Время убывающей луны

Так вот зачем она, оказывается, приехала в эти края…

А поначалу думала, что цель ее поездки проста, прозаична и ничем не отличается от той, что ставят перед собой все отдыхающие, выражая ее одним коротеньким словам: подлечиться. Даже, пожалуй, не столько подлечиться, а вот именно что отдохнуть. Что касается нее, то ей хочется отдохнуть от надоевшей работы — не всем везет заниматься в жизни любимым делом. А еще от одиночества — мужа давно нет, у сына своя семья — жена, дети, и живут они в другом городе. А коллеги что? Каждого сто лет знаешь, ничего нового ни от них, ни о них не услышишь; санаторий же — это новые люди, новый круг общения. Вот и упросила Катерину Андреевну, которая и раньше выручала ее в подобной ситуации (так же, как и она ее), провести за нее несколько занятий в ее группах, села в поезд и приехала в Ессентуки, обещающие всем страж­дущим исцеление и отдых. Хотя — если честно, если самой себе не врать — никаких новых знакомств она не жаждет. Жаждет как раз уединения. Потому что надо, наконец, отдалившись от всего привычного и надоевшего, ответить самой себе на вопрос: а что дальше? Дальше-то как жить? Этот вопрос в последнее время не просто стоит перед ней, но мучит все сильнее и сильнее. И, кажется, это стало заметно не только ей…

Однако начинать надо все же с попытки отдохнуть. Поэтому пусть все будет по порядку: сначала — вселиться в номер (номер оказался вполне уютным и комфортабельным), потом познакомиться с соседкой (выяснилось, что зовут ее Валя; большое общество ей не нужно, но общение с одним человеком, конечно же, никак не повредит). Ну, и теперь — сходить на прием к врачу.

Врач — женщина средних (гораздо моложе ее!) лет, склонившись над столом, делала какие-то записи в каких-то бумагах. Так это обычно сейчас и бывает — доктора давно уже не встречают пациентов приветливой улыбкой, поэтому она набралась терпения и дождалась, когда, наконец, ее присутствие в кабинете окажется обнаруженным. А когда, наконец, это произошло и доктор подняла на нее глаза, стало понятно, что и лечить, и оказывать внимание надо, пожалуй, самой докторше — настолько усталым, чтобы не сказать изможденным, был ее вид. Но элементарные вопросы пациенту она задала, давление измерила, и они сошлись на том, что менять лекарства пока не стоит — да, пока следует принимать все, что и прежде, а там будет видно. Процедурки назначаю такие-то… минеральную водичку принимать обязательно… приятного вам отдыха!

Она вышла на улицу и поняла, что главные из «процедурок» — лечебные ванны — она отменяет сама, своей собственной волей. Потому что на улице дует промозглый ветер, срывается даже снег, и ей хорошо известно, чем все это закончится — элементарной простудой, и тогда все десять дней пребывания в санатории она просидит в номере, не высовывая носа на улицу.

Следом за ней из лечебного корпуса вышла и соседка по номеру. Лариса отметила про себя: вот кто действительно умеет — жизнь не разучила! — улыбаться, и не просто приветливо, а — лучезарно. И говорить уверенно и убежденно:

— Ну что — начинаем поход за здоровьем?

— За здоровьем? — переспросила она.

И поделилась сомнениями относительно ванн. На что Валя решительно заявила:

— О, нет, лично я ни от чего отказываться не буду. Возьму от санатория все, что он может дать. Иначе — зачем мы сюда приехали?

 

С соседкой ей повезло, поняла Лариса тем же вечером. После ужина они пошли гулять и, конечно, узнали друг о друге все самое главное. Обе горожанки, примерно одного возраста («Время убывающей Луны», — именно так, красиво и элегантно, называет его Лариса), и обе, да, одинокие: у Вали муж умер, а у нее в свое время испарился, исчез, не обещая когда-либо появиться вновь… Валя, умница, не стала проявлять по этому поводу излишнего любопытства, и они просто гуляли, дышали, наслаждались абсолютной свободой. Соседка, кстати, пожурила ее за отказ от ванн и нашла убедительный аргумент в пользу пребывания на Кавминводах:

— А минеральная вода? Вы, наверное, недостаточно осведомлены о ее пользе. Поверьте, сюда стоило ехать даже только для того, чтобы пить эту волшебную водичку. Это я вам как специалист говорю.

Валя всю жизнь проработала провизором в аптечной сети и знала свойства бесчисленного количества лекарств, и когда Лариса заговорила с ней о снотворных, решительно заявила:

— Никаких снотворных! Будем больше гулять, дышать и…

— …пить минеральную воду!

Обе дружно засмеялись и поняли, что совместное времяпрепровождение будет им не в тягость, а возможно, и в радость. По своим номерам они разошлись, друг другом вполне довольные.

В постель Лариса ложилась с надеждой уснуть без долгого и мучительного предисловия ко сну. Увы… Вот, кажется, и погуляли, и подышали, а глаза, как всегда, в потолок. И хотя сегодня не надо вспоминать и анализировать долгий рабочий день, голова все равно делает привычное — думает о ней, о работе. По возвращении домой надо будет завершить написание никому не нужной (но обязательной!) статьи в научный журнал, потом проверить доклады студентов на очередную, тоже обязательную, конференцию, и еще подготовиться к занятию в поэтической студии «Странник»… Угораздило же ее согласиться когда-то на руководство этим кружком (как будто других обязанностей мало!). Хотя — зачем уж от себя-то таиться — именно «Странник» и является тем единственным, что как-то скрашивает ее жизнь. Но и мучит тоже! Потому и решила, не дожидаясь лета, махнуть в Ессентуки и на свободе подумать над тем, правильное ли решение зреет в ее головушке в возрасте, когда ошибаться уже рискованно и просто стыдно.

Стыдно признаться и в том, что катализатором ее раздумий и настроений стала… ее собственная студентка, она же — прилежная посетительница поэтического кружка: рыжеволосая Люська. Вообще эту девицу звали, конечно, Людмилой, а подружки так и вовсе величали ее Люсьеной, но девчонка была до того похожа на подругу детства Люську, что Лариса не могла удержаться от искушения именно так ее и называть (разумеется, исключительно про себя). Так вот, однажды, когда очередное занятие в «Страннике» было закончено, вынесенные на обсуждение стихи пропущены через сито критических замечаний (ей, руководительнице кружка, тоже пришлось почитать свои — молодые дарования каждый раз почему-то настаивали на этом), Люсьена-Люська задержалась в аудитории и, опустив долу свои зеленые, да еще и в крапинку, глаза, огорошила ее высказыванием:

— Лариса Анатольевна, а вы позволите мне задать вам не совсем деликатный вопрос?

Не сразу она девчонке ответила. Потому что — с какой стати? Потому что — ей и без того хватает поводов для переживаний. Но потом любопытство все-таки взяло верх: Люськины стихи, в отличие от виршей многих других начинающих пиитов, давали возможность предположить в ней нестандартно мыслящую личность. Разрешила:

— Ну, попробуй.

И в следующую минуту уже пожалела об этом! Потому что услышала даже не вопрос, а сразу — приговор:

— Лариса Анатольевна, а ведь вы тянете лямку!

— То есть? — даже растерялась от такой наглости она.

— Вам все это на фиг не нужно… ой, извините… я хотела сказать, что вам совсем не нравится ваша работа. Я имею в виду лекции. Вы на них какая-то… ну, не такая, как на занятиях кружка… Вы только и оживаете здесь, в этой вот аудитории, где собираются «странники».

Люська, кажется, собиралась сказать что-то еще, но Лариса уже пришла в себя и произнесла с суровым достоинством:

— Вы, милочка, суете свой нос — извините тоже — не в свое дело, но я вам отвечу. Когда у меня серьезно заболела мама, ей потребовались дорогие лекарства и хорошее питание. И я поняла, что работа, которую вы легкомысленно назвали лямкой, меня здорово выручит. Сами понимаете, почему. А вообще… Вы все-таки соблюдайте дистанцию, когда разговариваете со старшими.

Люська, видно, и сама поняла, что хватила лишку, опять принялась извиняться, но по лицу было видно, что она готова сто раз произнести «Ой, извините», но мнения своего менять не собирается.

И она, Лариса, оставшись одна, долго еще пребывала в состоянии возмущения: нет, это уж слишком! Столько лет проработала в вузе, но никто из студентов никогда не позволял себе такой вольности! Эта пигалица решила, что лучше нее знает, как ей жить?!

Она продолжала возмущаться и по дороге домой, мысленно споря со студенткой и возражая ей. Но вдруг ей припомнилась Люська из детства — та, настоящая. Классе примерно в шестом, когда учительница литературы изложила на уроке новый материал (кажется, проходили Гоголя), она озадачила ее вопросом:

— Все это я еще вчера в учебнике прочитала, а вот что про писателя думаете вы сами? Тоже считаете гением или…

Лариса уже не помнит, что там еще наговорила дерзкая девчонка, зато ей хорошо запомнилось, какая повисла в классе плотная тишина… Все одноклассники знали — не раз проверяли потому что, — их литераторша пересказывает учебник слово в слово, как заученные стихи, поэтому вопрос к ней был вполне оправдан и правомерен, но… разве можно задавать учителям такие вопросы?!

Люську потом вызывали к директору, приглашали в школу родителей…

Вот и нынешняя ее студентка осмелилась озвучить то, что она, Лариса, наглухо запечатала в самой себе. Эта, нынешняя, Люська — тоже виновата? По форме, несомненно, да, а по сути… По сути, девчонка запустила в ней процесс размышления на тему: доколе?! Мамы давно нет. А она все живет и живет по инерции, по принятому когда-то решению, и ничего, ничего в своей жизни менять не хочет. Точнее — очень хочет, но… не решается. Ну, не смешно ли, не глупо ли — в ее-то годы, в возрасте убывающей Луны, что-то менять?

А Люська… Перед тем, как уйти, как закрыть за собой дверь, дерзкая девчонка произнесла — покаянным, впрочем, голосом:

— Лариса Анатольевна, мы что, не понимаем разве, что пишете вы? Замечательные же стихи! Их по всем журналам рассылать надо!

И в завершение уже проворчала, совсем как столетняя старушка:

— Сами говорите нам, что надо реализовываться на все сто процентов, и сами же боитесь…

Все, хватит! Хватит воспоминаний и размышлений! Надо заставить себя спать. Спать, спать… Хотя бы с помощью феназепама…

 

Дни шли, похожие один на другой. Для отдыха это было даже хорошо. Утренняя прогулка к галерее с минеральной водой, завтрак, процедурки, вечерняя прогулка к галерее… Но однажды Валя сказала:

— Ларис, там на экскурсию записывают. Поедем?

— А куда? Если в Кисловодск — там смотреть нечего. Те же санатории, та же водичка. Ну, еще красивый парк. Так и здесь красиво…

— Да нет, в Пятигорск.

— О, Пятигорск! Тогда конечно.

Пятигорск — это Лермонтов… От лечебных ванн она с легкостью отказалась. На эту поездку с радостью согласится.

 

— Валь, я хотела бы сесть у окна.

У окна — это чтобы вдоволь насмотреться на окрестности. Когда еще попадешь на Кавминводы — при ее-то зарплате… Валя не стала возражать, но сама, мгновенно в автобусе сориентировавшись, тоже уселась к окну, и обе оказались там, где хотели — только одна с правой, другая с левой стороны прохода. Вот и славно, отметила Лариса про себя, никто не ущемлен в своих правах и интересах.

Хотя, честно говоря, особо смотреть пока было не на что — серо и пусто за окном. Вместо вчерашнего снега дождичек моросит…

Но вот горы… До сих пор ей приходилось видеть только цепочки Кавказской гряды. А тут гора стоит себе обособленно и одиноко. Хотя — вот интересно! — горького чувства одиночества почему-то не производит. Обособленности — да, но как раз это и придает ей значительность и некую загадочность. У горы и имя загадочное — Бештау. Экскурсовод — немолодая, но энергичная женщина — расшифровывает его как «Пятиглавая»… Оглядывается на Валю (она едет как раз со стороны пятиглавой красавицы) и вдруг удивляется тому, что та не очень-то и внимательно смотрит за окно. Лучезарная Валя вообще сегодня какая-то другая, рассеянная…

Приехали! Экскурсовод предлагает осмотреть первый объект экскурсии — так называемый Провал. Что здесь делает Остап Бендер? А, понятно — привлекает внимание любопытствующего народа, тем самым помогая пополнить городскую казну. Скульптура так себе, но вот дорога собственно к Провалу интересна: она проложена через гору, и несмотря на то, что освещается электрическими лампами, все равно таит в себе что-то загадочное.

Опа!.. Да, Провал (попросту — огромная дыра в горе) впечатляет, но что представляет собой вода на его дне, некогда считающаяся целебной? Сейчас это просто лужа, покрытая плесенью. Не умеем, ох, не умеем мы беречь исторические реликвии, брюзжит она про себя, и тут не в силах помочь даже Остап Бендер — великий комбинатор и мастер на придумывание всякого рода приносящих доход авантюр.

Фотки на память рядом с Остапом они с Валей все-таки сделали…

Потом поднимались к беседке «Эолова арфа» («построена из машукского известняка, в ней было установлено подобие арфы, струны которой звучали от ветра…»), любовалась видом на Пятигорск — он был как на ладони. Не сразу Лариса заметила, что Вали рядом нет. Осталась в автобусе? Вернувшись, она присела рядом:

— Валюш, я тебя сегодня не узнаю. Может, не надо было и ехать?

— Надо было. Мало того, я хотела бы здесь… даже остаться.

— Ты меня пугаешь. Зачем? На ночь глядя?..

Но тут звучит:

— Прошу всех на выход. Мы приехали к домику Лермонтова.

Наконец-то — главная цель поездки. Они выходят из автобуса и стараются встать поближе к экскурсоводу. Ничего нового она, кажется, не говорит, но посмотреть на вещи, сопровождающие поэта по жизни… на сам домик, который — не бутафория, не имитация, а действительно тот самый, в котором поручик Тенгинского пехотного полка Лермонтов провел последние дни своей недолгой (очень недолгой — неполных двадцати семи лет!) жизни… Поэт снимал здесь квартиру вместе со своим другом и родственником Столыпиным; по вечерам в домике было шумно и весело — приходили друзья скоротать время: выпить вина, обсудить новости литературной и политической жизни, порой даже порассуждать о том, как изменить жизнь народа к лучшему.

Во времена Лермонтова, отметила экскурсовод, это место было окраиной Пятигорска. И как раз мимо домика пролегала вымощенная булыжником дорога. И вот однажды, оставив друзей, поэт вышел за ворота и по этой самой дороге пошел. И как-то сама собой, без всякого усилия с его стороны, из самой глубины души вылилась первая строчка:

Выхожу один я на дорогу…

Сколько времени прошло с той поры? Двести с хорошим хвостиком лет. А мы все повторяем и повторяем эту строку. Вот — тайна тайн… Простые — проще некуда — слова, но мы знаем, что речь в них идет не больше не меньше, а о дороге жизни, и человек, ступивший на нее, определяет свое место в мироздании. Разве это не картина мироздания: «Ночь тиха, / Пустыня внемлет Богу, / И звезда с звездою говорит…»?

Поэт, эту картину нарисовавший, понимал, конечно, что лучшего мира и представить невозможно. Отчего же тогда ему «так больно и так трудно?» Ларисе известны многие версии ответа на этот вопрос, но отчего-то ни один из них не кажется ей достаточно убедительным…

Экскурсовод вывела их во двор («обратите внимание на этот камень — Лермонтов использовал его в качестве письменного стола»…), но долго любоваться на камень не пришлось — начавшийся дождик быстренько загнал всех в автобус.

— А теперь мы направляемся к месту дуэли…

По дороге знаток биографии поэта («Знаток ли в полном смысле этого слова, если в этой биографии столько неясностей и загадок?») излагает предысторию события: вечеринка в доме Верзилиных; трепетные девичьи пальчики Наденьки, одной из дочерей хозяев, порхают по клавишам фортепьяно, а во время образовавшейся паузы один из гостей — поэт Лермонтов, роняет несколько ироничных слов по поводу кавказского костюма другого гостя — Николая Мартынова. В ответ будет произнесена сквозь зубы фраза: «Я вас в последний раз предупреждаю, чтобы вы не смели шутить со мной при дамах». Наденька встревожилась, но поэт ее успокоил: «Пустяки. Завтра мы помиримся и останемся друзьями…»

— Прошу на выход! — звучит голос экскурсовода.

— Вы идите. А я опять посижу в автобусе, — говорит Валя.

Лариса застывает в полном недоумении, но Валя повторяет:

— Идите, идите…

И опять ничего нового Лариса, кажется, не услышала. Не один раз об этом читала и рассказывала своим «странникам»: 13 июля между друзьями произошла ссора, точнее даже — словесная перепалка, а пятнадцатого вот на этом самом месте, у подножия горы Машук, прозвучал роковой выстрел. И не стало еще одного гениального русского поэта…

Тот скорбный вечер был не в пример дождливей, чем сегодняшний. Громыхала гроза. Когда сраженный пулей поэт упал на землю, кто-то из секундантов поехал за доктором, но тот, сославшись на непогоду, ехать к раненому отказался. Лермонтов лежал под проливным дождем, укрытый чьей-то буркой. Потом его повезли домой и положили на тот самый диван, на котором еще недавно он отдыхал — живой и невредимый, и с которого поднялся и вышел на дорогу.

И вот дорога оборвалась… Однозначного ответа на вопрос, по чьей воле это произошло, до сих пор нет. Мартынов? Очень многие серьезные исследователи в этом сомневаются. И рассказ Паустовского «Разливы рек» — разве не о том же? Как там у него: «И последнее, что он заметил на земле, — одновременно с выстрелом Мартынова ему почудился второй выстрел, из кустов под обрывом, на котором он стоял».

А может быть, все было еще сложнее… Есть же у Василия Розанова фраза: «Вину всю я приму на себя… но требую, чтобы после окончания дела вы восстановили всю истину для очищения моего имени и опубликовали дело, как оно действительно было…» Это из письма Мартынова одному из секундантов…

Как же оно «действительно было?..»

 

На обратном пути экскурсовод, как бы почувствовав себя свободней (а может, просто радуясь тому, что автобус с экскурсантами наконец-то возвращается в санаторий), много говорила о характере поэта. Лариса сначала слушала внимательно и даже во многом с услышанным соглашалась (да, характер этот был не мед, да, женских сердец он потревожил немало…), пока ей отчего-то не стало скучно. И тогда она быстренько пересела со своего ряда на Валин:

— Может, тебе все-таки не стоило ехать?

Вопросу Валя, кажется, даже обрадовалась, потому что торопливо принялась объяснять:

— Понимаешь, просто я здесь уже была. Когда муж вышел на пенсию, мы бросились с ним в туристический загул. Нашими «злачными» местами стали достопримечательности России. Карелия, Валаам, Домбай — куда нас только не носило. И сюда занесло. И это было счастье… Знаешь, я не столько смотрю сейчас вокруг, сколько вспоминаю.

…Валя это говорит про себя или?.. Потому что подобное счастье было и у нее, Ларисы. Правда, очень короткое…

— А зачем ты хотела остаться в Пятигорске?

— Я хотела пойти в театр! Мы с мужем слушали там когда-то оперетту. Вот я и подумала: куплю два билета, если повезет — может, даже на том самом ряду. Я буду сидеть на одном месте, а он… в общем, закрою глаза и представлю, что он рядом.

Ошеломленная услышанным, Лариса не знала, что сказать. Зато в голове возникла четкая мысль: там, рядом с домиком Лермонтова, она спросила себя: отчего «так больно и так трудно?» Вот он, ответ:

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,

Про любовь мне сладкий голос пел…

Про любовь! Гении, как и простые люди, не могут жить без любви!..

Лермонтову было всего два с половиной года, когда умерла мать. Бабушка любила его без памяти, но эта любовь была больше похожа на деспотию, если лишила его возможности видеться с отцом. Да, потом, во взрослой уже жизни, пошла череда увлечений женщинами, но… Это были скорее страсти, чем любовь, и он успел это понять. Он так много успел понять и почувствовать, что, наверное, имел право произнести вот эти слова:

Но я без страха жду довременный конец:

Давно пора мне мир увидеть новый…

Не случайно же Толстой оставил строки: «Если бы этот мальчик остался жить, ни я, ни Достоевский не были бы нужны…»

 

— Ларис… Ты посмотри на эту красоту!

За окном опять проплывала Бештау.

— Тебе не кажется, что мы ровесники?

— С кем? Ты о чем?

— О том, что мы с этой горой одного возраста. Смотри: ее склоны тоже избороздили морщинки. Просто ее жизнь измеряется тысячелетиями, а у нас, у людей, годами. Но для вечности это, наверное, не имеет значения. Давай возьмем пример с гор, вообразим, что жить нам еще…

— …тысячелетия! Валь, я так рада, что к тебе вернулись оптимизм и лучезарная улыбка!

 

Устав от впечатлений дня, они разошлись по своим комнатам. В кровать она просто упала с чувством: ну уж теперь-то усну… Куда там!

Вдруг подумалось: а не о том ли, что и Валя, ей пыталась сказать эта рыжеволосая бестия — Люська? А знатоки путей небесных светил на полном серьезе уверяют, что время убывающей Луны для того и существует, чтобы подвести итог определенного этапа жизни, избавиться от всего лишнего и ненужного и освободить место для жизни новой. Словом, может, действительно пришла пора решиться на невозможное: подвести черту под прошлым и начать другую жизнь? Ту, в которой главное место будут занимать не скучные лекции, а стихотворные строчки… Да, ее не всякий поймет. Но какое это имеет значение? Значение имеет совсем другое…

Зачем приходит слово невзначай —

Негаданно, как радость и печаль,

И радугой из глубины души

Оно на волю вырваться спешит?

Пусть ни к чему, пусть вовсе невпопад,

Его не заглушить, как водопад,

И не прервать, как пламя на ветру…

Я только молча пот со лба сотру1.

Она только что вернулась из пространства, где создавались немыслимой красоты, немыслимо высокого смысла строки. Но значит ли это, что никому больше входа туда нет? Зачем тогда у нее самой написались вот эти пришедшие на ум строки? Костерок ее поэзии — он тоже может кого-то согреть, кому-то осветить дорогу. Он тоже будет — огонь!..

Тут же припомнилась молодая пара у Эоловой арфы.

— Жаль, что сегодня из-за дождя отменили канатку на Машук. Оттуда открывается такой вид на окрестности! — с воодушевлением говорил юноша.

— Так ведь и отсюда весь Пятигорск как на ладони, — прозвучало возражение.

— Там совсем другое, — не согласились с ней. — Понимаешь, там… там за спиной начинаешь чувствовать крылья. Гора ведь! А коль гора, то, значит, небо ближе!

— Ого, это уже похоже на стихи. Может, ты поэт? — отозвалась девушка. Молодые люди посмотрели друг на друга и дружно рассмеялись…

Она повторила про себя: «А коль гора, то, значит, небо ближе»… И если согласиться с Валей, что они с ними, горами, ровесники, и время их еще не истекло, не растаяло…

Додумать мысль она не успела: сон неожиданно сморил без всяких с ее стороны усилий. Но перед тем как провалиться в его блаженное пространство, она успела подумать: так вот зачем она сюда приезжала…

 

ВИТАЛЯ ПЛЮС ЛОРА

 

Про свою первую кражу он рассказывал так: зашел в ближний к их дому маркет, пошел вдоль рядов с продуктами; народу утром, в выходной день, было мало, он неторопливо изучал продуктовые полки и, когда увидел на них пачки доширака, понял, что это то, что ему нужно. Мамка после того, как отец ушел из дома, готовить совсем перестала, пребывая в прострации, а жрать хотелось. И что может быть лучше готовенького блюда — пачки доширака? Он и взял одну — всего одну, не жадничая и понимая, что с одной будет легче прошмыгнуть мимо кассирши. Вон она — сидит, прижав ухо к телефону, вся там, в разговоре, может, тоже жалуясь кому-то, что муж, подлец, как ушел вчера, так и пропал, а она…

Она даже не посмотрела в его сторону, когда он с независимым видом проходил мимо, заложив руки в карманы штанов. В одном из них была заветная пачка…

Ну, а на улице, от магазина чуть отойдя, он вытащил эту пачку из кармана, надорвал упаковку и впился в брикет зубами. Глупости, что надо заливать его горячей водой: сухой он еще вкуснее, еще аппетитнее. А когда чувство голода притупилось, в его голову впервые пришла эта мысль: а ведь можно исхитриться, приспособиться жить так, чтобы всегда брать готовенькое и этим готовеньким наслаждаться…

Тогда он еще не знал, что мысль эта станет у него любимой, засядет в голову так, что избавиться от нее окажется невозможно. Он так и будет жить с ней. Научился просачиваться мимо кассирш не только с дошираком, но и с маленькой булочкой, нарезкой колбасы… Но самое интересное началось потом, когда он домучил, наконец, школу и из худенького подростка превратился в крепенького паренька с густой шевелюрой волос, веселыми, пожалуй, чуть нагловатыми глазами и руками, умеющими ласкать женщин. Тогда он понял, что магазины — это мелочь, к тому же сопряженная с риском, и совсем другое дело, когда тебе все, что надо, отдают добровольно и даже с радостью…

 

Судьба столкнула их в тот день, когда Лариса добровольно и даже с радостью решила отдать саму жизнь. Жизнь стала ей не под силу. Выходила замуж, купившись на красоту и обещания, которые тогда, в ранней и неопытной молодости, казались залогом счастья, а получила… одинокие вечера, возвращения мужа на рассвете, сочувственные, а то откровенно насмешливые взгляды соседок. Мужу нельзя было сказать даже самого робкого, скорее просящего, чем упрекающего, слова, иначе — синяк под глаз, а то и головой об стенку: «Молчи, дура! Кто ты такая, чтобы мне указывать?..» Зато сам указывал охотно. Заставил уйти с работы («Дома дел мало?»), и скоро она превратилась едва ли не в рабыню. Возвращаться к матери не хотелось — кто знает, какого «отчима» обнаружишь там в очередной раз…

Вот она и шла к речке, надеясь, что уж она-то не обманет, заберет в свои светлые воды все ее отчаянье. Она уже сворачивала на тропинку, ведущую к мосту, когда дорогу ей преградил парень с густой шевелюрой и веселыми, прямо-таки отчаянными глазами. Она хотела уступить ему дорогу, шагнула влево — и он шагнул влево. Сделала шаг вправо — и он вправо. Так когда-то в детстве, в другой жизни, делали мальчишки, стараясь привлечь к себе девчоночье внимание…

Если бы он тогда отошел в сторону и уступил ей дорогу… Но он не отошел. И не уступил. Наоборот, подошел совсем близко, взял за плечи и сказал:

— Дурочка, ты чего задумала? И где глаза-то потеряла? А ну, пойдем-ка со мной. Мы их отыщем. Мы их вернем на место…

Дурочка — это было почему-то совсем необидно. Он повел ее куда-то, и она, словно сомнамбула, пошла, починяясь велению сильной и твердой руки. Она не сопротивлялась, и когда он привел ее в какое-то жилище, уложил в постель, не торопясь, снял с нее одежду, всю-всю, от майки до трусиков, и принялся целовать — тоже всю, от макушки до пыльных пяточек. И все это тоже не торопясь, как бы делая обычное и привычное дело, но для нее-то это было так непривычно, так… Сон? — спросила она себя. — Мне снится, что меня целуют? Мало того — не называют дурой, а дурочка — да, это совсем другое, необидное, ласковое даже…

— Тебя как зовут-то?

— Лариса…

— Лариса. Лора, значит. Я буду звать тебя Лорой…

В школе она была Лариской-сосиской, потом — просто Лариской. Лорой ее никто никогда не звал, а это, оказывается, так красиво. Никогда ничего красивого в ее жизни до сих пор не было…

Когда ее тело пронзил ошеломляюще сладкий удар молнии, она очнулась, как от наваждения, и отчаянно закричала:

— Заче-е-м?

Потом, много потом он спрашивал ее: прочему ты кричала это слово: зачем?

Она, уже ожившая, уже оттаявшая под его руками, объясняла, как могла:

— Ну, не могла я поверить, что это возможно. Меня целуют, шепчут какие-то непривычные слова. Называют Лорой… Мне думалось, что это ненадолго — на секунды, на минуточки. А если так — то зачем?

Он смеялся и опять называл ее дурочкой. И говорил:

— Ну почему вы все такие закомплексованные? Пришибленные жизнью? Жизнь — она может и радовать. Ты убедилась, что может?

— Да, — неуверенно отвечала она.

— Вот, остается только увериться.

И он уверял ее в этом снова и снова…

 

Она осталась у него жить. Он приносил еду, шмотки; в какой-то момент ей стало стыдно, и она сказала: хватит сидеть у тебя на шее, пора устраиваться на работу. Ты сам-то где работаешь?

Он засмеялся, зацеловал… в общем, тогда ответа она не дождалась. А потом…

Потом услышала рассказ про первую кражу, и про вторую, и про сотую… Но самое горькое было не это. Самое горькое — когда приходил к матери и говорил: «Мам, дай тысчонку. Срочно…» Мама — сам рассказывал! — дрожащей рукой открывала комод (прятала пенсионные деньги среди белья), доставала купюру и в тысячный тоже раз просила: «Виталя, может, хватит? Может, пора на работу?» Сын смеялся, целовал в щечку и уходил к очередной подружке. Приносил ей бутылку шампанского и коробку конфет, а уходил с горстью золота — или тех же денег, только уже совсем в других количествах.

Она сначала думала, что он шутит, разыгрывает ее, потому что рассказывал-то об этом легко и весело, а когда, наконец, до нее дошло, что все это не выдумки и не шутки, вспомнила слова старой песни: зачем, зачем ты повстречался… зачем она тогда не дошла до моста…

Но потом забрезжила надежда. В тот вечер она с особым старанием приготовила ужин, надела новое платье («Господи, Господи, на какие, на чьи деньги купленое?!.»), а когда отужинали и платье это упало на спинку кресла, сама, первая, обняла его крепко-крепко и прошептала:

— Виталя, у нас… будет ребеночек.

Она думала, что самые страшные признания от него уже услышала, что больше огорчить ее он не сможет. И вдруг…

— А у меня ребеночек уже есть. И довольно большенький. Наверно, уже и школу кончил.

— Как? Где? — по инерции спросила она.

— Да откуда я знаю. Меня его жизнь совсем не интересует. Со своей бы разобраться.

Вот за эти слова она и уцепилась… Очнувшись от шока, ухватилась за них, как за соломинку, повторяя про себя снова и снова: «Со своей бы разобраться…» Значит, он хочет сделать это — разобраться со своей жизнью? Значит, она его не устраивает, эта жизнь?..

Тогда почему же все идет, как прежде? Уходит-приходит, и она уже привычно живет в ожидании какой-нибудь неприятности, если не катастрофы.

И она, катастрофа, не замедлила произойти. В каком-то из магазинов он что-то не сумел просчитать, и оказавшийся рядом полицейский схватил его за руку. Он по этой руке ударил, и началась схватка… В СИЗО ему поставили условие: или за решетку, или на СВО. Он рассказывал ей об этом, как всегда, спокойно и со смешками. А в заключение:

— Ну, за решеткой я уже побывал. Неинтересно. А вот СВО…

 

Через несколько дней она получила от него сообщение: «Ты, наверно, волнуешься, а зря, у меня все хорошо».

Ага, хорошо, — глядя бессонными глазами в потолок, размышляла по ночам она. У тебя все хорошо: и халявный доширак, и следующие за ним уже нешуточные «дошираки»… Про решетку она тоже его спросила. Ответил примерно так: «Ты знаешь, что такое “групповая ответственность”? Если групповуха — тогда всем сидеть долго. А если кто-то один все берет на себя»… «И ты, конечно, взял?» — «А зачем усложнять жизнь всем сразу?»

Вот он такой, — подумала она тогда. И хочешь — принимай его таким, как есть, а не хочешь…

Додумывать она не стала.

 

Дни тянулись в тягостном ожидании звонков или хотя бы сообщений. Она выучила и читала про себя молитвы — дома, на работе…

А потом он пришел в отпуск. На целых десять дней! Она металась от кухни к столу, стараясь получше накормить, — ведь не с прогулки в ближний или дальний магазин вернулся. И не от очередной шмары… Металась, пока он не сказал:

— Да успокойся ты! Сядь.

И когда она села напротив, услышала то, что меньше всего ожидала услышать:

— Знаешь, мне там даже нравится. Ребята классные. А что стреляют — это только в тонусе держит. Чувствуешь, что живешь.

Он замолчал, а она, кажется, даже дышать перестала. И поэтому очень хорошо расслышала совсем уж неожиданные слова:

— И живешь, кажется, не напрасно.

Вот тут она не выдержала, выдавила со слезой:

— Живе-е-шь… Эту жизнь могут оборвать в любую минуту!

— Дурочка, так мы там для того и находимся, чтобы положить этому конец.

— А почему в отпуск… так скоро?

— Ну, отличился во время одной операции.

Она сжалась внутри себя, привычно ожидая какого-нибудь жуткого откровения, но он посмотрел на нее спокойно и даже чуть печально:

— Не напрягайся, все хорошо. Просто тебе знать об этом не надо. И вообще… не слишком ли мы заговорились?

Его глаза горели прежним огнем. И все было как прежде… И хотелось, чтобы так было всегда…

 

Он познакомил ее, наконец, со своей матерью. Они как-то быстро сдружились, друг к другу почувствовав расположение. Теперь все было действительно хорошо. Совсем хорошо. Может быть, еще и потому, что она уже знала: даже проводив его снова ТУДА, она не останется одна. А пеленки-распашонки они будут готовить вместе с мамой Лидой…

 

При расставании она не особенно и плакала. Только обняла крепко и сказала:

— Может случиться так, что в другой раз мы будем встречать тебя втроем.

— Это я понял. Удивительно, но, кажется, теперь это меня радует…

Они даже целовались непривычно мало, просто стояли, обняв друг друга, и он тихонько гладил ее по голове…

 

Всего-то две недели и прошло, как опять раздался звонок. Его звонок, с его телефона. Вот только голос был другой, и она сразу насторожилась. А потом так же сразу все поняла и уже знала, что услышит.

— Надо было срочно доставить снаряды на передок. Извини — на передовую. Загрузили квадроциклы — и вперед. Виталя первый, он у нас всегда и везде был первый, я за ним, за мной другие ребята. Все шло нормально. Вдруг видим — за нами гонится дрон. Спрятаться негде — едем по ровному полю. Значит, надо сбивать. Сбили! Но секундой раньше он успел сбросить свой смертоносный груз. Бомбочка упала в стороне от колонны, но один из осколков достал нашего Витальку… Вы меня слышите, Лариса? Я приеду на похороны. И еще о нем расскажу…

 

Она смотрела на гроб, покрытый трехцветном флагом, и думала:

«Там лежишь ты, Виталя? И ты не встанешь, не раскинешь руки, не обнимешь меня?»

Говорились речи, и получалось, что Виталя погиб как герой. К концу траурной церемонии ей стало понятно: не встанет, не обнимет…

На поминках они сидели рядом: она и Виталин однополчанин, тот, что звонил. Она молчала, теребя в руках платочек. А военный рассказывал:

— Я подбежал, когда он был еще жив. Толстого читали? «Войну и мир»? Вот — он, как Болконский, смотрел в небо. Слышу — говорит: «Вот я и расплатился. За все сразу». Что он имел в виду? Вы, наверное, знаете, что значат эти слова?

— Знаю, — не сразу, после вздоха, ответила она.

— А знаете, что означает имя Виталий? Это значит — полный жизненных сил. Я, как филолог, сразу происхождением его имени заинтересовался. Он же действительно был переполнен жизнью и ничего не боялся. Наверное, поэтому в голову не приходило, что такую жизнь можно оборвать.

— Филолог… А как там оказались?

— У меня отец в Отечественную воевал. Может, поэтому так болезненно воспринимал все, что произошло со страной в последнее время. Умирая, сказал: «Не профукайте Родину, сынок».

— А Виталя… что-то еще он успел сказать?

Гость помолчал, как бы давая понять, что с ходу такие вещи не говорятся, что к ним надо подготовиться. Потом произнес:

— Последние его слова были: «Ты примешь меня такого, Господи?»

Ну вот… А она думала, ему больше нечем ее удивить…

 

Да, пеленки-распашонки они готовили вместе с мамой Лидой. Разговаривали немного, но однажды Лоре («Лора… никто никогда больше так меня не назовет…») захотелось сказать:

— Читала недавно книжку. Писатель там пишет про одну старую акушерку. Она утверждала, что почти всегда можно отличить младенца, рожденного по любви, от младенца нежеланного. И еще говорила, что, якобы, лишь за счет таких детей люди, все человечество становится умнее и милосерднее. Вы согласны?

Мама Лида так долго молчала, что Лариса уж и перестала ждать ответа. Наконец, она произнесла:

— Выходит, успел. Все-таки успел сделать главное…

 

ПОРЯДОК ЧИСЕЛ

 

Нинка приснилась ему перед рассветом. Будто идут они по лугу, по узенькой тропинке между трав и цветов, и он говорит ей:

— Нинк, иди поперед меня.

А она, Нинка, отвечает:

— Не-е, мне так хорошо.

Проснулся: Господи, а ведь вся жизнь их уместилась в эти две фразы: иди поперед… не-е, мне так хорошо…

 

Вставать Палыч стал тяжело. Долго лежал в постели, не сказать, чтобы думал о чем-то — так, перебирал эпизоды жизни, какие на ум придут, а честнее сказать, ленился — какие заботы у него сейчас, когда один-одинешенек? Нинка потому ему и приснилась, что захотелось представить, что все как прежде, когда были вдвоем. Лодырем Палыч себя не считал, нет, но утром поднималась раньше него все-таки она, Нинка. Он еще глаз не открыл — чует, блинами пахнет. Тут сам собой встанешь, умывать рожу пойдешь — да за стол, да за блины. Или оладушки — уж такие мягкие да душистые жена сварганить умела. Пузо набьешь плотненько — и на свою лесную работу. Работой своей Палыч гордился: кругом их небольшого городишка — леса, и Палыч их защитник. Это только со стороны кажется — какие такие заботы у лесничего? Ходи среди дерев да дыши свежим воздухом, не работа — курорт! А как, к примеру, натолкнешься в этом раю на порубку? Сначала узнай, кто напакостил, кто произвел ее, а как узнаешь — о-о, тут такая история может закрутиться… и самого лесничего закрутить…

Однако пора все же вставать. Давай, Палыч, умывайся, садись за стол, режь зачерствевший хлеб, мажь магазинным маслом, а сверху, для сытости, накидывай кружок колбасы. Сытость какая-никакая, конечно, будет, а вот вкуса — никакого. Это тебе не Нинкины блины…

Нинка все делала споро, что дома, что на огороде. Зарплатишку за свою ответственную работу Палыч получал небольшую, и потому держали они с Нинкой огород. Нет, не рядом с домом — дома на городской улице стояли друг к другу тесненько, едва ли не вплотную, и потому всем желающим нарезали земельные участки в поле, кому так прямо у реки. Палыч поступил по-другому, можно сказать, по-умному: отказавшись от бесплатной земли, выкупил участок под строительство дома на окраине города, в самом конце новостроящейся улицы. Никакого дома они с Нинкой строить не собирались, хотели только огородничать, и земли у них в самом деле оказалось вволю — сажай сколь хочешь картошки, огурцов-помидоров, капусты… Поначалу они только этим и занимались. А потом ударила Палычу в голову мысль: ну, дом они с Нинкой не осилят, а ежели летнюю кухоньку? В жаркий день на их фазенде не то что работать — дышать тяжело. Вот и будет у них, где укрыться от солнца. Сказано — сделано. Домок Палыч замышлял хоть и небольшой, но делать плохо его не хотел. Выложить стены пригласил знакомого каменщика, и тот сложил, чтобы не было укоров, на совесть, как себе. Ну, а за крышу Палыч взялся уже сам. И пока он канителился со стройкой, Нинка успевала и огурцы с помидорами прополоть, и свеклу, и морковку, да прицепом — пять соток картошки. И все на жаре, на жаре: ползает по огороду, как улитка, а за ней чистый — ни травинки — огород остается. Палыч глядел сверху и хвалил себя: нет, не ошибся он, когда жену выбирал. Другие парни на красоту западали, а он рассудил: с лица не воду пить. И хоть бы пожаловалась когда. Бывало, спросит ее: устала? Да ведь и ты не без дела сидел, — слышал в ответ. Правильная жена была Нинка. Только однажды и взбрыкнула…

Палыч заканчивал пить чай, когда в окно постучали. Откинул занавеску — внучка, Светка:

— Дедуль, я тебе супчику принесла!

Забежала, поставила на стол кастрюльку, закутанную в полотенце. И — на работу.

Вот кому их летняя кухонька пригодилась…

Вот так же прибежала к ним внучка два года назад, поздней осенью, в хлябь и слякоть. Уселась на сундук у порога (Нинка не могла расстаться с родительским сундуком, сколько он не насмешничал над ней по этому поводу), уселась и, глядя серьезно и даже строго, сказала:

— Дедуль, дай мне ключи от своего домка.

Они с Нинкой (тогда еще оба вместе) удивились: зачем? В огороде все убрано, погода не для отдыха вроде.

— А я и не отдыхать, — прямиком заявила Светка. — Я — жить.

Чувствовалось, что объяснять ей ничего не хотелось, но тут уж Палыч уперся: как он может дать ключи неизвестно для чего? Жить — это как? Ну, воду в кухоньку он завел, ну, к электричеству они подключились. Так ведь — осень, холодно уже, а там всего-то печка-времянка — от нее тепло, пока горит. Светка опять прямиком:

— Не могу больше с мамкой жить. Устала.

Они с Нинкой переглянулись; характер родной дочери был им хорошо известен: «Как я сказала, то и правда, и никакой другой правды быть не может». Не потому ли и муж, Светкин отец, ушел из семьи, от этой «правды» устав? Словом, решение внучки не показалось им таким уж непонятным. Но… чего у них-то не жить? Дом просторный, приходи да живи.

— Хочу сама. Не маленькая, справлюсь.

Не маленькая — это да. Школу окончила, потом колледж юридический. Теперь, слава Богу, в Пенсионном фонде работает, в сухости и тепле. Но все же зачем так уж жизнь усложнять? Домок их на улице крайний, мало ли какой лихой человек, зная, что девчонка живет одна…

Упросила! Да так настойчива была, что они только рукой махнули: живи до зимы, потом сама убежишь — холод выгонит.

Так ведь не выгнал! «Вечером печку докрасна топлю, а утром волосенки от кровати отдираю — примерзли», — рассказывала внучка и… смеялась! Кровать та — таких уж ни у кого нету — старенькая, металлическая, но Нинка и с ней расстаться не могла, держала в сарае и так уж обрадовалась, когда ей место на летней кухне нашлось. «Вот и пригодилась», — сказала, как в оправдание себе. А чего тут оправдываться? Ее экономности и бережливости был он только рад. У него, как у мужа, никаких претензий к Нинке не было. Ну, разве что один раз, когда…

 

— Палыч, открой!

Кого там еще принесло? У него что сегодня — день визитов?

Дуня — явилась не запылилась… Решил с ней не церемониться: чего лясы точить, если все уже давно выяснили. Так нет ведь, уселась на сундук основательно, значит, надолго. Они с Нинкой, бывало, смеялись: нам и кресел не надо — сундук всему замена.

— Ты подумать обещал, Палыч. Я за ответом пришла.

— Я и подумал. И надумал, что ты сама догадаешься, каков тот ответ будет.

— Ну и дурак! Да ты не спеши точку-то ставить. Прикинь: мы с тобой оба старые, а помирать все одно неохота. Нинка тоже, поди, не по доброй воле туда пошла. Врачи про какой-то тромб толковали, а я думаю — тут уж как сверху распорядятся…

Дуня вздохнула соболезнующе, но свою линию продолжила:

— А чтобы дольше пожить, Палыч, надо об себе заботиться. Перво-наперво, хорошо питаться. Признайся: на сухомятке сидишь?

— А вон — суп на столе!

— Внучка принесла? Ну, так она все одно не наносится. У нее теперь своя семья.

И замолчала, словно давая ему время еще раз все хорошо обдумать. Обдумывала и сама: не он дурак, а она сама дура. Звал ведь, звал в свое время замуж, нет, она на богатого польстилась. У того богатого дом уже был, а Палыч строиться только собирался. Теперь тот богатый там же, где его Нинка… Ну и чего бы им хоть на старости лет не пожить вместе, друг об дружке заботясь? Ведь не забывал он ее, нет…

Давно, конечно, дело было. У них ребятишки — у нее сын, у него дочка — только-только в школу пошли, а ее богатый уехал по делам в область, да не на один день. Ночью слышит — стук в окошко. Откинула занавеску — вот он, отвергнутый. А она что — святая? Открыла. Впустила.

 

Открыла. Впустила… Домой он тогда пришел, делая вид, что ничего такого особенного не случилось: пришел ведь! Другие, случается, не приходят. Но Нинку это не устроило. Вот тогда она и взбрыкнула. Кинула его подушку ему под ноги:

— Иди, откуда пришел! На дух больше не нужен!

Вот это «на дух больше не нужен» его больше всего и задело. Ишь, барыня: жила-жила, всем была довольна, а тут взъелась, взъерепенилась. Сравнила бы лучше себя да Дуню. Это сейчас он рад, что не на красоту польстился, а было время, Дунины карие глазки насквозь прожигали… Не чувствуя себя виноватым (все не без греха!), обматерил супругу — чего раньше никогда с ним не случалось (ну дак и она его так не доводила!) — и взялся учить уму-разуму: «Забыла, такая-сякая, каков порядок чисел? Кто первый в семье, а кто второй?» В критические моменты жизни Палыч любил и умел выражаться умственно — поднабрался таких выражений от командированных, приезжающих в район для контроля и разного рода проверок. Устав от дел, руководящие товарищи искали отдохновения и находили его на лесной полянке, к которой сопровождал их он, Палыч. Сидел чуть в сторонке от всех, слушал да набирался уму-разуму, приобщаясь к новому, не районного уровня масштабу и глубине мышления…

Вот и тогда — думал, поучил бабу, объяснил, кто в доме хозяин, пожалуй, даже зареветь пора, а она повела себя непредвиденно странно: неторопко подняла вдруг кинутую ему под ноги подушку, села на кровать, обняв ее, и раздумчиво произнесла:

— А и правда, чего на тебя злиться-то? Тебя жалеть надо: любил одну, женился на другой. Выходит, всю жизнь промаялся…

И хоть бы раз напомнила, упрекнула потом! Даже тогда, когда, кажется, это вполне заслужил.

 

…В девяностые, которые теперь лихими называют, дело было. Рухнула держава, рухнули прежние правила жизни. В ихнем небольшом лесничестве — и то порядку не стало. Ранее своей территорией дорожили, кого зря на нее не пускали, а тут новость: можно отдавать часть лесного фонда в аренду. Хоть маленькую, хоть большую. В зависимости от кошелька арендатора. Он, Палыч, пошел к директору: это как? Эдак все государственное добро растранжирить можно. Кирилл Прокофьич только руками развел:

— Сам пока ничего не понимаю.

Да, кто-то не понимал, а кто-то быстро сориентировался. Не к директору — к нему, лесничему, как к самому близкому к лесу человеку, подошел однажды местный новый русский (а попросту говоря — хозяин продуктового магазина):

— Подскажи-ка, где тут у вас самый хороший участок?

Он, Палыч, сначала взмыкнулся: не по адресу, мол, обращаешься. На это директор есть.

— Лучше тебя ваши угодья никто не знает. Так что, к директору я пойду после. А чтобы тебе лучше думалось сейчас…

И вынимает из нагрудного кармана конвертик. Палыч и в самом деле стал думать: директор сам в растерянности… все кругом в растерянности… Проверяющих, которые бы разъяснили, что к чему, — и тех не стало. А он что — умнее всех? Всех честнее? Как раз вчера приходила к ним бабенка с уличного комитета: нет, говорит, сейчас денег у государства, предложено гражданам свои проблемы решать самим, самостоятельно. Другими словами, если свет в свой домок проводить будешь — доставай денежку из своего кармана. Он еще пошутил: а если карман дырявый? И услышал совет: а ты подумай, как его залатать. Так, может…

Словом, не устоял он, тот конвертик взял. Поинтересовался, правда: зачем, мол, лес-то тебе, или на колбасе и селедке далеко не уедешь? «Не твое дело», — получил ответ. И больше спрашивать ничего не стал. И вроде никаких свидетелей того разговора не было, ан кому-то все же стало известно, кто-то сходил и донес, куда следует… И дальше все шло как положено: дознание, суд — полгода хоть и нестрогого, но и не домашнего режима.

Нинка регулярно носила ему передачи: пирожки, котлеты, колбаску. Нинка писала неровным почерком в записках, запиханных в батон: ты держися, а мое дело — ждать…

А он вернулся — и в тот же день, празднуя свободу, нажрался до чертиков. Нет чтобы дома сидеть — по дворам пошел, в каждые ворота зачем-то стучал. Особенно сильно — в Дунины. На другой день по улице молва: да он к Нинке ли вернулся? Не к Дуне ли?

Домой попал только под утро. Нинка натопила титан, посадила его в ванну, терла то мягонькой, то жесткой мочалкой. Он сидел покорно, малым дитем. И в какой-то момент, сам того от себя не ожидая, ухватил ее за мокрую руку и… поцеловал.

 

— Иди домой, Дуня. Что было, то было. Да… прошло.

Гостья долго и пристально на него смотрела. Не дождавшись больше ни слова, поднялась с сундука и тихо, тоже ни слова не говоря, вышла.

 

А внучка, похоже, пошла в бабку! Еще при Нинке, у самой Нинки, научилась сажать огород, а когда он, Палыч, приехал на лесхозовской лошадке вспахать землю и сказал ей: «Пока я пашу, так ведь я не вечный. Да и газ в домок проводить надо, и теперь не за государственный — за свой счет: одной-то твоей зарплаты хватит?», рассудительно ответила:

— Не переживай, дедуль, я над этим вопросом работаю.

И скоро появился на ее огороде помощник. А еще через год — сынок. А когда муженек стал прикладываться к рюмке, и она заявила бабке: уйду, та ей ответила побаской:

— Я от бабушки ушел, и от дедушки ушел, и от мамки ушел, а от тебя, муженек, и подавно уйду… Так, что ли? Не-е-т, Светуль, так не пойдет. Он у тебя парень работящий — вон, как дед. И как дед перебесится, перемелется — и мука будет.

Палыч эту их беседу ненароком подслушал. Мысленно Нинку одобрил: молодец, сумела внучку на правильный путь направить. Успела порядок чисел объяснить.

А теперь вот мучается: только сама ведь тот порядок и нарушила! Зачем опередила меня, зачем так рано ушла? Зачем?!

 

---

1 Стихи Светланы Руденченко.

 

---

Наталья Николаевна Моловцева родилась в селе Константиновка Мордовской АССР. Окончила факультет журналистики МГУ им. Ломоносова. Работала в газетах Магаданской, Сахалинской, Воронежской областей, Якутской АССР. Публиковалась в журналах «Молодая гвардия», «Роман-газета», «Подъём», «Север», «Сибирские огни» и др., газетах «Литературная Россия», «Литературная газета». Автор 5 книг прозы. Лауреат премии «Кольцовский край», 13-го славянского литературного форума «Золотой Витязь». Член Союза писателей России. Живет в г. Новохоперске Воронежской области.