Уходит вода, но за ней не уходит Россия…

* * *

Страна моя! Мы — плоть от плоти

и кровь от крови — все твои.

На взлете ты иль на излете,

во благе, в Спасе на Крови…

 

Когда ты корчишься от боли,

идет и наш мучений час.

Скажи — как быть?

Скажи — доколе

терпеть?

Скажи!.. Отдай приказ!

 

Не зря ж ты нас учила драться,

пить, и любить, и воевать.

По полной — жизни отдаваться,

и жизнь по полной отдавать…

 

ПОСЛЕДНИЙ СОЛДАТ

 

Его зарыли в шар земной,

А был он лишь солдат…

С. Орлов

 

Забыв бомбежки и пальбу,

в избе, в углу переднем,

лежит солдат в простом гробу,

известный и… последний.

Судьба давала имена:

Федот, Козьма, Ероха…

На кухне слезы льет Страна,

И в трауре Эпоха.

А в головах, как перст — один,

сошедший в мир с медали,

в лицо покойного глядит —

Старик. Верховный. Сталин.

— Вставай, солдат!

Солдат, в ружье!..

Последних — не хоронят.

Мы имя высвятим твое

в Небесном Пантеоне!..

Открыл глаза и встал солдат —

Егор, Демьян, Митроха…

И с ним плечо в плечо стоят

Судьба. Страна. Эпоха.

 

ВОРОН

 

Трижды я умирал на рассвете,

трижды выжил

в миру — и в бою…

Злобный ворон из адовой клети

трижды каркал мне долю мою.

Умиранье — без боли и страха.

Воскрешенье — и мука, и боль.

Ту, в которой родился, рубаху,

источила бездушная моль…

Одиночкой, шутом, верхолазом

называют меня за спиной.

Ворон с проседью выпуклым глазом

все следит, не мигая,

за мной…

С нами Бог!..

Те, что звались друзьями, —

два десятка стаканов пустых.

На краю свежевырытой ямы

что ты, вестник невзгоды, затих?

Не пророчишь последней дороги,

не трепещешь угрюмым крылом…

Не ко времени, значит, итоги

подводить мне, роняя шелом?

К одиночке, шуту, верхолазу

даже голову не опустил:

дряхлый ворон с ослепнувшим глазом —

в жизнь по новой

меня отпустил.

 

ДИКОЕ ПОЛЕ

 

В границах Дикого поля сейчас располагаются

Тульская, Липецкая, Воронежская, Белгородская,

Орловская и Ростовская области России…

Википедия

 

Здесь не чтятся чины и за матом не лезут в карманы,

здесь родемый причал подневольных варягов Москвы.

Здесь по трюмам братва, и бесстрашны ее капитаны,

здесь глядят в зеркала, не пеняя, что рожи кривы.

 

Здесь живут на гроши, разделяя всеобщую долю,

здесь в церквушке Господь отдыхает от храмов Кремля.

Здесь ночами любовь бродит с песней о сказочной воле,

здесь почивших сынов принимает в пучину земля…

 

* * *

Ветры вволю с подвывом попели,

и метели в полях отмели —

отлегло, и упали капели

в отверделое лоно земли.

 

Не пугают ни войны, ни голод:

сила веры питает ростки.

Как бодрят меня запада холод

и востока живые пески!

 

Бог — со мной, коль дела мои бесят.

Вижу я из размокших полей:

ятаганом висит полумесяц

над крестами российских церквей.

 

ЧАСОВНЯ

 

Шрама нет, но болит, как рана,

как умеет душа болеть:

не застал я на взгорье храма,

мне к часовне хотя б успеть.

Чтоб орлицей над ней Россия

распростерла свои крыла.

чтоб соседка моя, Мария,

с ребятишками к ней пришла.

Чтобы немощь и блажь отпели

и на сельский погост снесли.

Чтоб слова, что сберечь сумели,

до остывших сердец дошли.

Исполинам она не ровня:

тех — дыханием — греть да греть…

 

Мне бы, грешному, в той часовне

покаянной свечой гореть.

 

КРЕСТИНЫ

 

Меня, восьмилетнего малого,

по сговору бабки с попом,

крестили в селенье Русаново

от бати-партийца тайком.

 

Мне помнится теткина кофточка,

и лики в купельной воде,

и темная хлебная крошечка

в поповской седой бороде.

 

Пропев отреченье от нечисти

он поднял ладони свои,

подул и пригладил отечески

кудлатые вихры мои.

 

А бабка, обычно ворчливая,

стращавшая внука войной,

всплакнула тихонько, счастливая,

гордясь и собою, и мной.

 

* * *

Кобыла забыта, и дровни,

и конюх — глухой инвалид.

На месте церквушки — часовня

заветное слово хранит.

 

Короткой холодной весною

в ночном разговоре берез,

нет-нет, да услышишь родное,

на выдохе: «Гос-с-споди, прос-с-с…»

 

* * *

Дорога к деревне моей перекрыта снегами:

так станция «Полюс», забытая миром на льдине,

без признаков жизни дрейфует между берегами…

А где они, те берега на безбрежной равнине?

 

Что толку таращить глаза в ожидании чуда —

сигнала от терпящих бедствие нет и не будет.

Устали они от пустого словесного блуда —

а им виртуозно владеют никчемные люди.

 

Одна только радость нам светом в морозном окошке:

в саду, где зимуют тимьян и лимонная мята,

родительский дом стерегут две бывалые кошки,

а значит, в апреле у нас народятся котята.

 

* * *

Мой дуб — как храм, что виден отовсюду,

чьи даты, к сожаленью, сочтены —

стесняется заглядывать в запруду,

лишившись благородной рыжины.

 

Под дубом — я, курносый и веселый,

в надежде, словно в юные поры,

экстерном кончить Горьковскую школу,

чтоб выйти в параллельные миры.

 

И в тех мирах, доселе незнакомых,

достигнув отведенной высоты,

застать у храма — дуб в листах зеленых —

и — мальчика, чьи помыслы чисты…

 

* * *

На Пасху города уходят в города

надгробий и крестов, святой воды и хлеба,

где сосны меж могил — в жару и в холода —

за жителей своих заглядывают в небо.

 

Истаяли давно сугробы Рождества,

к высокому душа восходит настроенью.

И нет на всей Земле светлее торжества,

где память о былом равнялась бы Спасенью.

 

* * *

Уходит вода, но за ней не уходит Россия.

И даже в золе за зерном прорастает зерно.

Проси невозможного, мама, но только прости нам

безбожные годы — так было, видать, суждено.

 

Мы — «массы», мы помним эпохи по собственным стонам,

по вбитым в голодные ребра фамильным перстням.

Так помнит ковыль поименно душителей Дона,

так помнит пшеница голгофу тамбовских крестьян.

 

Нас новое время сечет по хребтам батогами —

очнись от бездонного сна, господин и слуга!

Нам нужен не мост, чтоб на Пасху дружить берегами,

а братские руки, чтоб крепче стянуть берега.

 

* * *

Мне никогда с Тобой не расплатиться

за счастье вольным быть и песни петь,

за честь и долг в Империи родиться —

и никогда о том не пожалеть.

 

За то, что Ты учил, а я — учился,

чистовиков изрядно измарал…

Прости, что Ты не часто мной гордился —

я шепот Твой порой не разбирал.

 

Прости за то, что я люблю и ненавижу,

за то, что век живу не напоказ…

За то, что с каждым годом я все ближе

к мгновенью нашей встречи — в смертный час.

 

---

Федор Николаевич Григорьев родился в 1962 году в селе Токаревка Тамбовской области. Окончил Воронежский медицинский институт. Врач психотерапевт. Автор нескольких поэтических сборников. Публиковался в журналах «Подъём», «Роман-журнал XXI век», интернет-издании «Русский колокол» и др. Лауреат премии «Имперская культура» им. Э. Володина, президент Фонда русской словесности и культуры «Во славу Бориса и Глеба», председатель оргкомитета Всероссийского фестиваля русской словесности и культуры «Во славу Бориса и Глеба». Член Союза писателей России. Живет в Борисоглебске.