Город в межречье

В поэтическом звучании его имени слышатся древние гулы давно позабытых сеч и сражений, ночные оклики порубеженых сторож-дозоров, ломкий бег уцелевших в битве коней, тугие ветры в придонской степи, вековые песни надежды и воли.

Словно в зыбком пламени свечи, из школьных, отроческих познаваний в памяти проступает, высвечивается хрестоматийное: многолюдная верфь в далеком от моря степном краю, кольцовская песнь о равнобылинном, древнему Селяниновичу под стать «Косаре», напевные строки никитинской, дорогой сыновьему чувству «Руси».

Город — что глубокий человек: чем больше узнаешь его, тем еще больше хочется узнать о нем и рассказать другим. И тем труднее он для точного слова, тем строже сопротивляется прихотливому описанию. Что сущее и очевидное? Что скрыто от взора? Что из происходящего ныне Воронеж возьмет в будущее? Судьбу и характер города определяют явления глубинные, плодоносно-протяженные, национальные, — как придонская степь, что перетекает из курганной древности в современность, и есть почва, родина и жизнь. А бывает и так: штрих всего лишь, но и он неизбывен в историческом рисунке города, — как вороний грай в Петровском сквере, который разносился здесь и век, и тысячелетие назад, когда еще безымянною была эта пядь.

 

1

 

На бугристом воронежском прибрежье, в окрестной, на сотни верст степи пытливый глаз увидит размытые столетиями образы сельбищ и могильников, метины валов, рвов, рукотворных всхолмий, одиночные курганы, а то и сонмы их — свидетельства былой, давно утекшей жизни; в необозримых просторах, связующе-разделяющей нитью которых был Дон-Танаис, встречались, дружественно или враждебно соседствовали, разминались племена и народы, сами имена которых ныне — сказочно-легендарный звук. Воронеж — на их видимых и невидимых следах.

В начале двадцатого века в пригородном урочище Частые Курганы археологи бережно вынесли из раскопа серебряный сосуд с редкостным рисунком; найденный под Воронежем, подаренный последнему русскому царю, а позже переданный Эрмитажу, — случайная ли он находка или доказательство того, что воронежская земля — окраина скифо-сарматского мира? Сарматские поселения близ города обнаружены. И аланские — тоже. И, конечно, хазарские, более поздние, — граница Хазарского каганата, под иго которого подпали древнерусские племена, проходила по Дону. А еще два-три века назад в приворонежской степи, полускрытые высокотравьем, с придорожных холмов взирали на путника «половецкие бабы» — тяжелые и непроницаемо похожие друг на друга глыбы-изваяния. А дальше, в нижнее Придонье, уходили волны курганов, невесть чьи (меланхлены? невры? будины?), захоронные холмы-насыпи, с веками разоренные, навсегда утраченные.

Корни славянства здесь врастают в глубь тысячелетней и далее древности. Городища наших пращуров по донскому, воронежскому правобережьям, на восточной окраине раннеславянского, древнерусского мира — ныне впечатляющий археологический заповедник. Старинные хроники говорят про город Вантит. Современные ученые «размещают» его на северном приречном окрае Воронежа. Сам же Воронеж — из какого далекого века подает он первую весть о себе?

В 1177 году от крепкой руки Всеволода Большое Гнездо битый Ярополк бежал на «Воронож», где «переходил из града в град, не зная, куда деться от печали и скорби», — об этом упоминают летописи Никоновская, Ипатьевская, Лаврентьевская.

Итак, год 1177-й. Летописно упомянутое слово — Воронеж. Что за ним? Река? Территория? Город? Слово есть. За названием — уже сама жизнь. Почти тогда же, тремя десятилетиями раньше, впервые летописно названа Москва. Еще не предпринял князь Игорь похода несчастной своей дружины в придонецкие, или придонские степи, еще, естественно, нет и поэтически-трагического «Слова о полку Игореве», но славянские дороги меж Днепром и Доном существуют.

Что же все-таки обозначает слово? Воронеж — Ворона то ж? Вирнеж — «лесная защита», мордовский корень? Или же двусоставное славянское: «воръ» — ограда, «онежъ» — вода? Или же Воронег — имя славянина-первопоселенца? Ученые не со вчера ищут в названии его точный смысл, а лирическому чувству молодых достаточно бывает и наивно-поэтического объяснения: город птицы, город зверька…

 

2

 

Настал год 1237-й. Стремительные конные массы — стрела и аркан — тумен за туменом, тьма за тьмою устремились на Русь. На окраине Рязанского княжества, на Воронеже-реке русские и монголо-татары враждебно сошлись. У князей рязанских ордынцы стали требовать (летопись употребляет слово «просить») «десятины во всем: в князех, и в людех, и в конех, и в доспесех. Князи же рязянстии князь велики Юрьи Ингворовичь и брат его князь Олег Ингворовичь, и муромскии и пронские князи отвещаша послом Батыевым, глаголюще: «коли нас не будет, то все ваше будет»… И выидоша противу их в Воронож, хотяху брань с ними сотворити тамо… и сотвориша с ними брань, и бысть сеча зла…»

Трагический отсвет черных пожарищ, всклубившихся над русскими градами и весями в страшную годину нашествия Батыевой орды, меркло лег на этих горестных, будто огнем опаленных строках Никоновской летописи. «И взяша ю и пожгоша»… Руси словно бы не стало, она едва теплилась на пепелищах, поле превратилось в Дикое Поле, обезлюдели берега Дона и Воронежа.

Много спустя, когда в 1389 году высокое православно-духовное посольство держало путь из Москвы в Константинополь, Игнатий Смольянин, дьяк из приближенных к митрополиту Пимену, поражаясь пустынности здешних донских мест, печальной их безлюдности, заметит в своем описании: «Бяше бо пустыня зело… Аще бо и бывали древле грады красна и нарочито зело видением, места точию пустошь все и не населено».

Незадолго до того, как записываются меланхолические эти строки, в придонском краю, у впадения Воронеж-реки в Дон, Мамаева орда дает передых лошадям перед последним броском в московские пределы. На поле Куликовом под мечами Засадного полка она раскалывается и кидается назад, в степь. Но набеги не прекращаются, и уже через пятнадцать лет еще более грозная — Тамерланова — конница вновь истаптывает земли, также столетиями позже названные воронежскими.

 

Восточная опасность сменяется южной. «Ничейную» землю русские пытаются разграничить — так, что нынешние воронежские земли оказываются под рукой Москвы; но разграничительные зарубки на стволах старых деревьев не останавливают крымцев, и много славянских пленников растекаются по дорогам и невольничьим рынкам Востока и мира. Весной 1571 года орда крымского хана Девлет-Гирея прорывается к Москве и сжигает ее. Осенью того же года сторожевая служба «на Поле» на огонь отвечает огнем тысячекрат сильным. По заморозкам, в дни, когда ветры дуют в «польскую», то есть в полевую, сторону, московские дозоры зажигают степь. На сотни верст горят травы, полыхают леса, земля становится зольной, омертвелой. Но набеги — не прекращаются. Пришедший на смену князю Воротынскому воевода Юрьев укрепляет границу сторожами и станицами, денно и нощно стерегущими степь. Одна такая сторожа располагалась на Дону, у Богатого затона, близ нынешних Лисок и выставлялась до той поры, пока не был издан указ о строительстве крепости Воронеж. Было это в последней четверти шестнадцатого века.

 

3

 

«По государеву цареву и великого князя Федора Ивановича всеа Руси указу и по приговору бояр князя Федора Ивановича Мстиславского с товарыщи… на Дону на Воронеже, не доезжая Богатого Затону два днища, велено поставить город Воронеж…»

Враждебному полю, кочевому набегу, степи непаханой, с воровскими тропами, «дочерна битыми» конскими копытами, заслоном и преградою встала деревянная крепость на высоком прибрежье реки Воронеж. Ни сруба, ни венца, ни даже бревнышка ранневоронежского не сохранило время. Но есть васнецовский рисунок, есть картины, зрительно восстанавливающие Воронеж-крепость, и когда видишь на них город, опоясанный стенами дубовыми, с башнями островерхими, с домами-теремами и высокими церковными главами, венчающими крутое прибрежье, кажется он зримым воплощением летописного, сказочно-былинного и невольно навевает мысль о древнеславянской заставе богатырской.

Московские мастера-строители, воеводы Сабуров, Судаков (Мясной) да Биркин, верно, надеялись на долгий век пусть и не каменной крепости. Но не пройдет и пяти лет, как она, доверясь попросившим крова казакам-черкасам, будет сожжена едва ли не до последнего венца. Нередко, случись такое, люди уходят с углища, избирают для жизни другую пядь. Но здесь, чуть посторонясь, скоро вырастает новая крепость.

Семнадцатый век начальными своими годами ничего хорошего ни Воронежу, ни всей Руси не приносит. Великая смута затопляет и захлестывает страну, и воронежский городской люд волнуется, соблазняясь Лжедмитриевыми посульными грамотками, поддерживает болотниковское восстание. Поскольку рушится строй государственной сторожевой службы, крымцы вольготно чувствуют себя на воронежских землях, не боятся маячить близ городских стен. Гулом гудит вестовой колокол, оповещая об опасности.

По весне 1613 года битые под Москвой и Рязанью отряды атамана Заруцкого (с ним Марина Мнишек, недавняя «царица русской смуты», жена Гришки Отрепьева — Лжедмитрия) числом не менее двух тысяч человек устремились на Воронеж. И, пожалуй, снова бы гореть городу, да воронежцы на этот раз оказались негостеприимными. Соединенно с царскими войсками они встретили незваных гостей за городом, у рощи Русский рог и так изрядно потчевали их, что Заруцкий бежал аж в прикаспийскую степь.

Постепенно (надолго ли?) жизнь налаживалась. Город рос, крепость улаживалась и упрочивалась. «Дозорная книга» за 1615 год, более поздние «Строельные книги» подробно расписывают Воронежскую крепость — с мощными стенами и многими башнями, из которых выделялись Пятницкая, Московская, Ильинская, Затинная, Девицкая, — все они были воротными; да еще Тайницкая, от нее брал начало тайник — подземный ход к роднику.

Снова и накрепко обустраивалась южная граница. На восьмисоткилометровой защитной Белгородской черте Воронеж стоял одним из главных дозорных.

Старинные, по счастью, сохранившиеся до нашего времени книги: «Дозорная», «Строельные», «Писцовые», «Роспись польским дорогам», «Столбцы Белгородского полка», «Росписи Воронежскому уезду», — добросовестно сообщают-повествуют, как жили в тот век воронежские люди, чем занимались, где служили, что строили, какими дорогами ездили в напольную сторону, что снаряжали в поездках-плаваньях на низовой Дон, к казакам.

 

4

 

Находясь на середине пути меж Москвою и донским казачьим миром, Воронеж неизбежно должен был стать их главным связным. Он снаряжал «донские отпуски», от его берегов ежевесенне, начиная с 1613 года, вниз по Дону отчаливали струги, груженные свинцом и порохом, мукой и зельем, сукнами и иными припасами — царской помощью казачеству за его защитные службы. Вдобавок Воронеж и по своей воле торговал с низовым Доном: пенькой, поташем, смольчугом, даже соболями; а воронежские торговые люди при необходимости становились и воинами, как было в долгие дни «Азовского сидения», когда воронежские купцы и гребцы с ними, пусть и в малом числе, помогли казакам отбить десятки приступов стократ превосходивших турецких сил.

Казачий Дон беспрерывно пополнялся донскими насельниками из Воронежского края. Отец Степана Разина корнями был воронежец. Собственно казачий мир обосновался и в самом Воронеже. Здесь располагались слободы — Казачья и Беломестная. Именно в Воронеж после великой смуты направились сподвижники Минина и Пожарского казачьи атаманы Борис Каменное Ожерелье и Иван Орефьев, где поступили на службу и немало сделали для обустройства города и края.

В некотором времени казачья столица, Воронеж сквозь пальцы посматривал на шалости казачьей вольницы, случалось, готов был открыть ворота «бунтошникам», а бывало, и сам бунтовал; одна его рука тянулась на московский север, а другая — на казачий юг. Подвижный, текучий город, населяемый и пополняемый людьми ратнослужилыми, привыкшими не жалеть живота своего, а также беглыми, клейменными и иными забубенными головами, искавшими здесь укромный, удаленный от жесткой длани «третьего Рима» угол, он имел дух более чем неспокойный. В середине семнадцатого века — восстание служивых воронежцев против воеводы Василия Грязного. Недолгий мятеж возглавил Герасим Кривушин, опять-таки казак. Позже, в пору разинского восстания, во власти бунтовавших оказались Острогожск, Ольшанск; однако, казачий, на стругах, отряд Фрола Разина, Степанова брата, до Воронежа не доплыл, был рассеян и разбит у Коротояка.

В конце семнадцатого века в Воронеже учреждается епархия — юрисдикция, благотворное влияние которой распространяется и на казачий Дон. Строятся церкви и монастыри, открываются церковно-приходские школы. Укрощаются и благовоспитываются нравы.

В конце века — ни значительных событий, ни восстаний, ни вражьих нашествий. Ветхая крепостная стена, острог, кабаки, теснота городской застройки. Полусонное провинциальное существование — ровное, укладное.

Но восходит на престол Петр Первый.

 

5

 

Весна 1696 года. На речном островке напротив крепости — многоголосица воронежской верфи. Галера за галерой, брандер за брандером сходят со стапелей, покачиваясь на воде, дожидаясь сигнала к отплытию. Царь за многим доглядывает сам, с утра раздаются на верфи его голос и саженный шаг. Крепят ли мачты, смолят ли канаты, укладывают ли ядра, — ничто не ускользает от его взора. Наученный неудачей первого Азовского похода, Петр хочет, чтобы флот сделал дело наверняка.

Разно и согласно звучали повелевающий голос царя и духовно-призывающий — первого воронежского епископа. Митрофан освящал корабли, прежде чем им начинать небезопасный донской рекопоход.

Едва сходят льды, головной отряд флотилии берет курс на Азов. Корабль главнокомандующего Шеина, сотни стругов, тысячи лодок. Чуть позже отплывают основные суда. Впереди — «Принципиум», его ведет царь, он же капитан Петр Алексеев. «Принципиум» в переводе с латыни обозначает «Начало». Название не без умысла. Начало успешное: через два месяца турецкая крепость Азов, лишенная поддержки с моря, сдалась.

Сложно сохранилось и в народной памяти «великое корабельное строение» — Воронежская, да еще Тавровская, Рамонская верфи, Немецкая слобода, русские мужицкие, оторванные от семейной страды руки, измученные тяжкими работами, простудами и болезнями, нередко во множестве пластом лежащие строители; но «росли — гроза Азова — корабли». Галеасы, брандеры, струги. «Принципиум», «Винкельгак», «Ойфар»… Обожал царь иноязычный лексикон. Топор в придонском крае не затихал. Леса здесь пострадали нещадно. Особенно корабельные — дуб, сосна, ясень. При спешке на один корабль уходило столько древесины, сколько при налаженно-спокойной и без брака работе ушло бы на три. Но Петр спешил.

Корабельное строение продолжалось в Воронеже и дальше — на немалое удивленье европейским дворам, долго еще надеявшимся видеть Россию страной сухопутной. Царь-преобразователь со своей одержимостью всю страну поставил «под парус». Едва не каждый взрослый человек участвовал в корабельном строении. Боярам, священникам, купцам, крестьянам, слободским — всем была дана разверстка. Иные из сановников, очутясь у тепленького котла, пытались погреть руки на корабельном деле, но царь, говаривавший, что за каждый народный рубль должен дать ответ перед Богом, быстро отбивал охоту брать не свое. Особенно крут он был с теми, кто уклонялся от набора или же пытался бежать с верфи.

Флот пополнялся новыми судами. В 1700 году спускается на воду «Гото Предестинация» («Божье Предвидение») — мощный, без малого в шестьдесят орудий, военный корабль, выстроенный отечественными мастерами по чертежам и под руководством Петра, прошедшего школу голландских и английских кораблестроителей. «Спящий лев», «Старый дуб», «Дельфин», «Воронеж», «Ластка», «Таймолар» — каждый корабль стоил немалых трудов, перенапряглых жил народных.

Примечательное, диковинное зрелище являл Воронеж на стыке тех веков. Выпроставшись из старых одежд, разросшийся далеко за крепостные стены, он как бы сбежал вниз, к речному берегу, образуя нижний город, в котором-то и заключалась диковинность: густая россыпь островерхих домов Немецкой слободы — голландских, английских, швейцарских; деревянные рубленные особняки Петровых сподвижников — Апраксина, Меншикова, Головина, Лефорта; парадный, для приема гостей дворец-терем царя, а у Стрелецкого лога невзрачный домик, в котором царь жил; и, конечно же, верфь — снующий работный люд, стук топоров и молотков, повсюду вразброс бревна, как поверженные древние воины, горы досок, бочки со смолой, канаты, остовы кораблей…

Зримый образ Воронежа той поры предстает в повествовании очевидца, голландского путешественника Корнелия де Бруина, его сопровожденное рисунком повествование — достоверный и наиболее часто используемый источник при «реконструкции» Воронежа Петровского времени.

Последний раз Петр Первый побывал в Воронеже в 1722 году, возвращаясь из Персидского похода. Начальная его флотилия ушла в небытие, но империя его была огромна. Никогда нам не узнать, о чем думал он в свой последний заезд в Воронеж. Не узнать тем более, о чем, бронзовый, думает он сегодня, твердо возвышаясь на донском гранитном постаменте в сквере его имени? Памятник — теперь на картинах и гравюрах, на открытках, календарных листках; даже — на конфетных обертках. Но не сладок был Петр-самодержец своему времени, не сладок и нашему краю. Доходя до самовольства предельного, не терпел он самовольства или непокорства в других. Дважды за непослушание поплатились Воронежского края слободы и городки: более полутора тысяч изб было сожжено. Да и само великое корабельное строение явилось великим народным притеснением. «Россию поднял на дыбы» — точнее не сказать!

 

6

 

Воронеж не враз утратил дух и образ петровских парусов. Но после того, как в середине восемнадцатого века жестокий пожар чуть не дотла выжег старинный город, где славянская изба мирно уживалась с немецкой кирхой или деловым зданием в голландском стиле, Воронеж, хотя и губернский с Петровских времен город, захирел; с трудом верилось, что еще полвека назад он был вроде своеобразной столицы, куда наведывались зарубежные миссии, где заключались договоры с европейскими дворами, где во время шведско-русской войны Петром и его сподвижниками был разработан план летней кампании 1709 года, увенчавшийся Полтавской викторией. После очередного пожара, еще раз словно бы смахнувшего полгорода, Воронеж по старовскому проекту застраивается каменными зданиями, Большой Дворянской, главной своей улицей, выходит на новый пространственный рубеж. Лишь в приречье Успенская церковь да цейхгауз — массивный «слепок» с амстердамского арсенала, да адмиралтейство, строенное безвестными каменщиками из пригородного Чертовицкого стана, гляделись в речные воды реальностями и призраками беспокойной эпохи.

Восемнадцатый век подходил к концу, век послепетровских цариц на русском престоле, воевавших не меньше, нежели цари, и войнами часто отнимавших здоровые силы русских глубинок; все же у провинции — свои уклад и ритм, свои заботы. В конце восемнадцатого века в Воронеже открывается Народное училище, первые книги выпускает типография. Чернавская дамба соединяет город с заречными слободами.

 

7

 

В 1800 году выходит «Историческое, географическое и экономическое описание Воронежской губернии», — книга, которая для нескольких поколений воронежцев станет краеведческой хрестоматией. Евгений Болховитинов, ее автор, — первый великий воронежец. Говорим так, вовсе не желая никого умалить, — ни известных воевод, ни безвестных мещан и крестьян (можно быть безвестным и великим). Болховитинов через слово дал нашему городу образ и память, именно в этом смысле и велик. Но он явление и не только для Воронежа. Это видный славянский археограф, исследователь новгородских, псковских, киевских древностей, создатель «Словаря российских писателей духовного чина», митрополит Киевский и Галицкий, краеугольный камень православной исторической науки.

Начало века девятнадцатого — время, как и два столетия назад, для России испытательное, потребовавшее от страны напряжения предельного. Тогда — польское нашествие, теперь — французское. И хотя Воронеж — в стороне от дорог войны, но война-то Отечественная! Ополчение воронежцев сражается под Малоярославцем, многие воронежцы — участники и герои Бородинской битвы. Среди них и Марин — автор знаменитого, распевавшегося во всех гвардейских полках «Преображенского марша», а также эпиграмм и сатирических строк, упоминаемых Аксаковым, Толстым, Достоевским. Это Марин, находясь в разлуке с отчим краем, писал: «И трудности пути и холод позабуду, иззябну, изобьюсь, но к вам в Воронеж буду…»

Девятнадцатый век справедливо называют золотым веком русской культуры. И для Воронежа — тоже. Великих воронежцев на ниве литературной рождает этот век. Кольцов, Никитин, Бунин, Платонов. Все четверо сказали о драме народной, драматична и судьба четверых. Кольцов и Никитин всю жизнь мыкали нужду и горе в родном городе. Платонов умер в нужде в столице, Бунин — и вовсе вдалеке от родины.

Нет пророка в своем Отечестве? «Город академических сфинксов», Воронеж для Кольцова — словно худой отчим. Не в строку жанру, но в строку доподлинности вполне укладывается кольцовское сетование: «В Воронеже мне долго несдобровать… Тесен мой круг, грязен мой мир: горько жить в нем». И после смерти — жутковатый, фантасмагорический штрих: кольцовские бумаги пойдут на завертку рыночной сельди. Но в строку той же доподлинности и справедливости как не вспомнить о Серебрянском, Станкевиче, Кашкине, — друзьях-воронежцах, помогших поэту и издаться, и выстоять? Как не вспомнить о приречных холмах и заречной степи, врачевавших кольцовское сердце?

На воронежских улицах девятнадцатого века пересекаются шаги уроженцев воронежской земли — подвижников отечественной культуры, — Станкевича и Никитенко, Афанасьева и Костомарова, Крамского и Ге, Эртеля и Суворина, Снесарева и Шингарева; да еще «заезжих» — Рылеева, Веневитинова, Жуковского, Лермонтова, Грибоедова, Белинского, Щепкина, Островского, Лескова, Успенского, Толстого, Чехова, Ермоловой, Мусоргского, Замятина, Плеханова, Горького… Что ни имя — отечественная слава. У одних Воронеж отозвался в строчке, звуке, картине, другие — благодарно восприняли свое краткое знакомство с городом, и на том спасибо!

Благодатный век! В городе вырастают новые училища, школы, гимназии. Выпадает так, что иная альма матер собирает под свою крышу целую россыпь будущих российски известных имен. Открывается публичная библиотека. «Второвский» краеведческий кружок исследует и публикует архивные бумаги о прошлом Воронежа. Издаются «Памятные книжки». Выходят газеты «Дон», «Воронежский телеграф», журнал «Филологические записки». Доброустроительными делами занимаются земства, широко по губернии разворачивается строительство школ, больниц, приютов.

Духовно-религиозная, православная жизнь, освященная памятью Митрофана Воронежского и Тихона Задонского, помогает народу устоять в скорбные времена войны, холеры, а также недорода и голода, которые время от времени обрушиваются и на хлебодатный Черноземный край.

Идет, пусть неровно, трудно, подъемами-спадами, естественное развитие народной и государственной жизни, осуществляется поступательное национальное бытие. Путь, на котором только и возможен выход за рамки национального, вклад народа в бытие всемирно-культурное.

Но уже состоялся в Воронеже съезд «Земли и воли», и принято решение лишить царя жизни, уже пущены в ход выпестованные за границей провоцирующие соблазны, уже недалеко до «Касс борьбы», до подпольных групп и партий, готовых до победного конца бороться с Россией самодержавной и православной.

 

8

 

Двадцатый век. Крестные пути страны. Февраль семнадцатого года. Октябрь семнадцатого года. Братоубийственная гражданская война. Распавшаяся связь времен и поколений. По смутному времени достается лиха многим, но особенно крестьянам — вечному источнику «вандейства» и вечному препятствию для всех разрушительных сил. Колесниковское восстание в Воронежской губернии, Антоновский мятеж в Тамбовской губернии, Вешенское восстание на казачьем Дону — пламя «вандейской контрреволюционности» революционно-комиссарствующая власть подавляет с карательной твердостью.

В тридцатые годы происходят коллективизация страны и погром церкви. Идут судебные процессы, среди подсудимых священники, промышленники, краеведы, служащие… «бывшие»! Крестьян эшелонами ссылают в промерзлые северные земли. Воронеж — тоже город ссылки. Сюда, к опальному Мандельштаму в 1936 году на несколько дней приезжает Ахматова: «И Куликовской битвой веют склоны могучей победительной земли», — увидит, напишет.

 

Жизнь неостановима. Уроженец воронежской земли стратонавт Федосеенко поднялся на воздушном шаре на недостижимую прежде высоту — 22 километра. Воронеж на глазах становился городом в современном его значении. Осваивалось Левобережье. Строились заводы, составившие на многие годы промышленную силу и славу города: авиационный, синтетического каучука, шинный, «Электросигнал»… Открывались вузы, школы, музеи. К началу войны Воронеж был десятикратно больше, нежели век назад; ему совсем немного недоставало до полумиллиона человек населения.

 

9

 

В конце июня 1942 года ударная фашистская группировка из двух немецких и одной венгерской армий обрушилась на обороняющиеся советские войска на Воронежском направлении. Началась операция под кодовым — «синецветным» — названием. Началось и полгода длилось роковое для противоборствующих сторон сражение за Воронеж.

Что такое Линия ратной славы? Может, скорбной славы? Может, просто скорби? Не сразу обойдешь и обозришь эти холмы, былые рощи и поля, куда подступил теперь город. Роща Сердце, от которой почти ничего не уцелело, Ботанический сад, и поныне хранящий в коре деревьев ржавые осколки, плацдарм Чижовский, плацдарм, Шиловский — много ли требуется времени, чтобы взойти на них? День? Или не хватит и жизни? Один человек — уже народ! А тут погибли роты, полки, дивизии…

Кольцовский сквер — по войне здесь, под старинными кронами, вдруг и скоро обозначилось однообразными крестами немецкое кладбище, была погребена не щадившая ни чужих, ни своих жизней немецкая молодость в серых мундирах, — обрыв живой нити. Это прошлое. А напротив — Воронежский университет, в нем учатся и иностранные юноши, берут в жены русских девушек — и это новая живая нить, будущее.

 

10

 

Когда идешь по городу, полному зелени, света, машинного и человеческого гула, во многолюдии улиц и площадей, не вдруг можешь вообразить, как он долгие месяцы стоял на передовой, на фронтовой черте противоборства исполинских сил, как долгие дни, словно беспрерывно терзаемый молниями, полыхал он и был настолько разрушен (один из самых разрушенных на всем пространстве Второй мировой войны), что на властных этажах всерьез обсуждали, не начать ли Воронеж строить заново, на другом месте, ближе к Дону. Но разве то был бы Воронеж, разве жила бы в нем его историческая душа? «Из пепла пожарищ, из обломков развалин мы восстановим тебя, родной Воронеж!» Тогда, в зимние дни сорок третьего, когда первые воронежцы вернулись на отчие пепелища, город предстал им до боли ранящим и неузнаваемым. Словно бы чужой, и родимый, и навсегда погибший, — черный, обугленный, в мутно-оранжевом зареве, в красно-кирпичной пыли разрухи; руина громоздилась на руине, редкие, не вконец разрушенные здания зияли глазницами выбитых, выжженных окон и дверей; горы щебня, траншеи, истерзанные огнем и железом сады и парки, искореженные трамваи, километры колючей проволоки; рельсы трамвайные — гнутые-перегнутые и будто землетрясеньем вырванные из мостовой.

Ни жилья, ни воды, ни света. Зато много мин! Город был — как на минном поле. В центре и на окраинах, на площадях, улицах, в разрушенных кварталах, на приречных спусках и на лугу — всюду красные флажки смертельной опасности.

Как гибли недавние десятиклассницы, пытаясь помочь израненному родному городу, как развалины под сквозным ветром стонали словно бы живыми голосами, как погибшие подолгу, месяцами лежали вокруг Воронежа, и травы скрыли их и зелеными стеблями-штыками пронзили их останки, — об этом еще не написано, а о чем-то, наверное, и не будет написано никогда.

Сразу же после войны правительственным постановлением Воронеж был включен в число пятнадцати наиболее пострадавших городов, какие решено было восстанавливать всей страной. Особое спасибо Новосибирску, Тамбову, Самаре, Чите: их помощь была наиболее заметной. Основная же градоустроительная тяжесть естественно легла на плечи воронежцев. Перемогаясь в подвалах и землянках, нуждаясь в воде, свете, тепле, люди и после войны работали словно бы по закону не знающего отдыха и жалости военного времени. Парку в молодых топольках, рельсам, по которым гулко побежал трамвай, взрослые радовались, словно дети. И вечерами все чаще и гуще исходил свет из недавно мертвых окон.

 

11

 

В тяжелейшие, помраченные дни войны и послевоенной разрухи плодоносный традиционный пласт народного бытия — пласт до конца не уничтоженной культуры — помогал выстоять. Воронеж еще развалинами чернел, а уже звучала песня: Воронежский академический русский народный хор (назывался он тогда Государственный хор народной песни) начал свою творческую жизнь со сцен — наспех возведенных площадок разоренного города и загородных полей сражений; песня добавляла сил и тем, кто сражался за Воронеж, и тем, кто восстанавливал его.

Войною, атеистическим лихолетьем культурное наследие было обращено в прах, возделывание культурно-духовного поля пришлось начинать на выжженном пустыре. Из тьмы бесконечных руин-гробниц воронежцы извлекали чудом уцелевшие книги, чтобы передать их городским библиотекам; первые музейные экспонаты, первые архивные «единицы хранения»…

Для многих теперь это трудновообразимое: город-пустырь, без театральной сцены, без исторической памяти, овеществленной в музейных, архивных, библиотечных хранилищах. Ныне заполненные читателями залы крупнейших в Черноземном крае библиотек — «Никитинки», университетской, фундаментальной педагогической — зримо свидетельствуют, что книги — особый мир, среди которого мы можем жить и быть счастливыми. И музеи — краеведческий, художественный имени Крамского, литературный имени Никитина дают приходящим полнее почувствовать историческое бытие и образ русской земли.

Переломные времена — времена отказа и поиска, потерь и обретений. Новые театры, ансамбли, новые ритмы, слова, краски. Но корень всего — традиция, без нее новая ветвь усыхает. Наверное, не было бы в лучших ее проявлениях современной культуры, порви она с культурой традиционной, народной, рожденной не только в дворянской усадьбе и крестьянской избе, но и трудами всех сословий: духовного, купеческого, военно-служилого, мещанского, чиновничьего.

Не искусство лишь, но все древо человеческой жизни взрастает на корнях традиций. Своя традиция и в ученом мире, берущая истоки еще в допетровском и, особенно, петровском времени, когда адмирал Апраксин открыл в Воронеже первую математическую школу — Цифирную.

Чреда воронежских школ, училищ, семинарий, гимназий, выпускники которых на протяжении столетий трудились для блага России и мира; чреда ученых, известных, что называется, граду и миру, — историки Болховитинов и Костомаров, изобретатель Лодыгин, географ-путешественник Северцов, педагоги Киселев и Бунаков, врачи, общественные деятели Федяевский, Шингарев, медицинская династия Русановых, хирург Бурденко, ботаник Козо-Полянский, почвовед Глинка, генетик Дубинин, физики, лауреаты Нобелевской премии Черенков и Басов… — их житейская и научно-творческая судьба сроднена с Воронежем.

 

12

 

С вертолета город предстает взору в разбросе мощных промышленных труб, заводских корпусов. Еще недавно воронежские заводы снабжали страну и зарубежье мостами, экскаваторами и подъемными кранами, самолетами и вагонами, тяжелыми механическими прессами и пневматическими молотами, телевизорами и радиоприемниками, авиационными и ракетными двигателями, алюминиевыми конструкциями и шинами, резиновыми изделиями. Еще недавно можно было ехать по большой стране, видя и невольно радуясь этому: сделано в Воронеже.

На сегодня многие промышленные связи распались, сошли на нет предприятия. И все же… Проезжаешь в Лужниках метромост через Москва-реку, вспомнишь вдруг: воронежский! Земляками-мостостроителями слажен. Как и мосты через Дон, Волгу, Днепр, Лену… Для полного перечня пришлось бы перечислять едва ли не все большие реки былого Союза, да и реки зарубежных стран. И начинаешь надеяться, что «воронежские» мосты понадобятся еще и завтра, и в будущем веке. Что они соединяют не только берега рек, но и судьбы человеческие. А люди поднимают новые технологичные производства.

 

13

 

Судьбы человеческие. Несут их в едином потоке, разъединяют и вновь соединяют городские улицы, каких в Воронеже больше тысячи. В названиях и облике улиц — наш вчерашний, нынешний и грядущий день, приметы эпох и режимов, наши победы, заблуждения, слава и бесславие.

Радуют улицы, в названиях которых — открытость миру, движение вдаль. Есть улицы, привычно напоминающие о соседях — сопредельных областях: Курская, Белгородская, Ростовская, Волгоградская, Тамбовская, Орловская. Есть улицы, самими названиями как бы протягивающие руку братской сердечности славянскому миру: Запорожская, Богдана Хмельницкого, Минская, Гомельская, Полтавская, Варшавская… Есть Южно-Моравская улица, — город не поспешил ее переименовать после того, как в одном чешско-моравском городе не стало улицы Воронежской.

У нас — в стране и в городе — уже случалась эпидемия переименований, улицы Богословские, Дворянские, Девиченские стали вдруг «вожденосными», чуждоназванными. И утратилась связь времен, пришедшая эпоха враждебно отгородилась от ушедшей, один век стал чужд другому.

Как и в любом городе, воронежские улицы — всякие: шумные и тихие, парадно-ухоженные и окраинно-глухие, веселые и угрюмоватые. На центральных теперь — приманчиво-рыночная суета. Много иностранного — от товаров до слов — как во все переломные дни. Импорт сверкает и зазывает упаковочными блестками. Лотошный парад. Киоски. Бары. Офисы. Банк, еще банк, снова банк… Чему-то остаться, чему-то уйти. Главное, чтобы в улицах и людях, на них живущих, сохранилась живая жизнь. Чтобы чаще звучал детский смех. Чтобы улицы были открыты миру и уводили вдаль.

 

14

 

Даль открывается с холма, где теперь Университетская площадь, а прежде вздымался знаменитый Митрофановский монастырь. Лобастый холм, может, и не столь высокий: метров двести-триста вниз и — берег былой реки. Но не на метры счет: холм — мощный исторический пласт! Новый университет. Старые церкви. Древний родник…

Эти строки — как посильная дань благодарности прошлым поколениям. И всем близким воронежцам, знакомым и незнакомым, ушедшим и живущим, — всем, кто родной город созидал с начального венца, обустраивал домами и церквями, оборонял при враждебных нашествиях, возвышал зримо и духовно, делами и словами прославлял далеко за его пределами во все его века.

Не то что город, но любая в отдельности судьба — вселенная! Зайти бы в каждый дом, где знают цену добру и труду человеческому, и сказать спасибо. Спасибо тем воронежцам, кто строил довоенный город, оборонял его в дни войны, поднимал его из руин последней войны, кто сегодня дает ему свет, хлеб, жизнь. Но зайти в каждый дом нет возможности. Остается лишь мысленно благодарить всех доброживущих, а о жителях грядущих думать с надеждой, что жизнь их будет созидание, но не разрушение.

Любой город — это ладная или не очень песнь архитектуры, каменная летопись. Дерево, кирпич, стекло, бетон… Но не они дают городу его душу. И высота города — не в высоте домов, а в том, с какой мерой исторического такта, душевной ответственности и проницательности сочетают люди старое и новое — сохраняют лучшее из старого и утверждают лучшее из нового. Каждое уходящее поколение говорит городу «прощай», каждое приходящее — «здравствуй!»

 

15

 

И мы снова — как в начале пути. Дома, разбег улиц, заводские трубы и корпуса. А что за ними?.. Сошлись в здешнем краю донской челн трехтысячелетней давности, сонмы курганов и городищ, дерзкие казачьи струги, первые русские военные корабли, пожары набегов, сражений и войн, Нововоронежская атомная станция, Кольцовский сквер, сверхзвуковой самолет — связка веков, тысячелетий…

Вдали за Доном — поля мирной и военной страды, скорби, памяти и надежды. За свою жизнь мне выпало видеть многие поля, знаменитые тем, что плуг на них однажды уступил мечу, — Куликово и Бородино, под Полтавой и на Курской дуге, под Аустерлицем и под Берлином, — и все они, так всякий раз думал, сколь ни хороши и удобны стратегически, как поля сражений, но как нивы, поля хлебов, они бесконечно лучше.

Придонский край. Былая уездная Русь. Сколько поэтичности в названиях: Новохоперск, Бобров, Борисоглебск, Павловск, Богучар, Россошь, Острогожск, Ольховатка, Ладомир, Землянск, Нижнедевицк… Русско-украинское порубежье, воронежская земля продлевается землями луганскими, ростовскими, белгородскими, курскими…

И город впадает в мир, как река в море.

 

---

Виктор Викторович Будаков родился в 1940 году в селе Нижний Карабут Россошанского района. Окончил Воронежский государственный педагогический институт. Прозаик, поэт, эссеист. Лауреат литературных премий им. И.А. Бунина, им. А.Т. Твардовского, им. Ф.И. Тютчева, премии журнала «Подъём» «Родная речь» и др. Основатель и редактор книжной серии «Отчий край». Почетный профессор ВГПУ. Заслуженный работник культуры РФ. Почетный гражданин Россошанского района. Автор более 30 книг прозы и поэзии, 10-томного собрания сочинений. Член Союза писателей России. Живет в Воронеже.