Тоскующие коровы и золото Колчака

— А ты знал, что коровы взрываются?

— Как это взрываются? — Димка с подозрительностью уставился на брата.

— Так и взрываются, когда им жить надоедает. Коровья жизнь-то какая? Скучная, однообразная. Часто просто невыносимая. На фермах ждут смерти годами. На выгонах — оводы и прочая нечисть.

Димка не встревал, хотя и чувствовал — прервать бы лучше разговор, чтобы не затянуло.

— А про людскую жестокость не слыхал? — продолжал Юрка. — Люди заставляют молоко отдавать под угрозой расправы и пускают на мясо целые ихние семьи, целые поголовья.

— Это я знаю!

— Вот животные и взлетают однажды в воздух от ужаса и тоски.

— Да ну тебя! Опять ты завел свою фигню, — младший все же решил прервать рассказ.

Потеряв все, казалось бы, только захватившее его удивление, он повернулся к столу. Перед ним лежала зеленая тетрадка с надписью «Для работ по русскому языку ученика 4-го класса Дмитрия Кузькина». Слева — настольная лампа с затертым рисунком на кнопке и наклейкой на основании. Стопка учебников на краю столешницы. Изгрызенные карандаш и ручка.

Но старший наперед знал, что делать, и продолжил с тем же энтузиазмом, добавив сверху еще и интонацию профессора-мудреца:

— Коровы — умнейшие создания! Они могут жертвовать собой, если дело выходит за рамки приличного обращения с живыми существами. Я знаю, что ты не в курсе, но объясню. У них принципы. Да! Как у многих из нас! Они приносят себя в жертву. Хоть это и нечасто, но бывает. Ну, например… — Юрка задумался, — когда нужно обратить внимание общественности на проблемы.

Димка все еще сидел недвижно с каменным лицом, уставившись в учебник и листы в линейку.

— Вот тебе! Мне не веришь, поверь серьезным людям, — завершая вступление, сказал Юрка и шлепнул по учебнику газетой.

На первой полосе помещалась фотография: корова жует траву на фоне горящих построек; заголовок и первая строка: «Коровы бьют по халатным фермерам. Взрыв в США, штат…» Старший в своей манере прочитал выбранные им части статьи: пару верхних строк, тройку строчек из середины, потом убрал газету, а остальное добавил уже от себя. Из оригинала Димке досталось только информация о том, что бедным животным было выделено очень мало места, потому они накопили метан, и что сам коровник по условиям содержания и технике безопасности оставлял желать лучшего. Дальше шло толкование Юры о том, как скот сообща подорвал центр прибытка живодеров, когда выносить тяготы стало совсем невмоготу.

— Но тебе ведь не интересно… А знал бы ты, что у нас здесь рядом есть хозяйство. Ты думаешь, хороша там жизнь у скотины? Я так не думаю. Ладно, короче. Сиди учи уроки.

Юра, в своей рваной на плече тельняшке, вышел в просторный зал, где пахло старой мебелью, влажным бельем и хозяйственным мылом. Спустя несколько минут до него донеслось:

— А че, правда, они это все понимают, коровы?

Ответ не прозвучал: интерес стоит всегда доводить до крайней точки — схема Юркина, рабочая. Долго молчать не пришлось, и когда Дима уже чуть ли не запел: «Юр, ну расскажи-и, а! Пожа-а-луйста!», стало ясно, что фитиль любопытства теперь не угаснет.

— Ладно, иди! — подозвал Юрка.

Мальчуган вскочил с табурета как ужаленный и подбежал к гладильной доске, где брат с преспокойным видом гладил отцовскую рубашку для следующего рейса.

Отец появлялся на день-два; гостинцы — всем по возможности, деньги — старшему на карманные да сестре, тетке Любе, на хозяйство. Потом обратно — в вагон. Любовь Максимовна же приходила часто, помогала и надзирала. Она жила в соседнем селе с изменяющим мужем, и обоим Кузькиным детям не нравилась дотошностью, суетливостью и стремлением контролировать все. Потому, когда она приходила, дети становились квелые и раздраженные, как коровы в американском штате.

— Что с тобой сделаешь… — будто бы заставляя себя после того, как волна энтузиазма откатилась — тянул Юрка. — Ну ладно, постой тут и помолчи, — приказал он, направляясь к полке с книгами.

Димка постоял и помолчал. Но ребяческого терпения в нем хватило ненадолго, и, по-видимому, от перенакопления воли он затосковал — градом посыпались вопросы. Просветитель пошелестел страницами, сделал вид, что думает, нахмурившись до канавки меж бровей, и стал пояснять:

— Знаешь ли ты про взрывы в Индии? Нет?! — Мелкий даже удивился, что не знает, точно до этого только и делал, что читал новости про далекую страну, а эту сенсацию чудом пропустил. — Да потому что какие там, к черту, взрывы, у них корова — священное животное, там такое к ним отношение… Такое уважение, ты б и сам позавидовал. Жизнь — ну, чисто кайф. И вот тебе историческая справка: ноль взрывов, потому что ноль угнетений, ноль тоски и ноль проблем, только мега беззаботная и сытая обстановка.

Юрка говорил с азартом. Он наставлял Димку, чтобы тот уважал умных, терпеливых и многострадальных божьих тварей и проведывал их иногда.

Спать разошлись поздно. Полночи младший Кузькин вертелся, размышлял о нелегкой судьбе и тяжелом быте разномастного скота. «Получается, где люди злей, там и взрывов больше, а где не гнобят скот, там и людям спокойно», — заключал он. Подогрелось в нем желание погрузиться в изучение острого вопроса, разузнать про жизнь на ближайшей ферме, особенно в коровниках. Одновременно ему хотелось и сберечь всех рогатых мира, и в то же время хоть один разок увидеть, как именно лопается от гнета коровенка.

 

Когда Димка все же уснул, он увидел отца, которого никак не мог узнать. Папы так часто не было дома, что, закрывая глаза перед сном, братья иной раз хотели вспомнить черты его лица, но не могли. Вместо отца — шкаф и стулья с его рабочей одеждой. Вместо матери — фото с траурной лентой. Вместо нормальной еды — теткина запеканка, которую та приносила раз за разом, и которая каждый раз имела всякие странные привкусы.

— Я не буду! — кривился Димка, когда тетка ставила свое фирменное блюдо на стол.

— Ешь давай! Иначе никакого гуляния! — заставляла она, уперев пухлый кулак в столешницу.

— Юр, скажи, что мы уже ели!

— Да, мы ели, теть Люб! — поддерживал брат.

— Вам бы голодными пару деньков побегать… зажрались, видно. Ладно! Но чтоб на ужин миски чистые были у обоих! Или по затрещине выпишу!

После того, как трапезу разрешалось хотя бы временно не продолжать, маленький Димка часто сравнивал теткину еду с разными вещами: вареные тряпки, моченые тапки… А Юрка смеялся от этих сравнений и предупреждал:

— Не забывай, малой, тебе еще эти тряпки на ужин хавать.

— Фу-у! Бе-е! — кривлялся Димка в ответ.

 

Оба брата, светловолосые и востроносые, с рождения проявляли находчивость и настырность, просто каждый это делал по-своему. Между ними пять лет разницы, но пятилетка эта не сделала Юрино сердце грубее. Он спал в зале на большом зеленом диване и много раз засыпал с мокрыми глазами, пытаясь долго не закрывать их, чтобы удержать слезы — напрасно. Лежал он прямо против полки, где стояла фотография матери.

Ушла мама после долгой болезни весной. После этого остыло что-то внутри у него, и холодок этот почувствовал еще сильнее, когда стал замечать изменения в характере и поведении Димки. Больше стало обид, агрессии. Много вечеров младший закрывался в своей комнате, и так тихо становилось в зале и спальнях. Чаще у младшего менялось настроение, играл сам с собой; даже Севка Воробьев, лучший друг и одноклассник, на какое-то время перестал появляться перед калиткой Кузькиных.

И вот еще до начала учебного года Юре в голову пришла идея с небылицами, этими самыми историями про всевозможные окрестные явления, которые обязательно сейчас же нужно исследовать. Такие сказки смекалистый Юра весьма ловко конструировал, мешая правду с вымыслом — удивительно, как легко все превращалось в часть сельского мальчишеского бытия. Причем придумывал он не абы что и как, а вычитывал, вызнавал где-нибудь по газетам, телепередачам, книжкам и журналам факты, загадки, события мирового или регионального значения — то, что можно было использовать для создания правильного зачина. Перерабатывать и пересказывать старался интересно и правдоподобно, но поскольку это происходило на ходу, то первое время получалось криво-косо. Набирая опыт, Юрка приспособился додумывать быстро и складно, он выстраивал под брата рассказ так, чтоб и попроще, но и не выглядело нелепостью.

И вот спустя какое-то время старший брат стал замечать, как вновь выходит из тени на свет маленький человек. Быстро пошли в разгон различные дела. Дошло до экспедиций в дальние деревни. Объявился Севка — и хотя он был более недоверчив и бдителен, чем друг-одноклассник, все же и его быстро затянула жажда приключений. Оба четвероклассника декодировали шифры, чертили карты, строили штаб, плот для поднятия затонувшего в войну немецкого истребителя.

Хотя и без казусов не обходилось. В школе стали подразнивать друзей за то, что те втягивали часть класса в авантюры, обещая и крутые находки, и разного рода таинственные явления. Ясное дело, что многие из этих затей кончались неудачей — если рассуждать о материальной части. Но Димка отстаивал свою позицию, ссылаясь на невезение и недоверие. Севка чаще всего отмалчивался, однако его преданность не подвергалась сомнениям — он верил другу, верил в его идеи и будущий успех. Учителя, за исключением самых молодых, стали с тревогой поглядывать на новое увлечение товарищей.

Да и между братьев тоже часто вызревали небольшие ссоры, особенно, когда подряд несколько историй на опыте оказывались явной выдумкой, о чем, конечно, вслух не говорилось: Димка до конца не догадывался, а, бывало, и догадывался, но какой-то внутренний голос, толкающий его к свету, будто бы говорил: «Ладно, потом разберешься, а сейчас иди и веселись!» А Юрка умело держал завесу закрытой, твердо зная: неурядицы уйдут, а польза останется. Умел Кузькин старший выкрутиться, зная, чем объяснить неуспехи: нетерпение, недостаточное количество знаний или нехватка сноровки. Затем, когда проходило время, остывали конфликты, без всяких обид Сева и Дима принимались за новую работенку. Иной раз, если дело было в ступоре, а вид ребят совсем удручающий, Юра отмечал их выдержку и упорство, выплачивая из своего кармана получку от «Тайного Штаба».

 

На следующий день после школы Димка с Севой еще до того, как перестали рыжеть от вечернего солнца крыши, отыскали недалеко от села хозяйство. Ребята и раньше его видели, но теперь, когда новая идея не давала покоя, оно даже выглядеть стало иначе — зловещее, что ли, какое-то. Начали наблюдения: первый день, второй, выходные… Коровы там часто паслись под теплым ветерком в левадах. Места им было — так решили ребята — совсем мало, особенно во дворах. Ребята друг перед другом, конечно, утверждали, что хотят посмотреть на взрыв, но если Димка на самом деле колебался, то Сева, мягко говоря, вообще не желал на такое глядеть.

Однажды товарищи подъехали на велосипедах к ограде, около которой скучали несколько буренок и телят. Мальчишки прошли по периметру, осмотрели уже знакомых им по приметам телок и молодняк. Остальные животные находились внутри коровника.

— Смотри, как грустные глаза у них. Мутные, слезящиеся. Еще мухи поганые лезут, фу! — переживал Димка, он будто привязался за несколько дней к скотине, породнился с ней.

— Да вижу я.

— Смотри-смотри… Может, у них нервы последний день держатся, ты ж помнишь, че может случиться.

— Без тебя знаю! Интересно, когда ж приходит последний момент и конец их наступит?

— Фиг поймешь! Ну, типа… Когда начнется, ты увидишь. До взрыва ж должны быть какие-нибудь знаки, так-то такое часто бывает, всякие там шипения, треск, бульканья разные там, — Димка сделал паузу и со смирением добавил: — А может, и просто рванет…

— Другие вообще сидят тупо сутками в хлеву. Света белого не видят. Хоть бы воздухом дали подышать им хозяева-бестолочи. Те, внутренние, походу, самые угнетенные. Скоро бомбанут.

— А давай завтра возьмем с собой баян, поиграем им. Ты же ходил к Пузатому на уроки, вот и вспомнишь.

— Ну… не знаю, Диман, им чего, легче станет?

Димка убедил Севку устроить музыкальный день, чтобы коровы не так много думали о смерти и почувствовали частичку человеческой заботы. На следующий день они приехали в то же самое время на то же место. Пересчитали телят, буренок, их стало еще меньше, чем вчера. Опасения охватили товарищей. Кузькин торопил компаньона, чтобы играл, но тот сомневался. Стеснялся, что ли, перед мудрыми животными.

Как раз в эти часы шла наладка водопроводной скважины за ближним к друзьям зданием. Проверяли напор. Насос запустили для тестов, и он стал выдавать хлопки и трескотню из полой горловины. Звук становился все громче, резче, и когда мощность усилили, чтобы направить струю в поилки, и появился свист, ребята взволновались.

— Вот он, вот он, Диман! — закричал Севка.

— Блин, сейчас рвать будет, походу. Помнишь, на хоре песню пели в пятницу, подыграй баяном, за мной! Запе-е-вай!

Зычно заголосил Кузькин: «Имел бы я златые горы и реки полные вина…» Парочка перемахнула через забор и бросилась в сторону коровника, минуя ничего не понимающую, пугающуюся животину. Сходу, криво и мимо нот, повело меха. Ребята неслись к постройке. С Севы лил пот. Увесистый дядин «Унисон-2» мешал обзору, потому парнишка не раз падал на колени в серо-красную водянистую кашу, но все-таки вел игру как мог. Вдруг, как только ребята приблизились к воротцам, которые Димка тут же, прилагая неимоверные усилия, принялся отворять, из-за угла вышли трое рабочих животноводческого комплекса.

— Вась, зырь! Че творят!

— Хрена вы здесь делаете? Мелочь, вы попутали, а?

— Да я их видел уже, терлись тут рядом, забор шатали.

— А ну их из шланга!

— Брось! — запретил, видимо, самый главный из них, крупный, как боров, он быстро подлетел к Димке и схватил его за локоть. — Звони Михалычу, разберется, че с ними делать.

Двое других поймали Севку.

— Это вам не театр, баянисты. Милицию вызовем, быстро зад надерут.

Разозлившийся и напуганный до чертиков Димка истошно кричал:

— Пустите, живодеры, у вас все коровы скоро подохнут.

— Погляди, чего мелет, малолетний уголовник, мля! Давай их к Михалычу!

 

На следующий день влетело всем. Кузькиным, Воробьевым, тетке Любе, которая, заливалась слезами, плача про мать и бедных деток. Классный руководитель провел беседу в присутствии участкового. Но больше всего досталось Димке. Убежденный теперь, что все истории старшего брата — выдумки, он вновь замкнулся, и обида внутри разожглась. Юрку принудили пояснить все подетально — рассказал, отчитался, взял ответственность. Но, еще не покинув школу, он задумался о будущих их с братом отношениях и о том, как теперь выводить из малого тоску. У педагогов не осталось сомнений, что пара друзей не кто иные, как болваны и фантазеры, а многие уже определили ребят как отстающих.

Обдумав все дома, в тишине, старший брат все-таки решил на время остановиться. И он увидел — оно, время, начало безжалостно сдирать с семьи остатки спокойствия.

Вновь вернулись Димины переживания и перепады настроения, снова он стал куда-то деваться поздними вечерами, запираться в комнате. Пропал и Сева. Наученный прошлым опытом, тот бы попробовал вытащить друга на улицу, но крепко отругали Воробьева родители, решив, как часто это бывает, что запрет общения — хороший способ разрешить детские трудности. Тетка Люба стала чаще приходить, пристальнее следить, больше лезть везде и всюду.

И какая-то бестолковая обида на своих сыновей, особенно старшего, и озлобленность на себя разгорелись и в отце. Как-то вечером он сидел с бутылкой за столом в свой единственный за несколько недель выходной. Зашел Юра.

— Ну че, Юрок, когда исправляться-то, е-мае? — начал отец, ища своими маленькими глазами большие и ясные глаза сына.

— Уже исправился! — Юрка будто ждал этого вопроса, в тоне его голоса появилось малознакомое всем раздражение.

— Уже? Да молодец какой у нас! А вот че-то не видно, а! Теперь, сам погляди-ка, хуже стало.

— Ты бы почаще приезжал — увидел бы, как мы с Димкой живем! — звонко ответил сын.

— Юрок, ты че думаешь, у меня выходных много просто так? И мне надо по школам с тобой сидеть, бляха, про тебя слушать.

— А ты и не сидишь. Тебя в школе не было, — ответил сын и, хотя он знал, что подобный ответ разозлит отца, отпустил фразу, акцентируя внимание на каждом глаголе.

— Едрить через забор! Я ему про Фому, он про… А мне звонками нервы не трепали? И тетку Любу дергают из-за тебя. Мы ведь говорили уже: Димке тяжело, че ты ему башку засоряешь, не дай Бог случится чего.

— Говорили, говорили… Да я Димке помог! Все разы помогал! Я! Один! — от кома в горле голос Юрки понизился. — Только сейчас он обиделся, но я растормошу его, вытащу.

— Гляди, какой взрослый! — отец осушил стакан. — Димка — малой, мозгов нет, ты — старший, на тебе ответственность, у брата и так неуспеваемость; и решай так, чтоб дерьмо не расхлебывать за тобой, ясно?!

— Не надо за мной ничего расхлебывать. Я брата обидел, я его и успокою!

— Вот и успокой, е-мае! Только без проблем в школе! А пока я че-то не вижу подвижек, вон Дима плакал вчера!

— Так пожалей! — резанул Юрка и пошел к себе в комнату.

— Я щас тебе так пожалею, умник! — донеслось до старшего сына. Юра упал на диван и почувствовал, как подступают слезы.

 

«Если бы все было так просто, я бы давно из Димки сделал космонавта-киборга, только не бывает так. Но кто кроме меня-то поможет? Остается мой метод — и в печку все остальные, потому что те методы — слова, а на словах еще никто в космос не летал!» — той же ночью рассуждал Юра. Он решил, что единственный выход — победа в войне за Димину жизнь, а мысль, что на войнах и у победителей случаются неудачи, успокоила его.

 

Шли дни, холодная осень сменила теплую. В один квелый вечер Юрка долго не мог отыскать малого, забеспокоился. «Так он вообще где-нибудь пропадет». И именно в этот момент он понял, что нужно действовать: отыскать Димку и о новой придумке, лучшей из всех заготовленных, ему сообщить.

Облазил Кузькин-старший все знакомые места, обошел все село. Нашел брата в полуразваленном штабе у опушки, тот доделывал крышу, подтаскивая сырые, в земле, куски шифера и грязную пленку от старой теплицы.

— Гляди, че нарыл на чердаке, — Юрка достал из кармана блестящую старинную монету. — Знаешь, че это?

— Нет.

— Это монета нашего прапрадеда, одна осталась. Он же воевал на колчаковских фронтах за Уралом, и сам адмирал Колчак, когда свое золото перевозил, часть запаса за доблесть и отвагу подарил нашему предку. Только пропало оно. Все, кроме одной этой вот монетки.

— Дурак ты, что ли, Юрка? Не верим мы тебе больше, из-за тебя Севыча наказали, а меня в школе задолбали, и ты задолбал уже со своими выдумками!

И вновь тот неприятный холодок ощутил Юра где-то за грудиной.

— Малой… Дим, послушай, все обиды, всю эту хренотень мы обсудим потом, но сейчас… Просто поверь, и я докажу, что все не зря.

Младший брат не отвечал. Он вбивал деревянную жердь в рябую глинистую почву, молотя и молотя по ней камнем без остановки, хотя та уже едва ли не на всю длину ушла под землю.

— Произошло это, когда большевики уже брали верх, и наш предок, царство ему небесное, был отправлен в составе отряда рекогносцировки. Если не знаешь — это разведка. Но вышло, в общем-то, так, что его забросили далеко, прям в самый тыл красных. Почти в здешние места. А дальше никто не знает, чего было, но награды свои он получил. Часть золотого запаса вывез и, как я понимаю, закопал его там, где никто и никогда не найдет. Но есть часть клада, одна только часть… Ее мы найти сможем. Пусть она не самая достойная, но это ж память. Согласись, есть карта — чего сидеть!

По Димке нельзя было сказать, что он хоть бы чуток заинтересовался, почти до ночи он провозился со строительством. Но Юра знал дело, и на следующий день занялся подготовкой к походу. Он взял все скопленные им деньги и на выходных в городе купил на развалках и в магазинчиках разные позолоченные неценные предметы и старинные мелкие антикварные безделушки, что были много дороже. Также он набрал и вещиц совершенно бесполезных, для веса и объема: гвозди, ржавый утюг, выигранную в шахматы у одноклассника флягу, пуговицы… В сгоревшем сельском доме он когда-то нашел подковы и старинные дверные ручки — все, что мог, очевидно, собрал он для предстоящей задачи. А главное — приобрел шкатулку, старую, великолепную в своем изначальном виде, но так себе выглядящую теперь. Изучил он также способ придать старый вид новым вещам и сделал все четко по инструкции. Вещицы состарились изумительно правдоподобно. Конечно, можно было усомниться в их подлинности при подробном изучении, но эти новые-старые в любом случае должны были остаться у Кузькиных.

Первый клад — для них с мелким — он закопал рано утром, когда отправился порыбачить. Затем, попутно изготовляя карту, зарыл и второй — для одноклассников.

— Ну, идем! — ошарашил он одним субботним утром брата. — Тети Любы не будет сегодня, так что у нас есть много времени. Не хочешь себе забирать, так мне хотя б поможешь, там много тащить придется!

Брата уговаривал долго. Тот даже при всей своей ветрености и неправильной ребяческой наглости боялся опять оказаться на педсовете. Но все-таки подсказывало Димке что-то внутри — нужно идти. Да и авторитет Юры сохранился для него после всех разладов. И еще до обеда Димка согласился отправиться на раскопки.

Весь сценарий был блестяще отработан. Бродили вдоль реки, вдоль ручьев, по оврагам, ошибались. Проводником намеренно несколько раз выбирались неверные тропы. А когда лопата ударилась в подкову и гулкий звук приятно ужалил уши парней, Дима весь аж задрожал, щеки его зарумянились, взгляд посветлел.

— Это ведь я им наврал, — крепко взяв брата за плечи, уверенным голосом сказал Юра. — Пускай они думают про нас, как про двух дураков. Но ты поклянись мне, что с этого дня ради сохранения хорошей репутации, мы очень редко будем брать поручения из «Штаба».

Димка поклялся. В понедельник он отнес в школу несколько старинных монет, подковы, пару гвоздей и позолоченную ложку. Продемонстрировал все без лишних глаз учителей. Ребята сначала смеялись, но потом сами стали вызываться, хотели поучаствовать в новых раскопках. Севку как пришибло от удивления, он даже разозлился — с собой ведь не взял, лучший друг, называется. Но Кузькин рассказал ему про брата и просил хранить секрет, дабы новые походы всегда оканчивались успехом. Вдвоем товарищи выбрали себе в команду пару ребят и пару девчонок и после школы выдвинулись к разрушенной церкви. Покоилась она километрах в пяти от села у маленького озера. Не с первого раза лопата почувствовала крышку шкатулки, однако, попробовав один раз, на второй уже вонзилась с лязгом. Гордость переполняла руководящих раскопками Димку и Севу. Они подарили по одной вещице каждому участнику, предупредив, чтобы никто никому ничего никогда не рассказывал, чтобы их, главных, никто не выдавал. Остальные находки лучшие друзья разделили поровну меж собой.

 

Через несколько лет отец получил хорошую должность в областном центре, и семья переехала туда. Там братья нашли за неплохую цену пару металлоискателей и уже более серьезно стали заниматься поисками древних ценностей. Дима не спрашивал ни про прапрадеда, ни про Колчака. Любую мысль о том, что было правдой, отгонял прочь. Какая разница, ведь благодарность, даже не сказанная напрямую, имеет свою цену.

Иногда участвовал в походах и Сева Воробьев, приезжая в каникулы на заработанные летом деньги. Как-то два друга шли вдоль берега крошечной речушки, где, судя по старым картам, в давнюю пору находилась деревенька старообрядцев.

— Слушай, Диман, — Сева отложил металлоискатель и присел на корягу, — а ты знаешь, ведь я забыл тебе рассказать… Ферма та, с коровами, сгорела…

 

---

Иоанн Владимирович Шенка родился в 1998 году в городе Рыбинске. Прозаик, поэт. Лауреат и финалист нескольких всероссийских литературных конкурсов и фестивалей. Публиковался в журнале «Перископ», газете «Литературный Санкт-Петербург», альманахе «Обратная точка». В журнале «Подъём» публикуется впервые. Живет в Санкт-Петербурге.