ВОРОНЕЖ И ПЕТРОВСКИЕ ПОХОДЫ К ТЁПЛЫМ МОРЯМ. (К 440-летию основания города Воронежа)

Мы, воронежцы, по праву гордимся тем, что в петровскую эпоху не только не остались в стороне от событий русской истории, во многом определивших ее ход, но именно край Воронежский прежде всего хранит память о колыбели и предтече рождения российского флота. И не только.

Россия долго и трудно воевала с грозным полуденным врагом – с турками и их вассалами татарами. Более-менее успешно оградив свои южные границы от бесконечных наскоков непрошенных гостей, наши предки стали совершать походы в земли неприятеля, «воевать Крым». До поры до времени – неудачно. При двух российских государях – братьях Иване и Петре Алексеевичах – был совершен поход, итог которого, как ожидалось, мог быть положительным. Тот поход уже называли не Крымским, как встарь, но – Азовским, поскольку точка удара была избрана иная.

Первый Азовский поход 1695 года повторял еще традиции царства Московского – на речных судах, по Волге и Дону, со стрельцами, с иностранными полками при отечественных и иноземных командирах. Вопреки надеждам на успех, почти полугодовая осада Азова сухопутному русскому войску победы не принесла. Турки стояли на стенах крепости и откровенно хохотали над бесплодными попытками нашей армии взять город – к басурманам морем регулярно подходили турецкие корабли, снабжая гарнизон всем необходимым, вплоть до живой силы.

Возвратившись в Первопрестольную после неудачного военного похода, царь Петр сделал вывод: для выхода в теплые моря России жизненно необходим свой флот, иначе победы над турком не жди. Надо приступать к строительству.

Выбор именно Воронежа для реализации задуманного был закономерен. Донская водная артерия, в которую впадала река Воронеж, по прямому пути выводила к Азовскому морю; строевой и мачтовый корабельный лес рос в изрядном количестве, да еще и с запасом – для выполнения намеченных целей достаточно. А еще – липецкая железная руда, месторождения которой не укрылись от зоркого царского ока. Поминая петровские начинания на Воронежской земле, в народе позднее родилась поговорка: «Все, что деревянное – в Воронеже, все железное – в Липецке».

Согласно одной из версий, Петр I, сверяясь с географическими картами, определил: самым южным городом, расположенным довольно близко к берегам Среднего Дона, является Воронеж. Существует и предание, что, изучая карты Дона, царь своим перстом отметил мужской Успенский монастырь, чьи угодья примыкали к берегу реки Воронеж, и сказал: «Около этого монастыря заложим первую верфь, а на острове напротив – вторую».

Бытует мнение, что изначально молодой царь держал в уме и Курск. Да, в ту эпоху город имел важное военное значение, строевой лес там тоже рос, хотя и не в таком обилии, как на земле воронежской. Однако путь от Курска водой до Азова, по расчетам, получался громоздким, непомерно длинным и нерентабельным, а времени – в обрез. Царь спешил! Значит, Воронеж… К тому же именно здесь сформировалась уже тогда хоть и тонкая, но все же профессиональная прослойка, состоящая из умельцев делать пусть речные пока, но все же суда. То есть на Воронеже, кроме тех, кого надо было обучать, нашлись и мастера, кто обучать мог. Причем опыт этот нарабатывался десятилетиями. Правда, и судоходная в принципе река Воронеж в жаркие дни в районе Чижовки сильно мелела, и риск этот от Петра не укрылся.

За время своего раннего правления Петр I приезжал в наш город тринадцать раз и в общей сложности провел в нем без малого полтора года. А началом стал самый первый визит 29 февраля (13 марта нового стиля) 1696 года. К тому моменту Петр Алексеевич стал единодержавным – его брат и соправитель царь Иван 29 января 1696 года двадцати девяти лет от роду отдал Богу душу в Москве. Вот так троекратно аукнулось «двадцать девять»…

В Воронеже, естественно, скоро узнали, что предстоят грандиозные работы по созданию военной флотилии для похода «на турка». Началась практическая подготовка. Предполагалось, что и государь Петр Алексеевич обязательно будет в нашем городе. Но когда? О том, что венценосец прибудет в Воронеж, стало известно за три с половиной дня до события. 25 февраля один из сподвижников Петра, преображенец Лукьян Верещагин, прикатил в Воронеж и объявил воеводе Савину Горчакову о визите царя-батюшки. Весть заставила изрядно поволноваться: что можно сделать за три дня?

В тихом Воронеже для царственного гостя заранее выбрали дом подьячего Приказной избы Игната Моторина. Сам дом о двух комнатах и с двумя сенями стоял примерно на стыке современных улиц Большая Стрелецкая и Софьи Перовской. Его стены изнутри обили ярким полотном, в небольшом дворе быстро срубили мыльню и поварню, уже имелись погреб и бревенчатые сушила. Кроме того, в комнате была изразцовая печь. Все выглядело достаточно скромно. Впрочем, многого для молодого и деятельного царя на первый визит и не требовалось. Однако со временем в Воронеже у царя Петра подобных домов насчитывалось уже три.

В город Петр въехал с московской стороны. Изначально, бегло по дороге осмотрев Воронеж, царь не впечатлился. «Много пустопорожнего места» – таково оказалось первое резюме венценосца. Естественно, после суетливой и многолюдной Москвы, где за каждый квадратный метр меж обывателями возникали споры и тяжбы, да и в сравнении с тесными улочками милого сердцу Петра немецкого Кукуя, воронежские огороды с жирным черноземом и буйной растительностью показались ему просто необъятными.

Тем не менее на следующий же день дело закипело: с 1 марта работный люд продолжил начатые уже труды по обустройству верфей, на которых предстояло «сработать» военные суда. Бурная деятельность по созданию Азовской (или Донской) флотилии стала тем зерном, из которого впоследствии вырос могучий Русский военно-морской флот.

С началом петровских преобразований заканчивается неспешное, старозаветное бытие Воронежа – свежий морской ветер и дух славных сражений потянул в наши черноземные степи…

Через два месяца со стапелей воронежских верфей один за другим спустили на воду два галеаса – «Апостол Петр» и «Апостол Павел», каждый из которых нес по тридцать четыре пушки, а также четыре брандера – этих своеобразных зажигательных судов-камикадзе, двадцать четыре парусных галеры и, конечно, струги и плоты, необходимые для флотилии.

5 мая 1696 года Петр I на галере «Принципиум» покинул Воронеж. Январь и февраль выдались обильными на снега и после бурного таяния, вызвавшего сильное половодье, воронежская флотилия смогла достичь берега Азовского моря, как и остальные суда, построенные на семнадцати верфях Воронежского края.

Появление Донской флотилии в «турецких водах» шокировало экипажи османских галер, спешивших к городу-крепости Азов. При виде наших кораблей туркам стало не до смеха. Их галеры немедля покинули Азовское море и через Керченский пролив скрылись из глаз. Азов был взят.

Эта морская победа – важная, неслыханная – стала для царя Петра первой. За пять лет до того при схожих условиях англичане – признанные «морские волки» – не сумели одолеть канадского Квебека, а чуть позже и крепости Сен-Пьер на Мартинике. В августе 1696 года варшавский резидент русского царя А.В. Никитин, получив известие о падении турецкого Азова, приказывает палить из ружей и пушек, а для народа на улицах выставляется пиво и мед. Благодарная толпа с энтузиазмом кричит: «Виват царю, Его милости!..»

Кроме корабельных забот и хлопот, деяния Петра пронизали все сферы русской жизни – сверху донизу, изнутри и снаружи. Вспомним же некоторые нюансы того времени, которые, связанные отчасти с кораблестроением, вместили в себя и другие стороны того весьма беспокойного времени.

Азовская победа подвигла Боярскую Думу принять решение: «Флоту быть». Практическое осуществление этой важнейшей задачи совершалось у нас, в Воронеже. Правда, азовский триумф требовал документального закрепления, и только через четыре года устье Дона официально отошло к России. Не менее важно и то, что в южные русские степи практически перестали наведываться крымские татары. Да, при Петре I они еще появлялись в воронежских степях, но все-таки жители нашего края вздохнули чуть спокойнее.

В конце сентября Москва праздновала победу на Азовском море, одержанную только что созданным флотом. Первое официально зафиксированное триумфальное шествие (а до этого светские торжества проводились по специально рассыльным богомольным грамотам) растянулось от Симонова монастыря до Преображенского, через Кремль. Царь Петр шел с копьем в простом камзоле. Шествовали победители, тянулись пленные. Среди последних вели изменника Янсена, которого затем по случаю торжества колесовали. Сам триумф явился не просто демонстрацией военной силы – это стало поистине всенародным осознанием своего русского единства: «Мы – русский народ» – взгляд этот получает объемное и зримое звучание. Впоследствии пышных, шумных триумфальных шествий будет немало, но нам, воронежцам, особенно дорог именно этот первый парад, и его истоки и атрибуты можно отыскать на Воронежской земле.

После взятия Азова Петр I возвращается в Москву через Воронеж и просит прислать ему коляску кравчего Нарышкина, «что поставлена на Воронеже у стрельца Сафонки Полунина». Позднее эта самая Сафонкина колесница участвовала во многих триумфах.

Конечно же, ничего не появляется «вдруг» – чтобы родиться, триумф должен быть подготовленным. В связи с этим надо отметить, что самый первый флотский (или близкий к нему) праздник двадцатилетний царь отмечал 1 мая 1692 года на Плещеевом озере. Спуск на воду «потешных» кораблей сопровождался громом пушек и скромным торжеством. Осенью там же царский двор лицезрел тринадцатипушечный корабль «Мария», где «13» – число говорящее. Именно такое количество куполов венчало старые русские церкви: в том подразумевались Господь Иисус Христос и двенадцать Его апостолов.

Пушки и апостолы… Артиллерийский залп перекликается с колокольным звоном, и эта своеобразная мелодия звучит необычно. В Воронеже спуск великолепного корабля «Гото Предистинация» по вновь заведенной традиции тоже сопровождался пушечной пальбой и барабанным боем. Всю ночь на нашей родной реке гремела музыка. Царь музыку ценил и обладал неплохим голосом, любил петь в церковном хоре – Воронежский Успенский адмиралтейский храм тому верный свидетель.

Но что действительно впервые увидели воронежцы, так это фейерверк. По случаю торжества в небе вспыхивали «огненные столпы» и рассыпались на бесчисленные искры. Позаимствовав подобную «огненную потеху» у иностранцев, в скором времени русский человек своей выдумкой так расцветил фейерверки, что искушенные заморские гости только диву давались. Например, следующая изумительная иллюминационная картина была целиком «соткана» в воздухе. Два огромных светящихся столба венчают короны, между ними движется горящий Лев. Сначала Лев касается одного столба, и тот падает. Затем другого – и столб кренится. Но вот из горящего же Орла, который парил в вышине, вылетела ракета, попала во Льва и зажгла его. Лев разлетается на куски и исчезает, а наклоненный столб с короной встает на место. Впечатляет? А ведь это не наш век всевозможных компьютерных чудес. Впечатлялись, впрочем, по-разному. Кто-то видел во всем этом диво дивное, а кто-то предрекал близкую кончину мира.

И столбы с коронами, и Орел со Львом – сплошные символы, о которых речь впереди. А пока вспомним затейника этих фантазий. Звали его Василий Корчмин – и он самая, пожалуй, загадочная фигура из ранних сподвижников Петра. Сведения о нем имеются, но они крайне скупы. Появился Василий Корчмин на свет в 1670 году в семье брянского стольника. Сержант-преображенец аж с 1691 года! Как и многие близкие к Петру люди, являлся участником первого приезда царя в Воронеж, на нашей верфи строил царскую галеру «Принципиум», но уже тогда проявил интерес к артиллерии и пиротехнике. В Воронеже работало тогда не менее трех мастерских, изготавливавших мортиры и ядра с пушками. О мортирах, отлитых в Воронеже и здесь же испытанных, напишет голландец Корнелий де Бруин – художник и путешественник, посетивший наш город в начале XVIII столетия. Один из мортирных дворов располагался на Чижовке. На соседней верфи трудились высококлассные печники Павел Зимин и Федор Кочетков. Они оборудовали печи для царского дома и изготавливали муравленые, то есть украшенные особым способом, горшки. Василий Корчмин к их работе присматривался, кое о чем расспрашивал…

Чуть позже иноземец Ульрих изготовил в Воронеже восемь «огненных» и два «горящих» ядра. Такой эксперимент породил множество слухов. «Ульрих этот, – перешептывался работный люд – колдун, не меньше. Живет бирюком, с нечистым знается». И хотя Корчмин уже отправился постигать артиллерийскую науку и искусство пиротехники в Саксонию, о воронежских опытах он был наслышан. Зерно было брошено, интерес пророс.

За границей Корчмин пробыл три года. Зарубежная практика в сочетании с первыми воронежскими впечатлениями вылились у этого незаурядного человека в ряд идей. Корчмин-артиллерист сконструировал галерную батарею из пяти пушек – и получилось оружие в полтора раза мощнее аналогичного иностранного. Памятуя о пробных «горящих» ядрах, что появились в Воронеже, Корчмин предложил оборудовать суда печами для накаливания ядер. Вот где пригодилась наука печников Кочеткова и Зимина! По замыслу Корчмина, раскаленные горящие ядра должны были прожигать деревянные корабли неприятеля. А еще он собирался установить на судах – ни много ни мало – зажигательные ракетные установки. К Воронежу того и гляди татары заявятся с луками да стрелами, а тут на́ тебе – ракеты… Еще одной из оригинальных корчминских идей явилась установка на кораблях огнеметных труб. По распоряжению Петра таким «секретным оружием» даже оснастили пару судов. Так что фейерверки для Корчмина были баловством, хотя и тут он проявил себя гораздым выдумщиком.

Но, пожалуй, что действительно поразило наших предков в первом триумфе, так это «оказы». Что же это за невидаль такая, что заставило народ во время празднеств раскрыв рты, ходить от «оказы» к «оказе»? Говорят, все гениальное просто. Для потомков – да, а современники были поражены.

Итак, в Москве у Каменного моста расставили многоярусные картины, которые в стиле аллегорий рассказывали о недавней Азовской победе. Чисто внешне «оказы» напоминали иконостас и состояли из символических и повествовательных изображений. Язык символов нашим предкам был прекрасно знаком. На нем говорили и умели передавать не только мысли, но и чувства. В древнерусских летописях миниатюры не показывали, но рассказывали: одинокий всадник означал войско, а башня – целый город. Не знающий буквенной грамоты простолюдин не чувствовал себя обделенным знаниями. Люди по-своему, но верно представляли ход событий, а мировоззрение их было глубоко объемным и во многом внематериальным.

Замешанная на вековых традициях и сдобренная новыми задачами «оказа» не являлась картиной либо образом происходившего, а была очень подробным наглядным рассказом. Познакомить людей с грандиозными петровскими преобразованиями, заинтересовать их, сделать происходящее в стране доступным и понятным – вот в чем заключалась внешняя задача «оказ». А потаенная – создать нового человека. Ну и, конечно, поразить необычайностью. И такие картины действительно стали чудом.

В их написании самое деятельное участие принял личный живописец царя Мишка Чоглоков – человек, опередивший время или сумевший «выпрыгнуть» из него. Он мог делать многое, что люди еще не то чтобы не умели – о чем просто не знали. Петра I привлекала возможность изображения живого человеческого лица. Еще в его Преображенском дворце, кстати, уже тогда обставленного в отнюдь не старой традиции, на обитых алым и зеленым сукном стенах (самые модные цвета конца XVII века) висели различные портреты. Назывались они жутковато – «бояре висячие». Конечно, название условное. Среди портретов у самодержца находились и действительно бояре, и турецкий паша, и дурак шут Тимоха. Даже здесь перемешались сословия и титулы, а грани меж ними где истончились, а где и совсем поистерлись…

Дерзновенна попытка Петра создать нового человека. От одной мысли дух захватывает, и волей-неволей закрадывается мысль – а надо ли? Но царь отметает сомнения, а Чоглоков ему в этом усердно помогает. Из послужного списка Чоглокова видно, что сам он «в Воронеже не был и не посылан», но зато был его учитель и напарник И. Салтанов. Салтанов стоял у истоков задумки: осуществить военный триумф как действо, в нашем же городе он – один из архитекторов знаменитого здания цейхгауза.

Добавляли впечатлений от действия на умы «оказ» музыканты и певчие. Не жалея пальцев, глоток и легких, они создавали «гром трубных гласов». Эти же музыканты вскоре отчитаются царю: «Служили мы тебе, государю, в трубачах… на Воронеже и Азове, и на Тагане Роге и на море на кораблях…». Все вместе взятое, конечно, еще не полноценный театр, но спрос на него в сознание постучался, и новое содержание исподволь готовилось заменить церковные мистерии.

Кстати, на стенах Преображенского дворца, тоже меж окон, которые, правда, зарешетили еще старой хитроумной вязью, висели миниатюрные модели кораблей, и это навело молодого царя на мысль о создании в Воронеже модель-каморы – хранилища моделей и чертежей всех созданных в России кораблей. Минует совсем немного времени – и Воронежская модель-камора станет предтечей Русского военно-морского музея.

Пристальнее вглядимся в содержание собственно «оказ». Одним из самых распространенных символов в них было «Время». Но сказать легко, а как изобразить такое понятие? Просто Часы – они и есть часы, это не совсем то для символа. Между прочим, одни из первых общественных часов появились в Воронеже. При входе на Адмиралтейский двор они красовались прямо над главными воротами. Большие, железные, с пятью колоколами (все вместе составляло вес в пятьдесят пудов), отбивавшими строго по времени, часы сделались достопримечательностью города. «И те часы приказал адмиралтеец Федор Матвеевич (Апраксин, – И.М.) поставить на Воронеже на Адмиралтейском дворе на воротах и установить как надлежит».

Вот ведь как получается: одни колокола церковные – снимали, другие –  вешали. Часовщиком назначили столичного дьяка И. Яковлева, а жалованье ему положили один рубль в месяц. Кстати, в то время за рубль месяц прожить было можно. Лучшим из наших корабелов платили до 280 рублей в год – хорошее жалованье, но лучшим из иностранцев (в основном англичанам) – вообще до 600! Платили щедро, ведь кроме кнута, который вовсю гулял по нерадивым спинам, требовался еще и пряник. Народ строил корабли без особого восторга: «Жили мы, слава Богу, на матушке Руси, никакими морями незнаемыми не хаживали. Зачем строим, для чего? Да куда еще попадем на этих кораблях-то окаянных» – таков был один из частых воронежских рефренов раннего петровского правления.

Популярным в иконостасных «оказах» было изображение бобра, грызущего пень. Фигуре бобра соответствовало объяснение: «Грызя постоянно, он искореняет пень». На одном из построенных у нас кораблей присутствовала подобная символика, правда, девиз звучал несколько иначе: «Терпение все преодолевает». Чуть позже, во время проведения других триумфов, на одной из «оказ» художник изобразил деревянный ствол, из которого вырастает молодая ветвь. А вот этот символ был на воронежском корабле «Старый дуб», девиз которого: «Обновляет надежду».

Изучение символики судов, сошедших на воду на воронежских верфях, дает богатейшую пищу для размышлений. Сравнивая воронежские корабельные эмблемы и сюжеты триумфальных «картинок», можно обнаружить массу перекликающихся мотивов. К примеру, корабли «Старый орел» и «Безбоязнь» – оба с рисунками Орла. На «Старом Орле» Орел сидит на ветке дерева, но не факт, что дуба. На эмблеме «Безбоязни» изображен Орел, зрящий на солнце.

Лев – знак княжеский, вспомним титульные и народные выражения «Светлый, светлейший, пресветлый князь, князь-солнышко» и им подобные. Орел – знак царский. На корабельной эмблеме Орел устремил свой взор на солнце – словно вызов солнцу. Кто знает, ведь не случайно Петра шепотом народ порой называл «антихристом», и кроме всего прочего в его грехи вплелось, что он пошел против солнца, поскольку изменил летоисчисление на Руси.

Лев тоже присутствует на воронежских судовых эмблемах: «Спящий лев» и «Лев со скипетром». Девиз первого: «Сердце его бдит», так как на изображении виден Лев спящий, а девиз второго: «Кто у меня отнимет?» – и рисунок Льва, держащего в лапе скипетр. В «огненном» триумфальном действе Орел Льва все-таки победил.

Хочется отметить еще одно судно, сработанное на Чижовской верфи: «Виноградная ветвь». На резной эмблеме его борта изображена Лоза винограда, источающая сок, а девиз раскрывает смысл: «После слез происходит плод». Уж чего-чего, а слез и впрямь было предостаточно. К тому же не лишним будет отметить, что в свое время на Чижовке Петр приказал высаживать венгерский виноград.

Один из документов за 1698 год гласил: «На кораблях знамен до указу Великого Государя не делать и на кораблях гербов… не писали б и не резали, только круги которые бывают около гербов надобно». Указ этот в воронежской Приказной избе был зачитан перед стольником и воеводой Дмитрием Васильевичем Полонским. Сразу возникает вопрос: о каких таких знаменах идет речь? В первую очередь – о морских. В Воронеже до 1710 года действовала флажковая мастерская, в которой разрабатывалась и изготовлялась различная корабельная символика. В мастерской расписывались штандарты, флаги и вымпелы. Показательно, что этим делом занимались иконописцы Василий Мартинов, Петр Черкашенин, Яков Суздалец и Еремей Казлаков с учениками. А руководил работами еще один сотоварищ Петра – Фадей Никитович Попов. Он был настолько близок к царю, что мог заходить к нему без доклада в любое время дня и ночи. Участник первых царских потешных «игрищ», Фадей Никитич именно в Воронеже получил своеобразную «путевку в жизнь». Он, уже будучи в Воронеже, проявил живой интерес к парусному делу. Так, работая над «Принципиумом», соратники Петра проявляли свои способности и наклонности. В допетровское время дворянин должен был быть мастером на все руки. Но то было ранее. Сегодня настал черед узкой специализации…

В праздновании Азовской победы особую роль сыграл первый воронежский епископ Митрофан, со свитой священников прибывший на галере в покоренный Азов. Святитель Митрофан передал Петру Первому семнадцать тысяч рублей серебром из казны молодой Воронежской епархии. Впечатляющая по своей грандиозности сумма – не забудем, что в те времена один рубль являлся месячным прожиточным минимумом. Переданными деньгами царь расплатился с участниками Второго Азовского похода за их воинскую службу. Впервые выдав военное жалованье, Петр I тем самым узаконил понятие «государевой службы» в армии и на флоте. Епископ же Митрофан, стоя во главе Воронежской епархии, утвердил не одно нововведение. Среди прочего святитель обязал не хоронить неопознанные трупы, прежде не выяснив причины их смерти. Уже после кончины владыки практика эта велением Петра войдет в «Воинский устав».

До сих пор идет полемика по поводу того, насколько святитель Митрофан был близок Петру I. Среди прочих аргументов «случайности и совпадении» взаимоотношений царя и воронежского епископа приводится тот факт, что прибывший в Воронеж голландец Корнелий де Бруин о епископе Митрофане не упоминает. Аргумент натянутый. Вообще-то встречи святителя Митрофана с царем при голландце исключались – кто такой Корнелий де Бруин? Иноземец, художник, путешественник. Да и занедужил уже епископ – не до каких-то заезжих латинян. И вовсе не по «случайному совпадению» Воронежский святитель оказался близок Петру. 25 июня 1682 года, когда на царство венчались Иван Алексеевич и Петр Алексеевич, Митрофан, уже назначенный епископом Воронежским, принимал участие в коронации, поднося Державу – знак царской власти – именно Петру. Так что Петр уже знал о владыке Митрофане с десятилетнего своего возраста, именно с момента венчания на царство. Что это, как не Промысел Божий?

Начальный этап выхода к теплым морям – красная нить геополитики Русской державы еще со времен Олега Вещего – осуществлялся именно в Воронеже. Петр рассказывал своим приближенным, как после чтения «Повести временных лет» у него возникло желание отомстить врагам христианства. Постоянные воззвания святителя Митрофана бороться против нехристей нашли в мыслях и деяниях Петра I горячую поддержку. Намерение укоротить врагов Христа окрепло в нем, когда во время поездки в Воронеж царь обозревал Дон и убедился, что этой рекой можно выйти в Черное море.

Жертвуя немалые деньги на строительство флота, воронежский владыка Митрофан говорил: «Каждый сын Отечества должен посвящать остатки от издержек своих нужде государственной: прими же, государь, и от моих издержек оставшиеся сии деньги и употреби оные против неверных».

Строительство Азовской флотилии взбудоражило Воронеж. Кроме работного люда в наш город прибыло множество иностранных мастеров, всяких-разных. Голландцы, англичане, французы, венецианцы, греки, поляки, датчане, шведы – кого только не зрил воочию житель тихого до поры Воронежа на переломном рубеже столетий. Каждый иностранец являл свой менталитет, привозил на русскую землю свои обычаи, во главу угла ставя привычный ему образ жизни и снисходительно относясь к местному порядку вещей и бытовому укладу. В свою очередь, к иноземцам наши предки относились настороженно и с подозрением, винили пришлых в невзгодах, вплоть до того, что видели в них причину затмения солнца. И тем не менее прецедент обильного присутствия на Руси чужаков и использования их навыков на пользу государству в мирное время был создан. Воронеж одним из первых русских городов увидел большое скопление не военных иностранцев, и где волей, а где неволей местное население взаимодействовало с ними. С другой стороны, благодаря этому сотрудничеству наш город стал известен в Европе и в странах Средиземноморья.

Выполнение государственной задачи – при помощи воронежской флотилии завоевать Азов с последующим выходом к теплым морям – требовало огромных ресурсов и напряжения сил страны. В дополнение к семнадцати первым верфям необходимо было создать сопутствующие и профильные предприятия. Не будет преувеличением сказать, что на речном участке Воронеж – Рамонь к началу XVIII века сложился настоящий промышленный кластер. Разумеется, в рамках той эпохи.     

С Воронежским краем связано начало самостоятельной деятельности Петра I как единодержавного монарха, дипломата, полководца, судостроителя и преобразователя. Сквозь призму и воронежских, и общерусских событий зададимся вопросом – кем же все-таки был государь Петр Алексеевич? Царь-плотник или царь-антихрист? Галломан или великий реформатор? Деяния Петра вот уже не одно столетие рассматривают с пристрастием, подетально, в результате же цельный образ русского царя дробится, и нашему взору предстает разрозненная мозаика, разные ипостаси не только правителя, но и всей эпохи. Наверное, она противоречива, а в личности могучего самодержца соседствовало многое для рядовых людей непонятное, иногда по видимости неуживаемое. Как в том первом триумфе после Азовской победы.

Будем же гордится и помнить, что город наш – поистине колыбель русского флота и что воронежские периоды в правлении Петра I отражают многие штрихи тех событий и проявлений его неуёмной натуры. А уж каковы их истоки – что гадать? История подтвердила верность геополитического решения великого царя о выходе к теплым морям с целью эффективной защиты русских территорий на южных рубежах.

Репродукция: В.П. Криворучко. Строительство флота в Воронеже. Петр I и святитель Митрофан, первый епископ Воронежский. 1991 г.

Игорь Маркин, член Союза журналистов России, краевед (Воронеж)