У последнего предела

Книга избранных стихотворений Геннадия Рязанцева-Седогина называется «Неизбежность свободы» (Воронеж, 2025). Уже в самом наименовании она логично продолжает линию авторских изданий предыдущих лет, поэтических и литературно-критических: «Сила преодоления» (2016), «Вселенная как колокол» (2021), «Кризис сознания» (2023). Новая интеллектуально-философская лирика, которую дополнили стихотворения разных лет, в предлагаемом сборнике отражает сложный духовный путь автора к самому себе. «Если в творчестве отсутствует онтологическое измерение, то подобные сочинения подлежат забвению», – эту найденную им формулу он считает определяющей в своей писательской деятельности наряду с острым переживанием двойственности бытия – сосуществованием мира иррационального и реального. Для произведений Геннадия Рязанцева-Седогина характерно вживание в многослойную, многофигурную материю окружающего бытия, видимого и невидимого, созерцаемого в разных ракурсах. Кипящее соединение собственных борений, многократной поверки и утверждения духовных констант, преобразующееся в сплав личного опыта и надмирного откровения, повседневности и высоты – вот что становится основой творческого осмысления поэтом своего предназначения, попыткой претворения земного человека – в человека небесного. Совсем неслучайно первый раздел книги так и озаглавлен: «И станешь ты небесный человек…»

Книга насыщена обращениями лирического героя к вопросам жизни и смерти, проблемам смысла человеческого пребывания в земном мире. Притом мироощущение автора тяготеет не к идеям вообще, а к осознанию предельно острых, драматических жизненных ситуаций. Земной век человека конечен, и трагическое предупреждение: «Carpediem, amorfati, sedmementomori»[1] звучит уже в открывающем сборник стихотворении «Грани бытия», в котором образ сорвавшегося с ветки осеннего листа вызывает горестные аналогии:

Так падает листок на влажную траву –

Не знает он, что смерть его уносит.

Он пал к корням, а я ещё живу.

А в сущности – никто меня не просит…

Многие стихотворные высказывания Геннадия Рязанцева-Седогина неразрывно связаны с философией и теологией, но драма жизни земного существования, создаваемая и проживаемая автором, как и каждым из нас, явлена здесь именно языком поэзии, где мимолётность происходящего опрокинута в вечность. Причём читателя привлекает в этих строках не абстрактность мысли, а трепет обнажённых нервов, сердечный непокой и предельная открытость души миру:

О, как нам этой жизни мало!..

Бегут, бегут вперёд года.

Склонишься вечером устало –

А над тобой горит звезда.

Горит, но в сумерках не светит.

В полночной тьме, в полночной тьме

Вздохнёшь – но кто на вздох ответит

В холодной зыбкой тишине…

«Душа устала…»

Человек – не мера всех вещей, и материальная вселенная, какой её сегодня представляют, не антропоцентрична. Но помним, что венцом созидаемого мира «сотворил Бог человека по образу Своему» [Быт.1,27], то есть препоручил заботу о созданном Им – человеку творческому. И в центре мироздания, воссоздаваемого искусством, находится одухотворённая личность, получившая от Творца свободу воли, свободу выбора и свободу действия. И – неизбежную ответственность свободы.

Иррациональная составляющая в стихотворениях Рязанцева-Седогина – сам «воздух поэзии» – свидетельствует о присутствии в мире творящих сил. А земной путь человека устремлён к свободе от времени и от сил материальной природы, от рабства страстей и врождённого характера. «Жить – это вечно быть осуждённым на свободу», – эти слова испанского философа Хосе Ортега-и-Гассета стали эпиграфом к книге. Как неизбежность наказания есть исполнение земной правды над преступившим закон человеком, так путь самопознания и познания мира определяет неизбежность свободы личности и ведёт к познанию абсолютной свободы в Вечности: «Познаете Истину, и Истина сделает вас свободными» [Ин.8,32]. Поэтому подлинная свобода, за которую человек несёт ответственность, и есть наше жизненное испытание и соразмерное наказание, на которое мы осуждены в земном бытии.

Привлекает высокая мера этой ответственности и сопричастность лирического героя книги Рязанцева-Седогина участи родной земли. Скорбные размышления о многовековых страданиях Руси и о тревогах нынешних времён, что выпали на долю русского народа, прорываются в стихотворениях «Образы прошлого» («В этой деревне над чёрною пашнею…»), «Не мучь меня, тоска, что русской жизни нет…», «Война» («Гляжу, глазам своим не веря, как к трупу причисляют труп…»), «Сны вернувшегося солдата» («Никто нас не вспомнит, никто не потужит…»), «Братья» («И я участвовал в войне последней, мировой…»). Кажется, мир – уже у последнего предела, у роковой черты, но для «небесного человека» неприемлемо бегство от страшных вызовов современности:

Ещё не сломлен властным словом

Проклятый вражеский редут.

Другие времена грядут –

Под русским, под святым покровом.

Ещё не кончилась война.

Не ждите ранней похоронки –

Спасибо скажут нам потомки.

Мы выпьем эту скорбь до дна…

«Не ждите ранней похоронки…»

Поэту, ощутившему своё призвание, необходим внимательный собеседник, который так же, как и сам он, чутко прислушивается к Небесам, пытаясь не только обрести ответ на личное вопрошание, но и в «белом шуме» сиюминутного вычленить главное – голос судьбы, обращённый лично к нему, к его современникам, к родине в эпоху грозных мировых перемен. Когда такового единодушного «совопросника» рядом не случается, душа в остром ощущении своего одиночества собеседует с Богом, пытаясь соединиться с Вечной Истиной, чтобы не холодным умом, но умным сердцем и чистым разумом сопрячь конечное с бесконечным. И главный вектор поэтических устремлений Геннадия Рязанцева-Седогина – этот неизменно присутствующий в стихотворной ткани книги эмоциональный, часто напряжённый разговор с Творцом, без которого не понять, как взаимодействовать живой душе со странным, исковерканным людскими ошибками и почти забывшем о своей богозданности творением. Чтобы, оставаясь жить в миру, не быть поглощённым его суетностью и сохранить глубокую внутреннюю тишину, аскетическую сосредоточенность на безмолвии. И тогда «прелестями» помрачённого сознания не затмится в человеке умение созерцать первозданную красоту природы и переживать радость бытия, которые умножают силы на творение добра ближнему:

Мне бы знать без туманных пророчеств,

Что горят, словно пламень в ночи,

Сколько в мире ещё одиночеств?

Слышишь, Господи, не молчи…

«Не молчи…»

В этих вопрошаниях мысль не только не заглушает жизни чувств, но, напротив, придаёт ей дополнительную силу и яркость. «Сны в преддверье Рая» – так названа вторая часть книги. Её тон и образность – светлее, сердечнее, хотя здесь и нет развёрнутой жизненной истории лирического героя. Но есть много личного: причудливо сохранённые в памяти картины странствий, отголоски былых встреч и бесед с ближним кругом коллег – поэтов, музыкантов, художников, тепло взаимоотношений с родными людьми, с друзьями, с любимой женщиной… Собственно, в преддверье Рая и может пройти земная человеческая жизнь, где каждое мгновенье, освещённое любовью, драгоценно и легко сопрягается с вечностью:

Мы не умрём с тобой,

Коль снится

Синева.

Мы счастливы,

Но мир подлунный тонок.

И имя, и звезда,

И первая трава,

И первый шаг во сне,

Что делает

Ребёнок.

 «Сон и имя»

Область полусна, пограничные состояния, рождающие грёзы, миражи, сонные видения, дивные и кошмарные – одна из любимых тем поэтов. Знаменитая цитата из «Бури» Шекспира «Из вещества такого же, как сон, мы созданы, и жизнь на сон похожа, и наша жизнь лишь сном окружена…» сегодня, пожалуй, звучит слишком элегично. Утверждение Тютчева куда ближе мирочувствию нашего современника не только по времени написания и, так сказать, этногеографически, но главное – оно сродни нам ментально, близко внутренним напряжением гипнотической интонации стиха: «Как океан объемлет шар земной, земная жизнь кругом объята снами. /…/ И мы плывём, пылающею бездной со всех сторон окружены». В череде «снов» Геннадия Рязанцева-Седогина – и драматизм, и элегичность, и очарование умной, тонкой грусти, которая вызывает в памяти читателя не только печальные, но и ясные картины. Спасением от бессмысленности становится для поэта дар искреннего общения с близкими по духу собеседниками, когда лучшие черты, проявляющиеся в людях, помогают ощутить достоинство и ценность человеческой жизни как таковой.

Некогда Станиславский призывал артиста научиться «жить» на сцене, чтобы создать достоверный образ. Задача человека в земном поприще звучит лаконичнее и строже: надо обрести умение жить и хранить жизнь. Эта максима выражена в финальном разделе книги, «Здесь нет чужих»:

Никому не отдам на свете
Я печали своей вовек,
Мне родные – и небо, и ветер,
И последний в селе человек.

«Родные»

Как итог художнической искренности – свод спокойных личных констатаций, рождающий смиренную надежду, что жизнь продолжится. Ту надежду, что душа в состоянии принять, что содержит немногословную мудрость самого бытия и детскую доверчивость сердца, более прозорливую, чем многие открытия суетного зрелого опыта. Ту, что принимает творение единым и целомудренным, что поддерживает нас в повседневности и сама эту хрупкую повседневность бережёт – и теперь, и у последнего предела. Единственную надежду, что верой и силой любви мир удержится от распада.

[1] Лови мгновение, люби судьбу, но помни о смерти (лат.).