александр Евгеньевич! – рассмеялась она, поправляя под шапкой крашеные медные волосы. – Удачи в следующем сезоне.
— И вам удачи.
Подождав, пока статная фигура в высоких лаковых сапогах скроется за воротами, Коршунов поддал газу.
Заторы уже почти рассосались, и он успел припарковаться у своего особняка до того, как мглистая слякоть превратилась в настоящую метель. С громогласным «Натка, я дома!», не разуваясь, взбежал по лестнице, зашлёпал в спальню.
Коленки опустились на белый ворсистый ковёр, от пыли под кроватью зачесалось в носу. Одна коробка полетела в сторону, другая… Выудив из груды нужного и ненужного тонкую серую папку на завязках, Коршунов уселся за стол.
Всего два листика: справка – на ней давно выцвели чернила – и выведенный карандашом домик с покосившимися стенками, двумя огромными окнами в ярко-розовых занавесках.
Из ящика стола Коршунов на ощупь достал коробку спичек. Свернув оба листа трубочкой, опустил в вазу и поднёс к пожелтевшей бумаге огонёк.
Душно и терпко запахло гарью, пеплом. Затрещала, морщась, бумага. Подперев подбородок руками, он смотрел, смотрел.
«Нина Владиславна, а когда за мной мама вернется?»
Позади стукнула дверь, огонь дрогнул от сквозняка.
— Ты чего тут один сидишь, Сашка? Жжёшь инструкции разведки?
— Натка!
Он поднялся, шагнул вперёд и сгрёб её, худенькую, в охапку. Потёрся носом о тёплую щёку:
— Что наши головорезы? Заснули?
— Какое там! – хихикнула она. – Тебя ждут с наградой. Скачут по кровати, как мартышки – не угомонишь.
— А микстуру эту ядрёную от кашля пили?
— Еле влила. Грозились объявить бойкот.
— Ничего-ничего, в субботу мы идём в парк – все вместе. И кое-кому надо очень постараться выздороветь к этому времени.
— Гениально, — расплылась в улыбке Наташа. – Пошли к ним?
Приоткрыв форточку, Коршунов высыпал пепел вниз, в снежный кисель. Опустил ручку и повернулся к жене:
— С разведкой – всё. Пошли.
НЫРЯЛЬЩИКИ
Под полосатым тентом кафешки «Звезда» всегда шумно вечерами: ритмы модных песенок сливаются с гомоном людей, с монотонным гулом накатывающих на берег волн. Блаженная прохлада выманивает даже самых ленивых туристов из номеров, все хотят развлекаться.
Темноволосый парень в синей клетчатой рубахе за столиком с краю – один из немногих местных, заглядывающих сюда. В пёстрой толпе иностранцев хорошо думается. Вроде как ты среди людей, а вроде тебя и никто не трогает. Знай, потягивай виски с колой.
Но уже третий день подряд он поглядывает на тоненькую русую девушку в маечке и шортиках, беззаботно отплясывающую посреди танцпола. Он уже неплохо изучил её привычки: она мало пьёт, но смеётся от души, ей не по нраву высокие каблуки, с ней всегда две пёстро одетые подруги. И говорит она с ними по-русски.
Русскую речь он различить в состоянии, но едва ли сможет объясниться. Полагать, что она знает хорватский, было бы слишком самонадеянно. Вот он и не подходит к ней – молча скользит взглядом по длинным ногам, уже покрытым лёгким загаром.
Сидеть в сторонке становится не по силам, когда, проходя мимо, она нечаянно задевает ладонью его колено и виновато улыбается.
— Ничего, — выпаливает он, надеясь, что в школе его достаточно обучили языку интернационального общения. – Ничего страшного. Как вас зовут?
Он готов к тому, что она шарахнется в сторону, но в светло-синих, как морская вода, глазах мелькает облегчение. Её имя – Аня, она студентка, приехала отдохнуть на каникулы.
— Так на кого вы учитесь, Аня? На юриста? Впечатляет. И не трудно вам?
Устроившись рядом в плетёном креслице, Аня увлечённо повествует о своей учёбе, о стажировке в адвокатской конторе, о том, как наскребала деньги, чтобы на юг вырваться. Да, она здесь надолго, впереди ещё целых полторы недели. Завтра они с девчонками собираются нырять с аквалангом.
— Осторожнее, — невольно вырывается у него на родном языке, прежде чем он снова переходит на английский. – Вы не слышали, что случилось с какой-то дамой из Германии неделю назад? Она на дне чуть на мину не наткнулась.
Аня потрясённо прикрывает рот ладошкой:
— Марко, вы серьёзно? Это, что же, с войны осталась?
— Получается, так. Шестьдесят лет лежала – и чудом не взорвалась, повезло немке.
От желания понырять Аня всё равно не отказывается, но с ласковой усмешкой уверяет, что не будет лезть на рожон. На секунду спохватывается, что забросила девчонок, но они машут ей с танцпола: всё в порядке.
После бокала «Маргариты» щёки её покрываются слабым румянцем – не то от алкоголя, не то от смущения. Улыбка очерчивает едва заметные ямочки на щеках. Ему же блаженно тепло и никуда не хочется уходить: только держать бы её прохладные пальцы в своих.
— Потанцуем? – предлагает она.
Этот попсовый шлягер он никогда не любил, но идёт покорно. Одна рука придерживает её за плечо над тонкой тканью майки, другая лежит у неё на талии, не пытаясь сползти ниже. Отчего-то ему ясно, что не надо торопить события: всё и так будет хорошо.
Распущенные волосы волной скользят по её шее, слабый ветерок слегка треплет их. Аня смеётся, откидывая голову назад, и подушечки пальцев скользят по его щеке, вдоль корки застарелого рубца:
— Откуда это?
— Что, совсем плохо выглядит?
— Говорят, шрамы украшают мужчину, — подмигивает она. – Я просто так спросила.
— Могу рассказать, — на полном серьёзе отзывается он. – Только это долгая история. Я в девяносто третьем под Новиградом дрался, совсем ещё пацаном был. Вот там мне одна сволочь памятку и оставила.
Сообразив, что ляпнул грубость, раскрывает рот, но тонкий смуглый палец мягко прижимается к его губам.
— Тс-с, я поняла. А с кем ты воевал, с сербами?
Он неожиданно для себя резко дёргает плечами:
— Да хрен его знает. Вроде как с сербами. Хотя там и украинцы были, и белорусы, и ваши… У того парня, что на меня полез, рисунок был набит ниже локтя. Змея, вроде как. Вот я по ней и полоснул в ответ.
Зачем он с ней об этом треплется? Даже с матерью ведь отговаривался короткими «да» и «нет». А сейчас несёт, как сель с гор: и про Славена, по дури подорвавшегося гранатой, и про воеводу Валешича, пославшего их прямо под сербский огонь – только треть вернулась, и про чёрные, залитые страхом провалы глаз той сербской девочки, которую он едва не пристрелил от бессильной злобы…
Аня крепче обнимает его, мягкая, как у ребёнка, щека касается его щеки. Пальцы ныряют в растрёпанные волосы, поглаживая затылок. «Я с тобой», — читает он в её глазах и наклоняется поцеловать пахнущий вишней рот.
…Ане холодно, она крепче прижимается к рослому Марко, забрасывает руки ему на плечи. В нос почти бьёт больничный запах: там, на жёсткой простыне, лежал её брат и скалил зубы в вымученной усмешке. В коридоре врачи качали головой: скорее всего, руку придётся ампутировать. Ту самую, левую, на которой он перед уходом в добровольческую роту выбил извивающуюся кобру – на удачу.
И чего его понесло в эту Югославию?..
Ладонь Марко крепко сжимает её руку. Губы у него сухие, жёсткие, чуть горьковатые от виски. В янтарно-карих глазах плещется тревога пополам с надеждой.
«Самое главное, что я вынес из окопов, — говорил Ане брат, — надо жить так, как тебе хочется. Вот прямо сейчас, не откладывая. Минуту спустя может быть поздно».
Ещё он твердил «Я убью эту суку» — тогда, в палате, мечась на хрусткой казённой простыне.
Рука всё-таки уцелела, хотя тяжести таскать Андрею больно и сейчас.
Тот? Не тот? Да какая разница?
Завтра утром Аня проснётся рядом с Марко, и они пойдут бродить по узким улочкам Сплита. Наверняка в подводной экспедиции девчонки смогут обойтись без неё.
Нырять с аквалангом – это чудесно, но есть вещи, которые лучше не доставать со дна.
СОЛНЕЧНЫЙ ДЕНЬ В СЛАВОНИИ
1942 г.
Полыни зной нипочём: знай, тянись жилистыми стеблями к выцветшему небу. Всё поле заросло – только и остаётся брести по колено в траве, глотая разлитую в воздухе горечь.
Гимнастёрка прилипла к спине, давно спеклась коркою кровь на лбу. Даже волосы не отдерёшь.
Хоть бы самую малость смочить горло. Хоть бы глоток. А что там впереди, за ивами, не деревня ли?
В дома, вообще-то, соваться опасно. Вместо своих там могут оказаться красные – как раз и угостят тебя пулей на обед. Но единственный ручеёк, на который удалось набрести, давным-давно пересох до дна.
Уж лучше рискнуть, чем и дальше жариться, как на адской сковородке. Вон она, ограда, а прямо за ней – сруб колодца. Невысокая женщина в цветастом платье через силу крутит ворот.
Худая больно, но ноги девически-стройные, и плечи ещё не потеряли нежной округлости. Ниже пояса змейкой спускается смоляная коса.
— Эй, красотка, напиться не подашь ли?
Она вздрогнула всем телом – вода, плеснувшая через край, окатила босые ноги. Вишнёво-тёмные глаза затравленно скользнули по белым лилиям у него на погонах.
— Сейчас, — потянулась, вновь опуская бадью. Его ладонь легла на тёплые доски сруба, накрывая тонкое смуглое запястье. Молодая женщина попыталась отдёрнуть руку, под чёрными ресницами сверкнули искры досады:
— Шли бы вы своей дорогой.
— А не слишком ли ты смела на хорватской земле? – усмехнулся он, крепче, до алых отметин сжимая её кожу.
— Земля такая же наша, как и ваша, — процедила она сквозь зубы. – А может, вас тут и вообще быть не должно.
За такие слова полагалось по меньшей мере наставить синяков. Но уж слишком хотелось пить, и он жадно глотнул прямо из бадьи.
Блаженная прохлада обдала иссушенную глотку. Но этого было мало, совсем мало. Он пил и пил, едва отрываясь, чтобы вдохнуть. Сербиянка могла бы уже давно убежать, но она стояла в тени ивы, насмешливо поглядывая на него.
Наконец он утерся рукавом. За шиворот сползала струйка воды, приятно щекоча кожу.
С беззлобной ухмылкой он протянул девушке бадью:
— Будешь?
— Я уже напилась.
— Как зовут-то тебя, язву такую?
Она передёрнула плечами:
— Анастасия Мачка.
Мачка… Маленький, по-кошачьи приплюснутый нос, угловатое неправильное личико, едва приметная ямочка на подбородке… Огромные, брызжущие светом глаза-вишни…
— Стана! – выдохнул он. – Стана из красного дома!
Её брови изумлённо приподнялись:
— Простите?
— Да разве ты не помнишь меня? – мозолистые пальцы вновь стиснули её руку. – Ну, я же тебя из гимназии встречал! По Саве мы ночью катались, лодку чуть не перевернули! А ещё я тебе конфеты…
— Славен? – она прижала ладонь к щеке. – Неужели правда ты?
— Так и я тебя сперва не узнал! Была-то пуговичкой совсем, вот такусенькой была.
— Сам-то мне до макушки не доставал, — фыркнула она. – Надо мной все девочки смеялись: тоже, нашла кавалера.
— Это только из-за твоих каблуков. – Славен состроил нарочито обиженную физиономию, и она тихонько хихикнула.
Присев на край сруба, он подвинулся, давая место ей.
— Мне и в голову не приходило, что я здесь тебя найду.
— Да уж, свалился с неба. Как тогда, в первый раз.
— А-а, — его глаза блеснули, — когда я в ветках яблони сидел и смотрел, как ты домой идёшь из гимназии? Здорово я приложился о мостовую.
— Ох, я-то как напугалась!
— Визжала так, что прохожие решили: светопреставление началось.
— Я не визжала, — строго поправила его Стана. – Я всего-навсего вскрикнула.
Он покаянно наклонил голову:
— Прости, Стана. Забыл, что барышни не визжат.
— Тоже мне, нашёл барышню, — вздохнула она. – Я давно уже здесь живу, в деревне.
— Поди, и жених есть?
Стана мотнула головой:
— Усташи[6] убили.
Славен опустил подбородок на руки, провёл носком сапога по примятой полыни.
— Не жалей меня, — быстро сказала она, обхватывая пальцами его ладонь. – Я сама не из жалостливых. У тебя-то есть невеста?
Слабая улыбка коснулась его губ:
— Так никого и не нашёл, чтоб походила на тебя.
— Зачем же ты к усташам пошёл? – она досадливо скривила губы. – Повластвовать захотелось, покуражиться?
— Вообще-то, — буркнул Славен, — это долг каждого – защищать свой народ.
— Свой народ? – Тёмные глаза полыхнули гневом. – Да какая же выгода хорватам от фашизма? Отличную приманку сделал для вас Гитлер: скажи вам только «Свобода!» — и вы броситесь под огонь.
— Стана, ты не понимаешь…
— Это ты не понимаешь ни черта, — она сердито отвернулась. – Погоди: он перебьёт нас вашими руками и пустит в расход вас самих.
— Стана…
— А мы? Разве мы ваши враги? Мы всего лишь защищаемся.
— Надо было потолковать об этом с парнем, который поджёг мой дом, — хмыкнул Славен. – Может, он и не хотел ничего плохого? А я-то, дурень, снёс ему башку.
Стана сцепила пальцы на коленях.
— Славен, у меня уже голова кругом идёт. Свои, чужие, немцы, хорваты, четники, партизаны… Кому улыбаться, кому угождать, а от кого в погребе прятаться – не понимаю. А помнишь, как было раньше?
Протянув руку, он осторожно коснулся густых сплетённых прядей.
— Раньше у тебя косички едва до плеч доставали.
— А ты так и норовил с ними поиграться, — с губ Станы сорвался слабый вздох. – Зачем ты уехал в Загреб? Я до самого лета думала, вернёшься.
— Я и хотел вернуться, — пробормотал он, отводя взгляд. – А потом завертелось как-то…
— Ладно, — она поднялась, пыльный ветер тяжело захлопал подолом ситцевой юбки. – Иди. Тебе, наверное, торопиться надо.
— Успею. Вот что, Стана…
Проведя ребром ладони по лбу, он выдохнул:
— Завтра здесь будет карательный отряд. В этом квадрате партизан ищут.
— Зря ищут, — хмыкнула Стана. – Мы сами-то не каждый день обедаем – не хватало ещё красных содержать.
— Короче, я сказал, а ты услышала. Дальше уж дело твоё.
Поднявшись, он хлопнул ладонью по тёплым доскам.
— Спасибо за воду. На всю жизнь, кажется, напился.
Она через силу улыбнулась:
— Не за что. Далеко тебе идти?
— Надеюсь, что нет. Умаялся что-то по жаре. Дойду до рощи, — он махнул рукой в сторону березняка, — сосну чуток.
— Хорошо, — она наклонила голову.
— Поцеловать-то тебя можно напоследок? – в уголках жёсткого рта мелькнула мальчишески-несмелая улыбка.
Поколебавшись секунду, Стана шагнула к нему. Приподнялась на цыпочки, закинула руки ему на плечи, прижимаясь ртом к горьким, пахнущим полынью губам.
* * *
— Чего он хотел-то от тебя? – брат, а по совместительству командир отряда, тревожно вглядывается в её лицо.
— Водички попить, — пожимает она плечами. – Полведра выхлестал.
— И поделом ему, крыса усташская. Но вот что: как бы тела его не нашли до завтра.
— Не должны, — роняет Стана, — яд действует около трёх часов. Завтра сюда придут каратели, и вот тогда…
— …мы их напоим от души, — посмеивается брат. – В домах-то все водой запаслись?
— Я вчера предупредила.
Хлопнув её по плечу, он направляется в дом. Тихо шуршит под ногами высохшая трава.
Стана сидит у крыльца, уткнувшись лбом в колени. Бьётся, жужжит в висках одна-единственная мысль: почему на погоны смотрела, не на лицо?
Вот такусенькая была, пуговичка… а ты ещё ниже был… а потом взяли и выросли. Как-то вдруг. Неожиданно.
[1] Управление федеральной службы по контролю за оборотом наркотиков.
[2] Ст. 228 Уголовного кодекса РФ: «Незаконные приобретение, хранение, перевозка, изготовление, переработка наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов, а также незаконные приобретение, хранение, перевозка растений, содержащих наркотические средства или психотропные вещества, либо их частей, содержащих наркотические средства или психотропные вещества».
[3] Ст. 230 УК РФ: «Склонение к потреблению наркотических средств или психотропных веществ».
[4] Ст. 232 УК РФ: Организация либо содержание притонов для потребления наркотических средств или психотропных веществ».
[5] Ст. 105 УК РФ: «Убийство».
[6] Члены фашистской организации, находившейся у власти в Хорватии в 1941-1945 гг. Союзники А. Гитлера.
Екатерина Александровна Макушина родилась в городе Воронеже. Окончила юридический факультет Воронежского государственного университета. Работает адвокатом. Публиковалась в журнале «Подъём», региональных альманахах и сборниках. Автор нескольких поэтических сборников. Участница Воронежских областных совещаний молодых литераторов. Лауреат Исаевской премии 2017 года, а также фестивалей и конкурсов «Русский Гофман», «Зеленый листок», «Кубок Брэдбери-2019» и др. Член Союза писателей России. Живет в Воронеже.
