Последний парад

Дядя Петя всегда так говорил: редко у какой бабы корма не подкачает. Тоже моряком был. Правильно говорил: корма у всех баб непутевая; одним словом, не корабли эти бабы, а никудышние лодки.

— Ну и как я тебе разгляжу температуру? — бубнил Коля, вертя в толстых пальцах блестящую трубочку градусника.

— Тут тридцать пять, тридцать семь, тут, Валь, и сорок два… И, по-моему, сорок два и есть… А, Валь?

Он строго глянул на жену.

Валя второй день горела в лихорадке. Дом их стоял одиноко поодаль от деревни.

— Может, тогда поеду до Сергеича за лошадью?

— Нет, — помотала головой жена, — сорок два не может быть, так бы я уже померла, а я вон… еще дышу. Не езди, принеси лучше клюквы, отвари малиновых веток.

Коля кивнул угрюмо и пошел на веранду. Там под притолокой торчали перезимовавшие пучки сухой малины, череды, чистотела и разных других трав.

— Заварю-ка я тебе еще зверобоя, — подумал вслух Коля. Он пристально осмотрел ряд сухих трав, ожидая, как которая-нибудь так и бросится сама в глаза. Она и поможет. Травы хитрые. Ежели человек дурак, то они умно поступают — лезут на глаза.

— Ну, зверобой, ты, что ль? — спросил Коля у сухих рыжеватых звездочек. Что-то якобы услышал в ответ и поморщился недовольно:

— Малина — точно, я это знаю, но и еще что-то…

Он отошел на несколько шагов вглубь веранды, потом внимательно глянул на ряд трав и удивился:

— А ты-то тут при чем?

Маленький, белесый пучок бессмертника напрашивался в руки.

— Ежели только для подмоги, печенку поддержать. А так ты не лекарь, не берись даже, — выговаривал Коля, заваривая сухие стебельки крутым кипятком.

— С кем ты говоришь? — слабым голосом позвала из горницы жена.

— Да с травой, — ответил Коля. — Малину выпила?

— Выпила.

— Спи теперь, отдать швартовые, задраить иллюминаторы! Весь праздник мне испортила, — добавил он тихо.

— Весь праздник тебе испортила, — донеслось из комнаты. — Уж прости, что частушек не попою.

— Ладно, — буркнул Коля, — сам справлюсь… Нужны кому частушки эти.

— А закуску-то какую не соорудил?

— Кок на камбузе не спит. Достану все из трюма, хлеба порежу… Чего там…

— Да подмети пол-то, палубу-то эту… А то стыдно людей. Скажут, заболела Валя, а Коля грязью зарос, — проныла жена тоскливо.

— Ладно, ладно, палуба у меня в шесть утра надраена до блеска. Флаг только не поднят. Все недосуг. И некому.

Коля в молодости служил в военно-морском флоте в Северном Ледовитом океане. Пять лет оттрубил на крейсере «Отчетливый». Пожалуй, что вся его жизнь в эти пять лет и уместилась. Все остальные годы были неважными, прозрачными, будто несуществующими и ненастоящими. А от его настоящей жизни остался только чемодан фотографий. Маманя письмами его пять лет печку растопляла, а фотографии бережно складывала в небольшой такой картонный чемодан. Коля гордился своей молодостью. В морфлот тогда брали только самых лучших, самых крепких парней. Их деревня вообще была военно-морской, мало кто из парней служил в других войсках. Крепкие, невысокие, светловолосые — их, как лучших боровичков в грибную пору, забирала Родина на пять, а то и на семь годков под свое крыло, берегла под сердцем, как самых надежных и родных.

Зимними скучными вечерами, когда Валя смотрела по телевизору бразильские фильмы, которые Коля не понимал, он прятался от ее слез и причитаний на печку, где зажигал тусклую лампочку, открывал заветный чемоданчик и начинал снова разглядывать свою короткую настоящую жизнь. И вот уже всех десятков лет — как не бывало, а Коля снова оказывался на корабле, болтал с Афоней Сташенко, с Тимкой Петровым, ругался с Саней Зайнуллиным, а потом мирился. Афоня худой, не в коня корм, а Тимка — вон какой маленький, меньше всех. Это потом он подрос, заматерел. Афоня отъелся… Перебирая фотографии, Коля снова и снова переживал одни и те же пять лет.

Но была у него небольшая кучка фотографий, аккуратно завернутых в пожелтевшую газету и перевязанных старой резинкой. Коля не смотрел эти фотки, чтобы не травить душу, и Вале не давал смотреть. Там был один член их команды, который потом погиб… Так глупо погиб…

— Коль, а Коль. Маня-то придет ли? — спросила жена.

Маня всегда приходила на праздник со своим Ваней. Пока они с мужиками отмечали День Военно-Морского Флота на лавочке возле дома, Маня чаевничала с Валей. А потом они начинали петь частушки под Колину гармонь.

— Придет, куда она денется, — пообещал Коля.

— Вот и хорошо, — вздохнула жена.

Мане было уже к семидесяти, она была постарше своего Вани на четыре года. Может, и не пойдет уже — не то здоровье — семь километров из соседней деревни.

Коля крякнул с досадой на годы и пошел в горницу, где на стене вместо ковра висел Морской Андреевский флаг. Он осторожно отцепил булавки, которыми флаг был пришпилен к пухлому слою обоев, покрывавшему круглые бревна избы, и торжественно понес флаг на руках на улицу. Там рядом с домом целый год ожидал этого часа железный флагшток, сиротливо раскачиваясь под ветрами. Каждую грозу, укрывая голову подушками, Валя завывала, боясь удара молний. При этом она утверждала, что все тучи, как пчелы на медведя, летят на эту железяку — и потому гром гремит так страшно громко, что молния бьет в их дом.

— Какая глупость! — пожимал плечами Коля. — Будто тучам в небе места нет! Летают они, Валя, где хотят, а молния бьет всегда в железо. Это правда. Хорошо, что не в дом. Если бы в дом, Валя, то был бы пожар.

Валя, боясь грозы, наваливала на себя груду подушек и завывала, а Коля, поправляя ее покрывала, успокаивал:

— Земле-то ить тоже крутиться надо. Ты вот не поешь когда — шустро крутишься? А? Не шустро. Потому как сил нету. Вот и ей поесть надо. Чего выть? Счас она зарядом-то заправится и пойдет кружить до следующего лета. Годовое дело, Валя! А ты боишься.

За многие годы совместной жизни Коля привык к однообразию. Он знал все слова и все поступки жены, и потому жизнь в своем простом, привычном укладе не раздражала и не мучила его.

— Знаешь, как-то Тимка попросил нас укоротить ему шинель. Выдали нам новые шинели, а Тимка росточком маленький, прям малышок. Как его в Морфлот взяли — не понимаю.

— Да рассказывал ты мне сто раз! — сходу сердилась Валя.

— Ага, — не обращая внимания на ее замечание, продолжал Коля. — Шинель-то ему вышла аж до пят! Нашел он ножни и говорит Сашке Вострякову, мол, обрежь…

— Да слышала я! Ну и нагнулся, ну и отметил, ну и получил себе куртку. Ну?

Коля медленно гладил рукой затылок, счастливо улыбался, глядя куда-то сквозь потолок на далекий свой корабль «Отчетливый», где в кубрике матросы-пацаны потешаются друг над другом.

— Нагнулся он и говорит: «Во, во, — показывает рукой под колено, — досюда чтоб было». Сделали зарубку. Ладно. Ага. Сашка-то понял, в чем дело…

— Думаешь, понял?

— А как же! Понял, паразит… Ножнями взял и отрезал… Казенное имущество…

— Ай, паразит, — не выдерживала в сотый раз на этом месте Валя.

— Ага. А когда шинель-то примерили, так она как куртка ему… Тимке-то. Понимаешь? Он нагнулся, понимаешь? Надо было не нагибаться!

— Ну, неуж не понимаю! — возмущалась Валя.

Коля крепко жмурился и, раскачивая головой, собирался громко захохотать.

Валя не выдерживала и в сто первый раз улыбалась, искренне жалея и дурачину Тимоху, которому потом вписали три наряда вне очереди за порчу государственного обмундирования, и всех остальных, которых уже и в живых-то не было…

— Теперь про командира будешь рассказывать, про то, как ты его спас?

— Да, спас… Смыло бы волной… А вот так совпало: он уже за бортом, одной рукой держался… Как будто Бог меня послал — пошел я на палубу…

— Не буду слушать! — категорически протестовала Валя. — Страшно. У меня потом голова кружится и шатает. Нет, не буду. Про медведя расскажи.

Колин настрой тут же пропадал. Про медведя он рассказывать не любил.

— Ладно, пойду косить, — отмахивался он от жены. — В другой раз расскажу. Тебе не все положено знать. Не бабье дело — морская наука.

 

Коля бережно расправил флаг, проверил петельки и стал аккуратно прицеплять флаг к веревке. Все приготовив к торжественному подъему, он пошел в дом за гармонью.

Гармонь украшала избу и занимала почетное место наверху серванта, подавляя своим коричневым блеском весь нехитрый Валин хрусталь.

По молодости, после удачных свадеб, на которых Коля был первым гостем-гармонистом, гармонь иной раз просыпалась под утро вместе с незадачливым хозяином вовсе не на своем месте, не на серванте, а в дальнем углу комнаты на ножной швейной машинке. Порой она и вовсе была прикрыта старым фланелевым халатом, как виновница разгула хозяина. Несколько дней, пока налаживались отношения в доме, а Коля потихоньку приходил в себя, она смиренно стояла там, и никто не подходил к ней. Халат на это время не снимался, чтобы инструмент не лез Вале на глаза и не слушал лишних оскорблений и угроз в свой адрес. Потом, когда обиды затихали, а Коля полностью успевал загладить свою вину, гармонь торжественно водружалась на свой трон, который на это тревожное время чинно занимал ее главный соперник — блестящий электрический самовар, подаренный Вале колхозом в день ухода на пенсию. Самовар съезжал в угол на швейную машинку, и все становилось на свои места до следующей веселой и разгульной свадьбы.

— Ты как, получше? — спросил Коля жену.

— У-у, — кивнула Валя.

— А то, может, поприсутствуешь… При подъеме флага?

— Не бабье дело, — сказала Валя.

— А то ведь, что-то Ваня с Маней не идут. Кто поднимать будет?

— Не бабье дело…

Ваня с Маней и в самом деле очень запаздывали. Время приближалось к обеду, а флаг был не поднят.

Коля вынес гармонь, аккуратно примостил ее на бочок на лавку и присел рядом.

Неподнятый флаг колыхался на ветру, как расклешенное девичье платьице на причале. Поднять флаг самому — не проблема, но тогда некому будет играть музыку. Коля поднялся, нерешительно подергал веревку и снова присел на лавку. Уже лет тридцать в День Военно-Морского Флота флаг поднимался под музыку. Раньше на праздник к нему собиралось много мужиков — и своих, и с соседних деревень. С годами гостей становилось все меньше, а теперь вот и вовсе никого нет. И Ваня подвел, наверное, заболел. Коля посидел еще немного, потирая ладонью нахмуренный лоб, потом решительно встал и направился в сторону пляжа.

А почему бы и нет? Ну неужели, на самом деле, бабе поднимать флаг? Тем более, что приболевшая она, еще и слова не те говорить начнет, в серьезный момент, как всегда, расхихикается, испортит всю церемонию. Всяко в такой солнечный день кто-нибудь на пляже загорает, может, и найдется какой достойный, подходящий мужик. Может, обрадуется даже такому счастливому случаю — поднять флаг…

Коля высмотрел с пригорка на противоположном берегу парочку в купальниках и пошел к ним. Торопливо перешел речку вброд, намочив парадный костюм, и виновато подошел к молодым людям.

Девушка и парень лежали на цветном покрывале, нацепив на глаза солнцезащитные очки, и были похожи на инопланетян.

— Кхе, — тихо, чтобы не напугать, предупредил Коля.

Парень повернул к нему черные окуляры и замер в ожидании.

— Я извиняюсь, конечно, — сказал Коля, — но вы случайно не военный?

— Что такое? — возмутилась девушка и согнула ноги в коленках.

— Нет, — сказал парень.

— А в армии, часом, не служили?

Коля присел на корточки, не сводя глаз с черных очков.

— Нет, и не собираюсь. А что?

Коля задумчиво вздохнул:

— Да мне тут… Это… Флаг бы надо поднять.

Честное признание неожиданно не понравилось и ему самому. Стало как-то неловко, будто он поделился с посторонними глупой идеей.

— Да ладно, чего там, — поспешно добавил он.

— Какой флаг?

Парень приподнялся на локте.

— Андреевский…

— Зачем?

Парень приподнял очки и строго глянул на старика.

— Так ведь как зачем… Праздник сегодня. День Военно-Морского Флота, — доложил он парню, досадуя на себя за покладистость.

— Какого флота? — удивился вдруг парень. — Дед! Очумел? Флот твой весь уплыл. Который куда… Флот уплыл, а праздник остался, да, Ветта?

Парень радостно расхохотался своей шутке. Коля зачем-то кисло улыбнулся ему в ответ. Девушка недовольно перевернулась на другой бок.

— Ладно, я пойду, — сказал Коля и поднялся, громко хрустнув коленками.

 

— Вот гад, — бубнил он то ли на себя, то ли на парня, переходя речку вброд. — Зря только штаны намочил.

Парадный костюм его был мокрым, и идти в таком виде в деревню не хотелось. Да и моряков там не осталось — так, одни только безыдейные старички.

Коля стал перебирать, кого можно было бы пригласить, но всякий раз приговор был один. Он шептал торжественно, как судья: «Недостоин», — и тяжело вздыхал.

Получалось так, что флаг придется поднимать Вале. И хотя он всю жизнь упрекал ее в том, что она баба, а бабе на корабле места не должно быть, но положение сегодня становилось безвыходным.

— Отдраить иллюминаторы! — скомандовал он, отвешивая ситцевые шторы на окнах. — Достать из трюма провиант! Подъем!

Валя недоуменно замигала слезящимися от температуры глазами.

— Все на палубу! Форма одежды — парадная.

— Чего ты?

— Вставай. Сегодня тебе будет доверено поднять флаг.

— Дожилась…

— Может, конечно, и недостойна ты, но больше некому. И потом: раз уж баба на корабле живет, то она и не баба, а моряк. Подъем.

Валя растерялась.

— Не положено мне…

— Ладно, — махнул рукой Коля. — Ты хотя бы политически грамотная. Я столько лет вел с тобой разъяснительную работу. А то ведь другие… Ладно, вставай.

Валя засуетилась, с трудом поднялась с постели. Хворь как рукой сняло.

— Тогда мне костюм надо надеть? С пиджаком…

— Давай.

Валя слабо пошатнулась, открывая шкаф.

— Ты это… — замялся Коля, — не серчай, что ты хворая такая… Пройдет.

— Ага, — кивнула Валя. — Я сейчас, я скоро. Не расстраивайся, что я баба, Коль. У вас ведь медведь на корабле жил? Жил! А что я, хуже медведя, что ли?

— Медведь флаг не поднимал, — строго поправил ее Коля и пошел на улицу.

Мишу зарубили топором мужики на причале. Их ручного, доброго друга, который без спросу побежал за угощением к народу. Опять же — к бабам, которые полоскали белье на мостках. И как они не уследили? Как прозевали своего Мишу?

— Готова?

Валя стояла перед ним в сером костюме, в выходных черных туфлях на толстых каблуках, строгая и немного виноватая.

— Готова. А Вани нет? Может, еще придет…

— Нет.

Коля взял в руки гармонь, надел на плечи ремешок и тоскливо глянув по сторонам, гаркнул:

— Приготовиться к подъему флага Русского Флота!

Валя побледнела и сжала губы.

— Флаг Русского Флота поднять!

Он развернул меха, дал первый яркий аккорд. Валя дрожащими руками стала тянуть веревочку.

— Медленно тяни, плавно! — торопливым шепотом подсказал он. — Господи Ты Боже Ты мой! Потихоньку, не дергай!

И заиграл.

Неожиданные для летнего дня звонкие звуки «Варяга» всколыхнули тишину, и она вздрогнула, испугав и поле, и лес, и небо. Казалось, качнулись и затрепетали деревья, пошатнулся дом, зашелестела трава.

«Наверх вы, товарищи, все по местам! Последний парад наступает…» — запел Коля.

Раньше он никогда не пел. Только играл. Голос его был хриплым и напряженным, готовый в любую секунду сорваться и утонуть в музыке, как старая, ржавая баржа в бесконечном океане.

«Врагу не сдается наш гордый “Варяг”. Пощады никто не желает».

Петь ему было трудно. Голос клокотал и задыхался, боролся с тишиной из последних сил, будто уже тонул в ледяной безразличной воде. Не все слова песни были слышны, некоторые проглатывала жадная, ледяная пучина. Коля захлебывался песней, она душила его, охватив горло жаркими, беспощадными строками. В какой-то момент он замолчал вовсе, но потом снова запел песню сначала, упорно не сдаваясь, проговаривая по слогам каждое тяжелое, как камень, слово.

Из его потускневших от напряженной неравной борьбы глаз потекли слезы. Они растекались и прятались в глубоких морщинах его торжественного, светлого лица.

А флаг медленно поднимался все выше и выше над домом. И казалось, что не будет конца Колиной песне и движению этому не будет предела. И где-то высоко-высоко над облаками тонкий, трепетный лоскут вдруг замашет крыльями и полетит над землей как живая, славная птица.

 

ДВА БАРАНА И ТЕЩА В МЕХАХ

 

Машина неслась вперед быстрее, чем придорожные столбы и деревья мчались назад. Игорек спешил. На спальнике лежали капризные, быстро увядающие розы. Игорек купил их возле городского вокзала — нынче захотелось ему обрадовать тещу в день ее рождения.

Пока на нефтебазе цистерна КАМАЗа заполнялась бензином, Игорек скучал, бродил возле машины и думал, что бы такое сделать в жизни хорошее, чтобы было веселее жить? Думал-думал и надумал купить розы. Как представил, что вечером соберутся они у стола, а теща произнесет ежегодное: «В жизни никто мне розы не дарил, все только георгины да астры», так и решил купить розы. Вот приедет домой, в баньку сходит, за стол сядет, рядом — супруга Даша, сынок Витек, деверь Сашка. Теща нарядная — по центру. И только она заведет: «В жизни мне никто розы не дари-и-ил», а он тут как тут, скок из-за стола и — на веранду, а оттуда — с розами! На, мол, теща, получай! Интересно, на что теперь ты будешь жаловаться, чем будешь недовольна?

Игорек заулыбался и нажал на газ. Тяжело груженная машина грозно завиляла задом. Дорога была пуста, впереди виднелся подъем, и потому Игорек сбавлять скорость не стал. Он не въехал, а влетел на пригорок, и в ту же секунду сердце его оборвалось: под горкой дорогу запрудило большое, пестрое стадо. Черные и рыжие коровы, как крупные горошины в мелких зернышках разномастных овечек медленно катились по его пути.

Игорек резко нажал на тормоза. Машину бросило сначала вправо, потом влево. Тяжелый хвост — полунаполненная бочка с бензином — грозно заколыхался на спуске, и Игорек понял, что сейчас перевернется. Если бензин потечет, то все взлетит на воздух — и КАМАЗ, и коровы, и овцы… Игорек перестал тормозить и изо всей силы засигналил. Стараясь выровнять вышедшую из-под контроля машину, он в одно мгновенье вспомнил всех, по чьей милости и немилости бочка была наполнена бензином лишь наполовину. Колыхающаяся жидкость качала КАМАЗ из стороны в сторону.

Вытаращив глаза на быстро приближающихся коров и овец, вторя визгливому сигналу машины диким, прерывистым воплем, Игорек ворвался в живое, напуганное, разбегающееся в разные стороны стадо и пронесся по нему, замечая, как мелькают тени животных, и чувствуя, как гулко стукнуло в дно бочки, как подпрыгнули колеса и от этого скачка чуть приуспокоился разыгравшийся в бочке бензин. Игорек продолжал притормаживать. Разогнавшийся КАМАЗ долго, плавно останавливался и, в конце концов, виновато склонив голову-кабину, глупо раскорячился на обочине дороги вдоль заброшенного крайнего дома небольшой деревни.

Игорек оторопело посмотрел в зеркало. Казалось, стадо в нем брело как ни в чем не бывало, лишь впереди коров бежали к колодцу и махали руками две женщины. Позади них, прихрамывая, спешил дедок с палочкой. Игорек нахмурил брови, открыл дверь и понуро вылез из кабины на суд людской.

 

Теще два раза повторять было не нужно.

— Еще, может, пять тысяч заплатить или десять? — возмущенно всплеснула она руками. — Сказали бы спасибо, что коров не передавил!

— Да ну тебя, теща, — вздохнул расстроенный Игорек.

— Ты Дашке-то не говори, — предупредила теща. — С ума ведь сойти — три тыщи!

Она нервно развязала передник и, не сняв его через голову, принялась мыть руки.

— Собирайся сейчас же, поехали, — скомандовала она. — Тут ждать нечего, из-за двух баранов не хватало с работы полететь.

Игорек молча вышел из кухни, отнес вялые, опустившие головки розы в баню, уложил их там в корыто и налил два ведра воды.

— Вот тебе и день рождения. У людей праздник, гости розы приносят, — бубнила теща, тщетно пытаясь влезть в КАМАЗ. — Чего уселся, как барин, иди подсади.

Игорек послушно вылез из-за руля и, обойдя кабину, увидел, что теща быстрым шагом возвращается домой.

— Куда ты? — крикнул Игорек.

Теща сердито махнула рукой и скрылась за забором. Через несколько минут она появилась снова, гордо поправляя на груди роскошный пристяжной воротник, справленный ею прошлой зимой к зимнему и осеннему пальто, и важно прошествовала мимо.

— Ты б еще шапку надела. Август все же, холодает… — улыбнулся Игорек.

Теща, ни слова не говоря, подошла к машине и, задрав ногу, скомандовала:

— Толкай!

Игорек подошел, уперся руками в крепкие тещины бока и изо всей силы пихнул ее вверх. Теща нырнула в жаркую железную кабину, дрыгнув полной ногой в большой черной туфле на высоком каблуке с медной пряжкой на боку. Игорек еле успел увернуться от грозного каблука и, вздохнув, пошел заводить машину.

— Сейчас, зятек, мы им покажем, где раки зимуют, а где караси, — грозилась она, плавно покачиваясь на пружинах сиденья, отчего ворсинки меха на воротнике шелковисто колыхались и лоснились.

— Ты лису-то сними, — посоветовал ей Игорек, видя, как вспотело и покраснело сердитое тещино лицо.

— Пар костей не ломит, — ответила теща и открыла окно. — Не хватало еще перемазать мои меха о твою солярку.

— Незачем ты их и надела, — обиделся Игорек за солярку.

— Мне лучше знать, — отрезала теща и замолчала на всю дорогу.

Дом был большой, добротный, один из самых видных в деревне. Две свежеснятые шкуры лежали в тазах в углу двора. Дверь на веранду была открыта.

— Вы-то дюжи, да и мы не хуже, — недовольно сказала теща и цыкнула на старого, брехливого пса.

Из дверей показались хозяин с хозяйкой. Они сдержанно поздоровались, узнав Игорька, и спустились по ступенькам к непрошенным гостям.

— Что вам надо от моего зятя? — вместо приветствия возмутилась теща, будто разговор шел давно и трудно.

Хозяин с хозяйкой удивленно переглянулись.

— Он двух наших баранов раздавил, — сказал хозяин и кивнул в сторону лавки, где лежали две окровавленные тушки.

— Эти, что ли, бараны? — презрительно скривила губы теща.

— Эти, — кивнул хозяин.

— Так это не бараны! — воскликнула теща. — Это ж коты!

— Годовалые, — неуверенно не согласилась хозяйка.

— Годовалые коты, — подтвердила теща и запахнула на груди перекосившийся лисий воротник.

— Вы что думаете, что мой зять — тоже баран? Что он за ваших котов три тыщи отдавать вам будет? — бушевала она, раскрасневшись, тяжело дыша от волнения и все глубже кутаясь в повлажневшие от пота меха. — У нас вся родня в милиции работает, и в судах, и в прокуратуре! Мы на вас управу найдем!

— Да ладно тебе, — растерянно проронил Игорек. — Чего орать…

— Чего?! — взвилась теща. — А того, что ихние бараны вместо того, чтобы траву щипать, по дороге разгуливают парами, мешают добрым людям ездить на машине.

Хозяин высокомерно ухмыльнулся, мол, давай-давай, и пошел в дом.

— Да это соседи сказали, что три тыщи, — робко перебила тещу хозяйка.

— Соседи? — закричала теща в голос. — Совести у ваших соседей нету! Эти бараны аварийную ситуацию устроили, чуть машину не сбили с пути! А если б он с бочкой да с бензином в кювет перевернулся! А если б взорвался? Вся бы деревня сгорела!

Теща замахала руками, представив страшную картину, и неловко перекрестилась. Воротник съехал на левое плечо и плавно, как рыжая змея, соскользнул на землю. Теща подхватила его с земли и, крепко зажав в кулак, пригрозила кому-то лоснящейся лисой.

— Я вам всем покажу, как баранов на дороге пасти. Моему зятю надо премию дать! Он всю деревню от огня спас, а вы с него — три тыщи? За своих облезлых котов? Где ему их взять? На моей шее все сидят, зарплату по три месяца задерживают…

— Так, хорош! — гаркнул Игорек, и теща умолкла на полуслове. — Три так три. Привезу на той неделе, — сказал он хозяйке и пошел к машине.

— Щас! — неуверенно не согласилась теща. — Восемь вези. А мы все не пивши, не евши сидеть будем, помирать.

— Да не волнуйтесь вы так, — сказала хозяйка. — Мы ничего от вас не требуем. Раз уж такое дело, поезжайте домой.

Теща вытерла воротником потное лицо и трясущимися руками стала надевать его на плечи. Воротник зацепился за шпильку в волосах и упорно не хотел слезать с головы на шею, отчего тещино лицо в обрамлении меховой шапочки стало растерянным и несчастным.

— Не требуют, — недоверчиво сказала она. — Бараны правила дорожного движения нарушают, а зятю моему платить…

Она раздраженно дернула воротник и скривилась от боли.

Игорек скрылся в кабине, завел машину и стал сигналить. Теща суетливо отцепила воротник от шпильки и, сунув его под мышку, оглянулась на машину и сказала:

— Две хватит?

Хозяйка затеребила руками передник. Теща остро глянула на нее и бросила:

— Две с половиной.

Хозяйка покосилась на тушки баранов, над которыми жужжали жирные августовские мухи, и вздохнула:

— Не надо.

— Мясо-то гоже для себя или собакам? — отрывисто осведомилась теща.

— Гоже, — кивнула хозяйка. — Сразу прирезали.

Она горько улыбнулась и махнула рукой:

— Едьте с Богом. Мы их в сентябре все равно собирались резать. Месяц раньше, месяц позже…

— На работу писать будете?

— Не будем. Мы и фамилию-то вашу не знаем.

— Фамилию в милиции по номеру машины быстро узнают, — сказала теща и, поправив шпильки, поспешно добавила:

— Незачем и узнавать. Благодарствуйте. А мы поехали.

Она развернулась и уверенным шагом пошла к машине. Хозяйка молча кивнула ее спине.

Весь обратный путь Игорек не проронил ни слова. Он сурово, резко переключал скорости и, сжав зубы, сопел, отчего теща отчаянно комкала в руках затрепанный, потерявший вид воротник.

— Хоть бы чего сказал… — проворчала она недовольно.

В ответ Игорек еще громче засопел, и больше ворчать она не решилась.

Вечером за праздничным столом он протянул ей ожившие, распустившиеся, благоухающие розы и натянуто поздравил с днем рождения.

— Розы… — ахнула теща и приняла букет в пухлые руки, как младенца. Уткнулась лицом в упругие лепестки: — Розы…

Она глянула на всех с восторгом, лицо засветилось радостной, мечтательной улыбкой, которая не исчезала до самого конца праздника.

Утром, когда Игорек проснулся и вышел на кухню попить воды, теща в новом платье, с накрашенными губами сидела за столом и бережно прикасалась указательным пальцем к лепесткам подаренных роз.

— Не спится? — спросил Игорек вместо «доброе утро». — Куда собралась, если не секрет?

— Заводи, зятек, машину, — не отрывая ласковых глаз от цветов, миролюбиво сказала она.

— Не повезу я тебя никуда, — отрезал Игорек. — Мне на работу надо. У меня не личная машина.

— Ну, ладно, — неожиданно легко согласилась теща. — Меня не вези, а его отвези.

— Кого? — спросил Игорек, намыливая лицо.

— Поросенка нашего, — вздохнула теща. — Третьего, маленького самого.

— Куда это?

— Людям! — повысила голос теща и неожиданно звонко хлопнула ладонью по столу.

Игорек вздрогнул и выпучил глаза. Мыло быстро въелось в слизистую оболочку, и Игорек с отчаяньем загремел умывальником, с силой растирая засаднившие глаза и монотонно тихо подвывая.

— Носишься как шальной по дорогам на своей колдобобине, сшибаешь баранов, а люди страдают, — затараторила теща. — Сколько раз было говорено: сбавь скорость, сбавь скорость! Нет! Прет, как танк! Будто он один на всей дороге!

— У-у-у, — выл Игорек досадливо. Он схватил вафельное полотенце и с остервенением стал растирать щеки. — У-у-у, чтоб тебя!

— Не меня чтоб, а тебя! — отпарировала теща. — Заводи, сказала, машину! Поехали. А то без меня и поросенка нашего загубишь. Всю животину в округе извел, душегуб, — добавила она и пошла из дома, громко стуча широкими каблуками черных больших туфель с медными пряжками на боку.

— Меха свои не забудь надеть, — съязвил ей вдогонку Игорек и облегченно вздохнул. Дашка пропажи не обнаружит, она в хлев не ходит. А ему теперь главное при посадке не получить каблуком по лбу.

 

БРЫСЬ!

 

Лариса занавесила штору на кухне, чтобы не видеть тусклое, бездонное небо и разлитый под этим невнятным варевом дрожащий огнями кисель густого города. Восемнадцатый этаж — почти космос, а неба она за все три года жизни в космосе так и ни разу не разглядела. Непроглядное и отстраненное было здесь небо. На старой квартире, окнами упиравшейся в помойку и стоянку машин, можно было хотя бы помечтать.

Тусклое небо печально смотрело на необустроенную кухню новой квартиры, и Ларисе было как-то неловко за недоклеенные обои, невымытую посуду и ненужные многочисленные плошки и поварешки. Но клеить не хотелось, тарелки падали из рук, руки опускались. С закрытыми шторами было как-то спокойнее, будто бы за ними — прежняя помойка, машины… Лариса пережила много переездов, но этот как-то особенно трудно.

Запел телефон. Занудно, пасмурно, классически, как в Мариинском театре.

— Бабуль! Это я!

Серебристый, звонкий колокольчик Санькиного голоска мгновенно разбудил дремавшую совесть.

— Да, солнышко мое! Как вы там? — обрадовалась Лариса. У нее тут же мелькнула мысль развести клей и доклеить все-таки уголок над окном.

— Бабуль, дед наш пропал. Не могу найти.

— Как это… пропал? — оторопела Лариса.

Первоклассник Санька засопел и, видно, собрался плакать.

— Сынок!

— Весь день нет, — вытолкнул Санька через ком в горле и все же не заплакал.

— А где он?

— Кто ж знает? Пьет где-нибудь…

— Как это… пьет?

Санька сокрушенно вздохнул:

— Ладно, бабуль, мне надо печку топить, а то в избе холодно. Как ее топить-то?

— А?! Печку?! В избе?

Лариса схватилась за грудь. Она отправила внука с мужем на каникулы в деревню не затем, чтобы ребенок топил печку.

— Не тронь печку! Спички не зажигай! Спалишь дом! И деревню!

— Да, конечно, замерзать буду, — грубым баском по-мужицки протянул Санька и бросил трубку.

Лариса медленно, как во сне, взяла кусок обоев, размотала его вдоль комнаты и стала вырезать из середины большие куски. Не размеряя, не подгоняя рисунок, мазала рукой подсохшим, с комочками, клеем и лепила на стену, вытирая руки о дорогой, пушистый, махровый халат, и все думала, где же это лежат старые полотенца, в шкафчике возле печки, которая топится и дышит жаром, раскаляя докрасна пустые чугуны…

Не вытерпела, позвонила. Санек сонным голосом пожаловался:

— Что-то опять холодно в избе.

— А ты печку топил?

— Топил.

— А где дед?

— Пришел… Ну, принесли его.

— Вот как… — тихо прошептала Лариса.

— Чего, бабуль?

— Да так, да-да, это бывает такое. Буди его, дай ему трубку, сынок.

— Он не возьмет, очень крепко спит. Я, бабуль, буду снова сейчас топить, а то он замерзнет. Мокрый весь чего-то.

— Может, упал. Может, в лужу…

— Наверное. Бабуль, я есть хочу.

— В холодильнике еда.

— Нет там ничего.

— Я же вам все положила. Там и колбаса, и сыр… Ты внимательно посмотри.

— Да я искал. Ничего после гостей не осталось. Схожу к бабе Тане.

— Не ходи! — отрезала Лариса. — И двери закрой, чтобы никто к вам не пришел! И не выпускай деда на улицу! Я утром приеду!

Эта Таня если разнюхает, что Лева запил, мигом все ящики проверит. Поесть, конечно, принесет, но везде нос свой пуговку сунет и черным глазом внутри шкафов поведет. Ох, нехорош ее черный, завистливый глаз!

Лариса поежилась. Небось, Танятка его и напоила. Одинокая, сухобокая бабенка отравляла своим существованием весь праздник Ларисиной жизни в деревне. Идет мимо дома и давит на душу — мол, вот, хожу туда-сюда. У вас-то все хорошо, а я тоже так хочу. А по вечерам разожжет во дворе костер Лева, сядут они втроем вокруг, а Танятка уже из темноты от забора: «Здрасьте! Думаю, что за огонь горит, не траву ли запалили? Дай посмотрю!»

— Не траву ли запалили, во саду ли в огороде, — язвительно шипела Лариса, но виду не подавала.

Лева, старый отставной черт, разбалованный Советской Армией еще с молодости, гарцевал на окривевших ногах в сторону калитки: «Заходи-проходи, соседушка дорогая! Чайку попей с нами у костра!»

Оба потом как ехидны подкалывали и подкусывали друг друга и натянуто ржали, пугая притихшего Саньку и мучая молчаливую Ларису и всю вечернюю тишь в деревне. Они старательно изображали радостную жизнь, стремиться к которой их научили в детстве и юности. Танятка — бывший парторг совхоза, а Левка — тут и говорить нечего — древняя кавалер-кавалеристская кляча, ни разу не сидевшая в седле. Все тайны Родины он сберег, никому не выдал, дождался пенсии. После этого Родину все-таки сдал кому-то. Теперь периодически спохватывается, раскаивается и по этому поводу уходит в запой.

— Я тебе устрою, Мальчиш-Кибальчиш, пакость такая, ребенка заморозил, — шипела Лариса, лихорадочно сбрасывая вещи в большую сумку. — Ты там останешься навеки строить коммунизм в отдельно взятой деревне.

Вещи пришлось все-таки вытряхнуть на диван, так как там оказались невесть откуда появившиеся босоножки, клей «Момент» и два тома словаря В.И. Даля.

Лариса потерла лоб, сосредоточилась, постаралась забыть на время о муже и помнить только о голодном, замерзающем внуке, который так мечтал провести первые зимние каникулы в занесенной снегом деревне. Как в любимом мультике про Простоквашино.

И вот бабушка Лариса, эта артистка-певица, едет к ним после концерта почти что на лыжах, потому что до деревни автобус не ходит, а Лева и его машина теперь неизвестно в каком состоянии.

— Чудный дедок! — восхищалась Лариса, волоча с собой на работу тяжелую, пухлую сумку. — Я тебе покажу, отставной кривоногий черт!

 

* * *

 

Коты посели по острому краю высокого, грязного сугроба. Равнодушно взирая, они требовательно выжидали какой-нибудь кормежки. Хоть и наглющие, но все же свои коты, деревенские. Лариса поставила сумку на снег, стала перебирать свертки. Где-то она оставляла в поезде остатки еды. Коты в деревне были осторожными, недоверчивыми, видимо, их много били, потому что они воровали. Как сидели по кромке сугроба, так и остались сидеть, ни один ухом не повел, не шелохнулся, когда Лариса вытряхнула из пакета на дорогу остатки хлеба, колбасы, печенье.

— Ну и наглые! — укорила котов Лариса, проходя мимо неподвижного строя будто мимо трибуны Мавзолея, даже головой покачала, так сурово и враждебно щурились на нее штук восемь Барсиков и Васек. Изредка то один, то другой встревожено встряхивали то правым, то левым ушком. Уши были большими, как лопухи: такая порода у котов в их деревне ушастая.

— Идите тогда к своим Буренкам, пейте молоко, лентяи. Мышей идите ловите, что посели тут? Уже колбасу не хотите, вот до чего дошло.

Лариса долго отчитывала котов, но они ей не отвечали.

— А с кем ты тут разговариваешь, Лара?

Лариса вздрогнула. Будто из-под земли рядом с ней возникла заснеженная маленькая Танятка.

— Таня, как ты меня напугала! Ой, даже сердце зашлось! Я котов ругаю. Гляньте-ка, посели, что министры в думе, важные, колбасы не хотят.

Коты даже не шелохнулись. Один только, самый худой и облезлый, неохотно развернулся и побрел по скользкому насту в сторону леса, изредка брезгливо встряхивая на ходу правой передней лапкой, будто вляпывался то и дело в нечто нечистое.

— А у нас-то! У нас-то! — воскликнула Танятка. — Ты чего приехала-то, Лара? Лева вызвал? Такая беда, ай-ай, такая беда!

— Какая беда? — оторопела Лариса, вмиг забыв о котах.

— Ай не знаешь?

— Нет… Пьют?

— Пьют… Пьют-то — это уж и не беда, пусть бы пили. Я тебе все покажу, своими глазами увидишь, пошли.

Танятка решительно направилась к деревне.

— Что случилось, Таня? — воскликнула Лариса. — Все хоть живы?

— Живы, — махнула рукой Танятка, — Пойдем, пойдем, увидишь.

У Ларисы отлегло от сердца. Живы, а остальное — известное дело, какая-нибудь глупость для развлечения деревни.

Январь был теплый, ветреный: то легкий морозец, то оттепель. Все поля искрились и сверкали на солнце, как будто были покрыты парчой.

— Лед-то тонкий, понимаешь? Погода видишь, какая? Снегом замело все, и не видать пруда, — размахивала руками Танятка, рассуждая сама с собой. Она любила поговорить, а жила одна, потому привыкла к молчаливым слушателям: деревьям, снегу, небу, солнцу…

— Мы думали, что летающая тарелка прилетела. Так бы и думали. Если бы не музыка. С чего бы это у инопланетян будет Пугачева петь? Слышь, Лара? А?

Она оглянулась, вспомнив, что слушатель все же идет позади.

— Иду! — прибавила шагу Лариса. — Иду, Таня!

— Вся деревня испугалась. Уж я и пироги затворила, инопланетян встречать. Шутка юмора, конечно.

— Да, — соглашалась со всем Лариса. — Главное, что все живы. Померещилось, видно, кому-то.

— Да какое там померещилось!

Танятка даже остановилась.

— Мы что, всей деревней чокнулись, хочешь сказать? Или, может, еще и белую горячку получили? Так, что ли? — возмутилась она, по-честному вытаращив глаза.

— Это твой Лев тарелку организовал! Инопланетный корабль этот в пруду и сейчас, может, мигает. А сам-то, командир, выплыл! Всех баб в деревне взбаламутил, гляди, будет ему когда-то, ой будет!

— Да? — удивилась Лариса, не понимая, чему именно следует удивляться.

— Да, дорогуша, да! Не знаю, как вы теперь уезжать будете. Все бабы плохо настроены, заодно и против тебя, раз ты евонная жена.

— А я при чем? Что произошло-то, я совсем не понимаю ничего!

Лариса остановилась, остановкой своей требуя от Танятки объяснений.

— Он же Павлика и Степу чуть не утопил! Последние, считай, дельные мужики в деревне, остальные-то — ошапурки одни. Степа и вовсе телефон намочил, спортил. Ему хоть никто и не звонит по тому телефону, но все равно! Ведь он-то все равно по нему разговаривает. Ходит по деревне и разговаривает. Да так умно, будто начальник большой.

— Так, все, подожди!

Лариса поставила сумки на землю, поправила шарф и официально спросила:

— Они что, втроем в космос летали?

— Зачем им в космос? — оторопела Танятка. — Да и на чем? Ракеты-то нет. Они на вашей машине в пруд заехали, не рассчитали маленько траекторию, машина и утопла посередине пруда.

— На нашей? — растерянно переспросила Лариса.

— А ни у кого больше машины нет. У Павлика только трактор, но Зоя сразу из мотора какую-то гайку вытащила, как только Лева приехал. И вот ведь знает, что вытащить, чтоб не завелся! И вот ведь не признается, до смертного боя молчит.

— И что теперь машина? — осмелилась спросить Лариса.

— Что ей стало? Она ж импортная, иномарка, крепкая. Как под воду-то ушла, так весь вечер мигала, никак не успокоиться было. И хорошо, что такая крепкая система у ней, хорошо, что музыка громко пела, а то так бы и думали все, что НЛО, так и не подошли бы, утонули бы мужики, насмерть бы все утонули, кабы не песни.

Лариса кротко вздохнула, подняла с земли сумки и быстро пошла вперед. Все остальное можно было уже не слушать.

Она ясно представила, как их новенький автомобиль, серебристая ласточка, за которую еще два года нужно платить кредит, гремя на всю катушку слезливой зековской лирикой, летит по пригоркам, наполненная доверху счастливыми, пьяными, красномордыми пассажирами. Великодушный коренник-возница Лева любил катать дружков детства, у которых кроме велосипедов да старых дедовых телег транспорта во дворе не стояло. Конечно, кроме Павликова трактора.

— Гляди, гляди, Лара, она еще мигает! Одним глазом! Во, крепкая! Во враги России какие научились делать машины, двое суток мигает. Ай-ай-ай, что творится! Подводная лодка в деревне! И ведь ни хрена ей не делается от воды. Но, правда, уже не поет. Может, кассета кончилась…

Лариса пристально разглядывала чернеющий невдалеке контур пруда с омутом по центру. В нем пульсировала слабая желтая точка — какая-то последняя лампочка врагов России.

— Даже и стрельбы, наверное, не боится? А? Машина-то? — шепотом спросила Танятка. — На работе, небось, выдали, как сотруднику тайного органа? А?

— Ничего не боится, да, — согласилась Лариса. — И машина не боится, и орган.

— Во как! — воскликнула Танятка. — Во как люди в мире разом поумнели! За какие-то пять лет скакнули. Одни мы ошапурками остались. Как были темными, так и остались глупыми. Да что там — остались! Все дурней да дурней делаемся.

Она махнула рукой.

— Пойдем, Таня, — сказала Лариса.

— Это все от водки, — сказала Танятка. — И из-за мужиков. Мужики — они что? Мужики хотят баб и войны, больше ничего. А у них уж полвека одни только бабы, войны нет. Зажирели. Дорогая, поди, машина-то?

Лариса пожала плечами.

— Поди, и вся наша деревня ее не стоит?

Танятка уважительно повела рукой в сторону пруда.

— Не стоит, конечно, — ответила сама себе. — Вот мой дом дачники в 10 тысяч оценили. Ну, такие хитрованы стали дачники, Лара! Из Питера приехали, а сами Маньки-Бычихины внуки. Мы что, Маньку Бычиху не помним? Помним! Злая баба. За болотом деревня была Песчанка, помнишь? Там теперь и деревни нет, и дороги туда нет, мост паводком снесло, новый ставить некому. Они-то, может, хотели бы там, на родной печине, домик какой заиметь, душа завсегда домой рвется, а — страшно там, медведи ходят. Пасека раньше богатая была. Скажи ты, какая медвежья память длинная! Домов нет, людей нет, пасеки нет, а медведи ходят и ожидают: вдруг какой дурень вернется и снова пчел им заведет. Проверяют! Щас им! Пусть малину едят!

Танятка говорила, и говорила, и говорила, и про пасеку, и про ульи, и про пчеловодов, и про все сорта и качество меда, и про обманщиков, и как проверять химическим карандашом этот мед, которого в Песчанке лет двадцать уже нет, а Лариса думала свое. Так и дошли до деревни. Так вот одна в разговоре, другая — в молчании разошлись каждый к своей калитке.

 

* * *

 

В избе было жарко, как в бане. И сыро, и душно, и как-то очень опасно пахло пьянкой.

— Санек! — позвала с порога Лариса.

— Я за него! — раздался из-за перегородки развязный бас.

Мимоходом заглянув за печку и обнаружив там спящего мужика в кирзовых сапогах, Лариса прошла в горницу. Там за столом сидел еще один. Он тщательно и безрезультатно ловил в сковороде с жареной рыбой мелкие кости.

— Где Лев? — спросила Лариса мужика, торопливо доставая из сумки очки, чтобы рассмотреть, что это за мужик сидит за столом.

— Да какой он лев? Так, щерый кошак.

— Лев Сергеевич — где? — строго повысила голос Лариса.

— Да! Во! Гляди-ка! — повысил следом голос мужик. — Поори еще мне! Лев Сергеич! Ле-ва! Лева-то он Лева, да вот с бабами у нас — хреново, — мужик устало вздохнул. Он недовольно двинул сковородку в сторону и вытер сальные руки о вышитую Ларисой скатерть. — Бабы очень испортились, очень стали противные, — пожаловался мужик и значительно выставил нижнюю губу.

Лариса согласно кивнула и заглянула за цветную занавеску, где стояла старинная громыхающая железная кровать. С кровати пялился на нее вытаращенными глазами супруг Лев Сергеевич.

С таким красивым именем он лежал в ее старой растянувшейся вязаной кофте в квадратик, треугольник и клеточку. В каждой клеточке — то розовый, то голубой вышитый гладью цветок. Такие же прекрасные цветки, как и бывшие мечты отставного полковника.

Лев лежал без кителя, без штанов, в одних только широких трусах, и ему было холодно.

— Лева! — расстроилась Лариса. — Что это ты, а?

— Я тонул, мать! — прошептал Лев Сергеевич и попытался подняться с кровати, но помешали живот, слабые локти и грустный настрой. Кровать грозно загромыхала ржавыми пружинами.

— Лежи, лежи, Лева! Ну, что ж это ты, а?

— Ларочка, мать! Я чуть не погиб! — прошептал Лева и все-таки сел в кровати. — Лечусь вот. Промок. И заболел. Вот видишь, кофта теплая… А других нет у нас кофт?

— Га! — вдруг рыкнул мужик за столом, грымнул стулом и зацокал сапожищами по деревянным половицам. — Гха! Проснулся, проказник! Вертолетчик! Слышь, Лар, ну мужик твой, одним словом, — хрен! Можно и в президенты его!

— Чего ты, Валерик, орешь? — слабо поморщился Лева. — Найди мне сухое обмундирование, мать.

— Боже мой! — прошептала Лариса — Где наш внук?

— Работает, — кивнул Лева. — Только в труде можно счастье найти! Гайдар шагает впереди.

— Где он работает?

— В лесу. У них марш-бросок на лыжах. Солдату тяжело в учениях, генералу — в бою… Очень тяжело

— Гы-гы! — заржал Валерик. — Каво ты, Левыч! Не так говоришь! Ты не путай нас!

— Все по плану! — возразил Лева. — Зарядка, спорт, показатели хорошие, соревнования, мать. Подай мне, слышишь, форму, китель, давай. Валерик! Герой! Спаситель ты наш! — завопил вдруг Лева, что-то вспомнив.

— С кем он марш-бросок совершает? — уточнила Лариса.

— Дай мне штаны, говорю. Ты что это так распустилась? Я тонул, говорю! И не раз! В море!

Лариса кивнула мужу и легонько, бережно пихнула его в бок. Тот послушно завалился в подушки и тут же благодарно захрапел. Лариса заботливо укрыла его одеялом и пошла из избы. По пути следования легкой рукой смахнула с дороги железобетонного огнедышащего Валерика, и тот, взлетев невысоко над половицами, устремился в правый красный угол дома, счастливо распластался там по дивану и тоже успокоился.

 

* * *

 

— Да бабуль, ну чего ты! Ладно тебе! Иди!

Санька как-то резко изменился за последние несколько дней. Никогда ее не стеснявшийся, вдруг заволновался перед деревенскими мальчишками и погнал бабку домой.

— А печку ты сам топил? — не уступала Лариса. — Рыбу кто жарил?

— Дома поговорим потом, нам некогда, — пресек ее Санька и помчался на лыжах к лесу, догонять первых.

— Я тебе не разрешаю, Саня! — крикнула вдогонку Лариса. — Нельзя далеко!

— Дед нам приказал! — крикнул Санька в ответ, и уже через несколько минут редкая цепочка неуклюжих лыжников в валенках и фуфаечках скрылась за снежным кустарником.

— Надо бы этому приказчику — касторки, — рассердилась Лариса.

Жизнь как-то в одночасье превратилась в призрак. Все изменилось почти за сутки. Незаметно, негромко, невозвратно перевернулось. Превратилась в пыль и бессмыслицу карьера, неважным стало служебное положение, воспитанные дети показались вдруг хитрецами, а послушные глупые внуки — непослушными мудрецами, превзошедшими мудростью стариков. Что-то случилось, и Лариса не могла понять, что? Муж, которого она всегда уважала, оказался вдруг таким жалким! В глазах стоял черный омут пруда, старая вязаная кофта на пузатом полковнике и этот легкий пролет по дому хорошего, доброго, не-замути-вода мужика Валерика, раз в году накатавшегося вдоволь на иномарке.

Домой идти не хотелось, и не к кому было сходить. Понятно, что вся деревня злорадствовала, и Лариса даже знала как: «Полкан запил, полканиха прискакала, машину поминают».

Лариса подошла к своей калитке и замерла от удивления: утрешние коты сидели вдоль их длинного забора между рядов жердей на каждом широком столбе, как большевики. Соединить уши — и получатся остроконечные шапки-пупейки. Неподвижно, сурово насупясь, будто готовясь в бой за мировую революцию, сидели.

— А ну-ка — брысь! Пошли вон!

Внезапный гнев пламенем охватил Ларису.

— Брысь!

Коты даже не шелохнулись. Лишь ближний чуть стрельнул ухом, мол, сама пошла вон.

— Ах ты… А ну-ка! — замахала руками Лариса. — Кыш! С нашего забора! Кыш, коты!

Не тут-то было. Коты как ни в чем не бывало продолжали сторожить ее избу, будто охраняли гулянку в генеральном штабе войск.

— Ну, я вам сейчас дам, — запыхтела зло Лариса и стала оглядываться в поисках палки, камня, кирпича или еще чего-нибудь. Ей показалось вдруг, что коты скрывают улыбки под облезлыми усиками.

— Еще и улыбаются! Кыш!

Лариса всегда обожала котов, но завести не могла, так как у Левы была аллергия в виде чихания. А тут возникла аллергия и у нее.

Не найдя палки, она полезла по высокому сугробу к забору, быстро завязла и тяжело повалилась на бок. Падая, заметила, как один кот лениво приподнялся, сладко, напряженно потянулся, выгнув спинку и снова сел, слепив свои острые ушки в «пупейку» большевика.

— Лора, а чего ты там лежишь? Вставай! Тоже, что ли, напилась? Вот семейка! А порядочные были люди… Мало того, что моего мужика чуть в гроб не вогнали, теперь вот сами валяются. Давай руку, вставай.

Понятно было, что Зоя была зла не только на Ларису, но и на весь мир.

— Да вот — коты, — оправдывалась Лариса. — Посели тут. Я прогнать хотела.

— Вылазь, вылазь…

— Такие противные, глянь, сидят, ждут. Чего ждут? Кыш!

Зоя даже не посмотрела на забор.

— А что тебе коты? Ты вон моего мужика лучше выгони. Третий день никакой помощи от него нет. Корова должна телиться, а он в водолазы подался. А теперь вот ждет медаль за спасение утопающих. Серьезно тебе говорю, выгони его!

— Кто ж ему медаль даст? — усмехнулась Лариса.

— Лева твой в Кремль звонил, сказал, уже едут представители. Вот они и ждут, не выходя, когда вручать будут. Мой-то ведь Валерик всех и вытащил. И запил. Теперь неделю будет пить, пока не помрет. А как помрет, так бросит, день отвоет, отрыдает, отблюет — и до следующего лета.

— Да, — согласилась Лариса.

— Что — да? Что вас зимой-то принесло? Уж сидели бы до лета. Летом-то они поумней, да и мучаются потом легче, а зимой — отел, Лора! И ну как помрет кто, земля промерзши на метр, денег нет, запасы все на исходе — и поминки не справишь. А все Лева твой, бугай!

— Да Лева никому в рот не наливает! — взвилась вдруг по-простому Лариса.

— Еще как наливает! Весь пруд в рот залить хотел, да мой Валерик, слава Богу, выплыл. Еще и этих бардадымов всех спас. Медаль вот теперь ему дадут, вручат. Ждем, приехать должны из райцентра.

— Зоя, никто не приедет, — трагично сказала Лариса.

— Приедут! — не согласилась Зоя. — Никуда не денутся, а медаль чтоб была на месте!

Она решительно открыла калитку:

— Пойду, мне надо моего мужика проведать. Не обижайся, но если водку найду, то вылью.

Лариса кивнула и увидела вдруг возле дверей старый веник-голяк и пару старых калош. Тихо пошла за Зоей и, когда та скрылась за входной дверью, схватила голяк, калоши и победоносно развернулась к забору. Но котов на месте не оказалось, будто и не было ни одного! Только вдалеке в сторону леса брел тощий, серенький коток, совсем безухий. Он изредка встряхивал правой лапкой, будто бы то и дело вляпывался во что-то мерзкое.

 

* * *

 

— Слушай, а я и не заметила, как уснула, — зевнула Зоя. — Ночь не спала, Зорьку караулила, да и этого тоже — быка, Валерку моего. А где он?!

Лариса сонно приподняла голову с подушки.

— Где мужики-то? Ларис, сколько времени?

— Девять часов вечера. Ну и попили чайку, ну и отдохнули. А они, наверное, проспались — да пошли машину вытаскивать.

— А где трактор наш? — спохватилась Зоя. — Теперь еще и трактор утопят, а нам завтра за сеном ехать. Етит твою маковку!

Зоя легко, по-девчоночьи подскочила с дивана и опрометью помчалась к двери. Там вдруг обернулась, с надеждой глянула на Ларису:

— А может, медаль им привезли? Вручают…

— Где? — вздохнула Лариса — На пруде?

— Надо ж было так заснуть! — покачала головой Зоя. — Не укараулила…

Лариса с трудом поднялась с кровати. Ни руки, ни ноги не слушались, все тело после дороги и крепкого сна было вялым и неуклюжим.

В избе было холодно, тихо и очень тревожно, как в нетопленой деревенской церкви.

Лариса поставила на плитку чайник, принялась растапливать русскую печку, налущила лучинок и вдруг спохватилась: девять часов вечера, а Саньки нет дома!

Поставила заслонку на припек так, чтобы искры не выскакивали из пода и не попадали на пол, торопливо накинула пальто и побежала на улицу.

— Са-ня! — завопила она прямо с крыльца. — Саня! До-мой!

Темнота ей не отозвалась

— Са-ня! Ле-ва! Ле-ва! — повысила голос Лариса, будто была мамой обоих пропавших.

Какое-то жуткое предчувствие полоснуло горячим острием по сердцу. «Нет, нет, только не это, только не это! Я не смогу, не смогу…»

— Ле-вуш-ка! — закричала заполошно Лариса, чувствуя, что в голове мутится.

— Чего ты орешь на всю деревню? — удивились тихо из темноты.

— Кто там? — напряглась Лариса.

— Я, Татьяна.

Танятка морозно и гулко хлопнула калиткой, заскрипела валенками по снегу.

— Твои мальцы дома? — спросила она деловито.

— Нет.

— Пропали дети. На лыжах уехали еще днем. Тамара с Катей с фонариками пошли в лес искать. А мужиков нет. Мужиков опять твой Лева повез кататься.

— На чем? Машина ведь в пруду…

— А он на тракторе. Завели ведь как-то, бестии, нашли эту гайку, что Зоя вытаскивает. Валерик дома помирает, помрет, наверное, язвенник ведь. Уже кровью харкает. А эти, видно, в город на тракторе поехали в кафе.

Лариса представила, как Зоя бегает вокруг мужа, приговаривая «не укараулила!», и сердце тяжело и глухо оборвалось и куда-то полетело.

— Ужас… — прошептала Лариса.

— Вот такой бардак в деревне, — согласилась Танятка.

— А может, они машину вытаскивают?

— Ночью? — возмутилась Танятка. — Да на хрена она кому нужна, ваша проклятущая машина!

Танятка развернулась и пошла к калитке.

— Таня! — окликнула Лариса. — Что мне делать-то теперь? Что делать?

— Медаль ждать, — сухо сказала Танятка. — За уничтожение деревни.

 

* * *

 

Так тяжело и страшно никто с Ларисой никогда не говорил. Такой долгой и мучительной ночи никогда не было в ее жизни. Пережив много что на своем веку, она все-таки всегда была рядом с мужем, с детьми, все беды делились поровну. А теперь вот все досталось одной — и не беда еще, а только предчувствие, что еще страшнее самой беды.

Печка потухла, и Лариса не могла догадаться снова затопить ее. В избе было очень холодно, она то и дело грела чайник, ожидая, что Санька и Лева вот-вот явятся домой. Но чайник остывал, а их все не было. Она принялась искать фонарик, не нашла, решила в темноте пойти к Танятке, позвать ее на пруд. Подошла к Таняткиному дому, окна в нем были такими же черными, как и вся ночь, постучать не решилась, пошла назад.

Зашла опять домой, взяла коробок спичек, пошла на пруд одна. С полпути вернулась, поняв вдруг, что никого там нет и быть не может в такой звонкой, вакуумной тишине.

Пошла на другой конец деревни к дому Пети Ефремова, Саниного дружка. Во всех окнах горел свет. Постучалась.

Дед Елизар и бабка Елизириха сидели рядком под образами, как в каком-то художественном фильме, с очень внимательными лицами слушали доносящуюся с печки ругань:

— Его бы, черта кривоногого, самого на марш-бросок отправить, козла! Нашел себе солдат, падла, приказы научился отдавать, алкаш столичный, засранец…

Речь длилась, видно, уже давно и непрерывно. Лариса пригнула голову. С печи свисал лохматый, кудрявый затылок Степушки — горбатенького младшего Елизарыча. Он никогда не был грубым и злым, обычно молчал.

Бабка с дедом, сложив руки на коленях, виновато смотрели на Ларису. Бабка махнула рукой в сторону лавки. Лариса присела и тоже сложила руки на коленях.

— Вырастила их страна, откормила боровов на свою голову! Образовала образованием, воспитала воспитанием, наградила наградами, а войны не дала. Крови хотят, суки! Детей к волкам отправил!

— Сы-нок… — взмолилась Елизариха, виноватыми глазками поглядывая на Ларису.

— Ничего не сы-нок! Какой ему марш-бросок зимой по лесу? Волков развелось тьма! Еще и медали всем обещает. У-у-у-у, паскудство!

Степушка так страшно заскрежетал зубами, что Лариса и сама не поняла, как очутилась на узкой тропинке, ведущей к ее дому.

 

В окнах ярко горел свет. Лариса не могла вспомнить: выключала она его перед уходом или нет? Свет горел торжественно и величаво, как-то очень радостно. Лариса прибавила шагу, сердце замерло в надежде, что через несколько минут вся эта страшная ночь растает, исчезнет, как тяжелый сон, и наступит улыбчивое утро. Показалось, что дома возле телевизора сидит Лева, а замерзший Санька пьет чай с печеньем.

Сидел дома только Лева. Телевизор был включен, Лева слушал новости.

— Лорик, ты? — буднично спросил он. — Смотри, что в мире творится! Самолет опять упал в этой, как ее, Гватемале. Или нет? В Гвинее, короче, неважно… Дай мне поесть!

Лариса в отчаянье рухнула на диван. Чуда не произошло.

— Куда ты послал детей на лыжах ночью? — тихо спросила она.

— Каких детей? А! Ну да, послал. А они еще не вернулись?

— Нет.

— Утром придут. Ночевка в лесу им не помешает, а то совсем сопли распустили.

— А волки! Волки ведь в лесу! — заплакала Лариса.

— Костер разведут. К огню волки не подходят. Дай мне поесть.

— Вся деревня не спит, ищут детей…

— Зачем? Делать нечего? Взрослые мужики! Солдаты будущие! Мать, дай мне поесть. Что у нас в печке? Ты сварила щи?

Лева сам открыл заслонку в печи, потыкал ухватом темноту пода.

— Ты что, не топила еще? Давай, топи печь! Во, распустилась! Кто направо, кто налево, кто в лес, кто по дрова. Давай-ка быстро неси дров!

Лариса сначала хотела огрызнуться, но потом вдруг передумала. От Левиной не совсем трезвой уверенности ей тоже стало казаться, что все будет хорошо, и утром вернется прежняя жизнь. Придут из ночного похода мальчишки, Лева пойдет на станцию техремонта за машиной, она затворит тесто, размочит сухие грибы для пирога, начнет потихоньку собирать сумку домой. Поедут на поезде, машина ведь не разом высохнет. В купе проводница принесет чай, они сядут у окна и станут пить его, обжигаясь, звеня ложечкой, смеясь. И будут смотреть в окно, где мимо пролетает по-прежнему легкая, скорая, бесконечная, как песня, жизнь.

 

* * *

 

Утро наступило неожиданно и грубо, как удар граблей по лбу в темноте. Ларисе будто кто-то дал приказ, и она его уловила во сне. Зябкая дрожь охватила ее ноги. Мысль еще не родилась, а тело уже отреагировало на предчувствие ее рождения.

Теплая печь своим медленным и сонным дыханием колыхала тонкую ситцевую занавеску, из-под задравшегося угла которой торчала розовая Левина пятка. Лева хоть и постарел, но пятки у него как были смолоду розовыми, кирзовыми сапогами распаленные, так и остались маковым цветом украшать русскую печку.

Цепенея от сознания того, что внука дома нет, Лариса вскочила с дивана. От хрусткого скрипа старых пружин Левина пятка вздрогнула и напряглась.

Лариса торопливо, на цыпочках вышла из избы во двор. Утро едва проглядывало из-за сонных, свалявшихся и спутанных зарослей леса. В бледности его, в недовольной нахмуренности еще сквозили и таяли последние тени последних картин последнего общего сна, мудрого, спокойного, обещавшего радость. Тонкая, зыбкая грань между теплом грез, миром надежд и снежной хмурой явью нарушил чей-то тонкий вой. Лариса напряглась: опять коты? Коты и вправду уже сидели вокруг дома, только уже не ровным строем вдоль забора, а в полном беспорядке. Серенький, невзрачный коток тронулся с места и направился прямиком к Ларисе, на ходу брезгливо встряхивая правой лапкой, будто остальные были тепло обуты, а эта правая передняя голышком тонула в снегу и мучилась от холода.

Другие коты снисходительно улыбались, они были довольны тем, что очередной переход от сна к яви вновь состоялся и в мире, временно пропавшем во сне, оставленном без их кошачьего присмотра, все снова оказалось на своих местах.

— Кто это воет? — спросила Лариса шепотом серенького котка. Тот ускорил шаг и в три прыжка очутился возле Ларисы, принялся ласкаться о ее ноги, хрипя бархатные байки, бодая лбом и обтирая облезлыми ушами ее белые валенки.

— Брысь! — неожиданно сурово скомандовала Лариса и направилась к калитке. Она вдруг поняла, что где-то вдали кто-то воет по детям.

Спокойно и почти равнодушно осознав это, она выпрямилась и пошла навстречу слабому, обреченному вою.

В сером мглистом утре Санькина красная лыжная шапка с помпоном воссияла как далекий победный флаг, она разгорелась на фоне леса, как счастливое будущее, идти к которому не жалко всей жизни. Лариса заворожено глядела, как, приближаясь, растет и крепнет это знамя победы, этот земной рай…

Внук подошел к калитке и устало свалил возле нее в сугроб лыжи и палки.

— А кто это воет? — спросила его Лариса и внезапно тоже тихонько завыла. Монотонно покачивая головой, она почувствовала, что колени ее немеют, тело становится тяжелым, а острый штакетник забора начинает извиваться, как строй рядовых, вышколенных, вымуштрованных гадюк. Они перестали подчиняться земным законам и поползли в небо, все выше и выше, превращая мир в узкую тюремную клетку с огромным полосатым окном.

— Бабуль, бабуль, чего ты?! Да это Петькина мамка воет. Чего ты, бабуль упала-то? Чего ты? — услышала Лариса и, спокойно вздохнув, счастливо перестала видеть, слышать, чувствовать и понимать этот невыносимо дивный мир.

 

* * *

 

— Ну, а волков-то видели? — спросил дед.

— А то! Если бы мы костер не разожгли, они бы нас съели. Ты все правильно сказал, верно нас научил. Учеба, короче, подтвердилась на практике. Это так круто, дед, так страшно! О-о-о!

— Ну-ну. Я вами доволен, — кивнул Лева. — Ты сумку собирай. Бабушка проснется, я вас домой отправлю. Ей на работу нужно.

— У меня каникулы! — возмутился Саня. — Она пусть едет, а я останусь.

— Надо ехать. У меня тут дел много, некогда с вами возиться. Подвал нужно утеплить, видишь, в углу иней, картошка смерзнет. Машину к тому же отремонтирую.

Лариса медленно поднялась с дивана. На табуретке рядом лежали пустая ампула и шприц.

— Ну, мать, очнулась? Ты зачем такая нежная стала? Что за сцены устраиваешь?

Руки у Левы тряслись, но командный голос ему не изменял. Он собрал комки ваты и прочий сор с табуретки и отнес все на припек.

— Давай-давай, собирай сумки свои и отправляйся восвояси. Слабонервным тут не место. Мы с тобой огонь и воду прошли, а фельдшера не вызывали. А теперь вот на тебе, в обмороки научились падать. Собирайтесь и отправляйтесь в город.

— Огонь-то и воду прошли, — вздохнула Лариса. — А медные трубы теперь в пруду ржавеют. И зачем мы шли?

— Давай-давай, собирайся быстро и не спорь. Медь не ржавеет. Я провожу вас к автобусу. Санек, поторопись.

— Дед!

— Ничего не знаю! Приказ дан!

Лева от греха подальше торопливо вышел из избы.

— Санечка, собирайся, — устало сказала Лариса.

Ясно было, что уезжать нужно и как можно быстрее. Но Леве от деревни достанется. И за дело. И не жалко.

 

* * *

 

— Бабуль, знаешь, как страшно было в лесу! Мы даже плакали. Не все, конечно, только некоторые.

Лева шел впереди и нес большую сумку. Лариса с Саней чуть поодаль. За ними следом бежал серенький худой котик, изредка останавливаясь и потряхивая лапкой.

— Брысь! — периодически велели котику то Лариса, то Саня. Котик заполошно прижимался телом к земле, уши его прилипали к голове, усы к ушам, но через минуту он уже снова догонял их, подпрыгивая легко и радостно, как резиновый.

— Какие-то коты теперь пошли… не знаю… удивительные, — призналась внуку Лариса. — Раньше скажешь коту «Брысь!», так неделю не увидишь возле дома. А этот — и ухом не ведет!

— Нет в мире дисциплины, — согласился внук. — Но, бабуль, волки четко свое дело знают — как боялись огня, так и боятся. Хорошо, бабуль, что у волков есть дисциплина, иначе бы они нас сегодня ночью съели.

— Да, коты обнаглели, это точно, — оглянулся Лева. — Знают только себя и только свое. Что хотят, то и творят. А ну-ка, пошел вон! Брысь домой! Под колеса захотел? Брысь, я сказал!

Лева внезапно развернулся и сердито нахмурив брови начал топать ногой на серенького котка. Тот сильно испугался и, как парализованный ужасом, распластался по земле. Потом вдруг встрепенулся и начал кататься на спине туда-сюда.

— Эт-то что еще такое! Марш домой, я сказал! — гремел на всю округу Лева, но кот не слушался, а продолжал радостно перекатываться с боку на бок, похрипывая скрипучие свои побасенки.

— Глянь ты! — восхищенно возмутился Лева. — Вот тварь! Не слышит! Я тебе сейчас…

— Лева, брось, опоздаем на автобус, — сказала Лариса.

— Погоди-погоди, я его сейчас поймаю, я ему устрою!

Котик подхватился и, легким перышком взмыв над снегом, исчез.

Топнув для порядка еще раз ногой, Лева поднял сумку и пошел вперед.

Коток как ни в чем не бывало догнал Леву и побежал рядом, лаская морозный воздух пушистым, плавным своим хвостом.

— Не, ну ты обнаглел. Ты что, русского языка не понимаешь? Я же тебе приказал идти домой.

Лев Сергеевич был изумлен.

— Отстань ты от него, дед, он же не солдат, он кот. Хочет нас проводить до автобуса, пусть идет.

— Пусть идет, — кивнула Лариса. — Он нас провожает. Да, киса?

— Провожает? — возмутился Лева. — Хорошо! Раз он вас провожает, пусть он вас и провожает.

Лева грохнул сумку оземь, круто развернулся и пошел назад в деревню.

— Нервный стал, — кивнул Саня. — Видно, стареет.

Лариса вздохнула. Леву было жалко.

— Командовать хочет, — сказала она внуку. — А никто не слушается. Одни только мы с тобой. Пойдем…

— Да и коты, правда, бабуль, тоже стали наглые. Брысь, серый! Вали давай отсюда!

Но серенький коток все равно проводил их до самой автобусной остановки и сел в сторонке, ожидая автобуса. Ларисе даже показалось, что он тоже собирается ехать в город вместо Левы.

Хотя у кота были совсем другие планы. Он долго не решался, но потом все же деликатно подошел к Ларисе, потряхивая правой передней лапкой, и уставился ей прямо в глаза.

— Слушай, Саня, а что у него с лапкой? Почему он ее на весу держит? Ведь не хромает…

— Иди сюда, Серик! — велел Саня.

Кот послушно подошел.

— Покажи лапку!

Кот тихонько присел, чтобы удобно было смотреть его лапку.

— Бабуль, да у него тут огромная заноза торчит! У тебя ногти длинные?

— Сейчас очки найду…

— Вот зачем он нас провожал! Чтобы мы ему занозу вытащили! Ах ты умник! Я-то думал, любишь нас, переживаешь, что мы уезжаем, привык, прощаться не хочешь… Вот хитрый Серик!

— Кто ему кроме нас поможет? Не к кому ему больше обратиться. Давайте, друзья мои, ваши розовые лапки, бархатные ушки, давайте побыстрее, автобус уже на горизонте. Давайте, давайте…

 

---

Елена Алексеевна Родченкова (Новик) родилась в городе Новоржеве Псковской области. Окончила Ленинградский государственный институт культуры им. Н.К. Крупской, Санкт-Петербургский гуманитарный университет профсоюзов. Работает в юридической консультации Санкт-Петербургской городской коллегии адвокатов. Поэт, прозаик, публицист, автор-исполнитель. Автор многих книг прозы и стихов. Лауреат всероссийских литературных премий им. В. Белова, «Имперская культура» им. Э. Володина, Международного конкурса «Славься, Отечество!». Член Союза писателей России. Живет в Санкт-Петербурге.