Память правды и правда памяти

НЕ УБИТ ПОДО РЖЕВОМ

 

И по прошествии более восьмидесяти лет после окончания Великой Отечественной войны мы слабо представляем себе подлинную картину многих ее эпизодов. Но и сегодня проступают сквозь траву забвения письменные свидетельства страшных лет битвы с европейским фашизмом.

В нашей литературе есть внятные, правдивые страницы, скажем, о событиях в районе Ржевско-Вяземского выступа 1942–1943 гг., оставленные нам известными писателями. О том самом «Ржевском котле», в котором нашли свою смерть или плен более миллиона воинов РККА.

Константин Воробьев, курский писатель-фронтовик, к своей первой повести «Убиты под Москвой» эпиграфом избрал строки Александра Твардовского из знаменитого стихотворения «Я убит подо Ржевом»:

Нам свои боевые

Не носить ордена.

Вам — все это, живые.

Нам — отрада одна:

Что недаром боролись

Мы за Родину-мать.

Пусть не слышен наш голос, —

Вы должны его знать.

Вы должны были, братья,

Устоять, как стена,

Ибо мертвых проклятье —

Эта кара страшна.

Прозу Воробьева «невозможно читать залпом: написанная сразу после фашистского плена — кажется, она кровоточит каждой своей строкой», — отзовется его земляк и сопоколенник, собрат по писательству Евгений Носов. Неудивительно: Воробьев за время плена прошел клинский, ржевский, смоленский, каунасский, саласпилсский немецкие лагеря для военнопленных, паневежисскую и шяуляйскую тюрьмы в Литве. Дважды бежал. С сентября 1943 года по август 1944-го 24-летний Константин командовал отдельной партизанской группой в составе отряда «Клястутис» в литовских лесах.

«Мне иногда не верится, что это было со мной, а как будто приснилось в кошмарном снe». «…Ржевский лагерь выделялся черным пятном в зимние холода потому, что был съеден с крошками земли холодный пух декабрьского снега. <…> И существовало “образцово-показательное место убийства пленных” в Смоленске. И еле передвигались от голода заключенные в “Долине смерти”. И были 150 г плесневелого хлеба из опилок, и 425 г варева из крапивы в сутки, и эсэсовцы, вооруженные лопатами, убивали беззащитных людей. Но там же, в аду концлагерей, были и беспредельное мужество, и трепетная товарищеская помощь, и невероятный, почти мифологический героизм. <…> Терпя голод, холод, каждодневные издевательства, боль, военнопленные физически были почти уничтожены. Но морально многие из них остались несломленными. В них жило то, что можно вырвать, но только цепкими когтями смерти. Оно заставляет тело терпеть до израсходования последней кровинки, оно требует беречь его, не замарав и не испаскудив ничем».

 

Горько и страшно прозаик Вячеслав Кондратьев рассказал в мемуарах: «Первый бой потряс меня своей неподготовленностью и полным пренебрежением жизнью солдат. Мы пошли наступать без единого артиллерийского выстрела, лишь в середине боя нам на подмогу вышли два танка. Наступление захлебнулось, и полбатальона мы оставили на поле».

О Кондратьеве Константин Симонов писал так: «…в составе стрелковой бригады на переломе от зимы к весне 1942 года — подо Ржев, а если точнее, чуть северо-западнее его. Помкомвзвода, комвзвода, временно, за убылью командного состава, принял роту; после пополнения — снова комвзвода. Все это за первую неделю. Потом новые бои, такие же тягостные, неудачные, словом, те же самые, которые с перехваченным горечью горлом вспоминают фронтовики, читая или слушая “Я убит подо Ржевом” Твардовского. Убит — эта чаша миновала автора “Сашки”. На его долю досталось ранение и медаль “За отвагу” — за отвагу там, подо Ржевом…»

Терзавший себя совестливый фронтовик Кондратьев писал «в стол» повесть за повестью, рассказ за рассказом. Его понуждала — как судьбоносное долженствование — только сильная вера в то, что он обязан рассказать о своей войне, о товарищах, которые сложили голову в затяжных, стоивших нам больших жертв боях подо Ржевом, в жерновах Ржевского котла. Там теперь стоит замечательный монумент павшим в сражении, вызвавший, как водится, противоречивые оценки. Пристальным читателем замечено верно, что правда, которую Кондратьев хотел бы забыть, стала выходить из него, как осколок, застрявший с войны.

Нельзя не вспомнить и о Елене Ржевской, свою литературную фамилию обретшей в память об этом месте, где привелось пережить страшные события войны. В 1980-х она была одним из инициаторов государственного и общественного увековечения Ржева в событиях Великой Отечественной войны. Отсюда родилась идея звания «Город воинской славы», и Ржев, в числе четырех десятков российских городов, его носит.

 

* * *

 

Статус Города воинской славы имеет и Белгород, город Первого салюта. У живущей на Белгородчине Ирины Пичугиной, «Шебекинский дневник» которой вызвал в 2024 году живой интерес общественности, есть своя «ржевская правда». Выросшая из правды ее деда Михаила Павловича Пичугина, воевавшего подо Ржевом.

Внучка, изрядно озаботясь судьбой дедовой рукописи, где в самобытным ракурсе изложены малоизвестные события Великой Отечественной войны, можно сказать, совершила семейный и общегражданский подвиг — расшифровав найденные в семейных архивах самодельные тетради деда-партизана и разрозненные записи на старых истрепанных листах, сделав литературную редактуру и опубликовав их. Выпущенная издательством «Вече» в канун 9 мая, к 80-летию Победы, выстраданная И. Пичугиной книга — это армейско-партизанские мемуары Михаила Пичугина и Герасима Кирпича «Комиссар и комбриг».

Читаем фрагменты: «События, описываемые в первой части «Повести о Великой войне» — это взгляд стойкого бойца, комиссара полевого госпиталя, видевшего и принявшего на себя последствия Ржевского котла, попытки вырваться из окружения, плен, фашистский концлагерь для военнопленных в Белоруссии, леденящие душу подробности побега, блуждания по лесам и зимовка в лесной землянке — «могиле», — рассказывает об этих ржевских хрониках внучка комиссара.

Читаем Пичугина, деда Пичугиной: «Итак, наш госпиталь занимался только подготовкой раненых для хирургического госпиталя, который расположился тут же в саду. В одно из моих дежурств стояла сильно морозная погода. Температура на улице доходила до минус сорока градусов, госпиталь был уже заполнен ранеными, но прибывали все новые и новые партии. И скоро весь двор больницы был заставлен машинами с ранеными. Мороз давит, раненые стонут, многие почти замерзают, молят поместить их хотя бы в коридоре или еще где-либо. Они вырвались из когтей смерти там, на поле боя не для того, чтобы умереть на дворе госпиталя.

Вбегаю в здание, смотрю: палаты заполнены так, что свободно можно переставить койки и разместить еще столько же раненых. Коридоры тоже совершенно свободные! Кричу санитарам, сестрам и прочим, чтобы немедленно сносили раненых со двора в госпиталь, а мне отвечают, что дежурный врач больше не разрешает принимать раненых.

Сказать, что меня это сильно удивило, — не сказать ничего. Я кинулся в комнату дежурного врача. За столом сидел седой человек и спокойно писал что-то в толстый журнал.

— Знаете ли вы, — закричал я, — что во дворе в машинах на сорокаградусном морозе замерзают раненые!

— Что же я могу поделать, — ответил врач, — я и так принял в госпиталь больше, чем положено по плану, и больше принять не могу ни одного человека.

— Дурак! — не вытерпев, закричал я. — Да разве на фронте в боях ранят и убивают ежедневно по плану? Да знаете ли вы, что пока мы с вами разговариваем, здесь, у самих стен госпиталя, люди умирают из-за вашей тупости и преступного равнодушия!

Врач вскочил на ноги с перекошенным от злобы лицом и закричал:

— Я не позволю оскорблять меня! Я — дежурный врач и сам отвечаю за все! И не ваше дело вмешиваться в мои распоряжения! Я на вас буду жаловаться начальнику санитарного отдела армии.

Потеряв самообладание, я схватил этого идиота за руки, вытащил из-за стола, ударил рукояткой пистолета по столу и крикнул:

— Если через десять минут все раненые не будут внесены в госпиталь, я застрелю вас как собаку!

С силою швырнул его в коридор. Сам сел за его стол, положив перед собой часы и пистолет.

Прошло десять минут, врач не показывался.

Я вышел в коридор. Там уже стояли носилки с ранеными, в палатах койки были сдвинуты и приняты новые раненые. Я вышел во двор, ни одной машины с ранеными во дворе не было. В течение ночи прибыли еще две партии, и все были приняты. Вместо положенных трехсот пятидесяти мы приняли тысячу четыреста пятьдесят человек, нарушив всякие правила.

А на второй день вызвали меня к приехавшему начальнику санитарного отдела армии военврачу третьего ранга Рязанову. Встретил меня высокий лет тридцати пяти мужчина богатырского сложения — физически развит, красивое простое русское лицо. Перед ним лежал рапорт побежденного мной ночью врача.

— Читайте! — жестко сказал Рязанов.

Я прочитал.

— Ну как, товарищ батальонный комиссар?

— В этом рапорте все истинная правда, товарищ начальник санитарного отдела армии!

И надо сказать, что врач действительно ни одного слова не выдумал и не убавил.

— Я восхищен объективностью мошенника, — сказал я.

Рязанов долго и внимательно смотрел мне в лицо, потом, чуть улыбнувшись, сказал:

— Я понимаю обстоятельства, заставившие Вас поступить так, но… категорически запрещено так делать.

Впоследствии мы стали хорошими друзьями и с Рязановым, и с врачом, который прямо заявил мне, что он был совершенно дурак до стычки со мной и что эта стычка заставила его смотреть на обстановку иными глазами».

В записках всплывают и иные подробности многомесячного сражения.

«В этот раз наш госпиталь был действительно инфекционный. Раненых мы не принимали. Их увозили дальше в тыл. Да и мало тогда их было, так как боев после февральского наступления не было. Но сильно свирепствовали заразные инфекционные болезни: тиф и, особенно, дизентерия.

С наступлением весны армия наша стала сильно голодать. Дорога «рухнула», как только растаял снег. Командующий тылом армии генерал-майор Коньков палец о палец не ударил, чтобы подготовить дорогу к весне. А ведь все условия для этого были: лесу — сколько угодно, народ в деревнях сидел по домам и ничего не делал, да и солдат можно бы было использовать!..»

Коммунист, комиссар в свете совести принципиален и честен перед собой и потомками: «Но никому до строительства дороги не было дела. Такого благодушия и беспечности я не видел даже в Первую мировую войну. Армия голодала, начались болезни. В нашем госпитале, рассчитанном на 250 коек, число больных достигло 800-1100 человек. Больше всего болели дизентерией. Солдаты бродили по полям, копая гнилую прошлогоднюю картошку, попрошайничали у населения, моральный дух падал. Армия таяла, как снег весной. В дивизиях вместо 15 тысяч оставалось 3-4 тысячи солдат. К нам везли, когда исхудалый, измученный солдат не мог уже сам ходить. Кожа да кости. Зайдешь в палату, и ужас берет: худые, как скелеты, испражняются кровью! Вонь, духота! Каждый день хоронят 5–8 человек.

Но все же молодые солдаты, попав к нам в госпиталь, поправлялись быстро. Умирали по большей части пожилые. Кормили мы больных хорошо. За зиму госпиталь сделал большие продуктовые запасы. В этом, без всякой похвальбы, была моя заслуга. Я не жалел водки, чтобы «угостить» интендантов тыла. И водка делала чудеса. Кроме этого, нам помогало продуктами и местное население, беспрекословно обеспечивая наш госпиталь свежим мясом. Дело доходило до того, что жители оставляли одну корову на две семьи, а вторую отдавали больным солдатам на пропитание. Каждый день я посещал палаты, читал больным газетные новости. Беседовал с нашими пациентами. И передо мной все более и более раскрывалась жуткая картина положения нашей армии».

И совсем горькими словами описано 2 июня 1942 года — день завершения полного разгрома наших частей, окруженных вражескими войсками. Более миллиона солдат Красной армии нашли здесь свою смерть или оказались в плену. Автор мемуаров рассматривает итоги ржевской трагедии и сокрушается, что все могло повернуться иначе, если бы стиль и методы руководства более соответствовали наступившим новым условиям ведения войны.

Вряд ли мы из своего «прекрасного далека» вправе судить участников событий тех лет, но мы вольны знакомиться с правдой свидетелей, делать исторические выводы и проецировать на сегодняшний день — хорошо бы с пользой.

 

ПРО МОЛОДОГО КОМБРИГА И СЕДОГО КОМИССАРА

 

Внучка комиссара, нашедшая и отредактировавшая самодельные рукописные тетради деда и разрозненные записи на истрепанных листах, логично соединила их с воспоминаниями командира партизанской бригады «Чекист» Герасима Кирпича, под командованием которого Михаил Пичугин воевал после побега из фашистского концлагеря.

«Чекист» — партизанское соединение, эффективно действовавшее в шкловских лесах Белоруссии с 1941 по июль 1944 года. Обоим авторам «Комиссара и комбрига» пришлось сражаться вместе и пройти два тяжелых грозовых года бок о бок. На фотографии 1 мая 1944 года они запечатлены рядом — молодой комбриг и седой комиссар.

Под аккомпанемент ракетно-снарядной канонады ВСУ, вознамерившихся стереть белгородский городок Шебекино с лица земли, — так работала Ирина Пичугина, причем одновременно над военными мемуарами прошедшей войны и хрониками войны нынешней — «Шебекинским дневником». Отзвуки разрывов слышны в предисловиях к обеим книгам, где И. Пичугина проводит параллели между шебекинским «огневым валом» ВСУ и началом «завязывания горловины Ржевского котла» фашистами Второй мировой войны, совпадающих даже по датам, — 1 и 2 июня соответственно.

Тяжело было советской армии в полуокружении, но сколько выпало на долю каждого, когда группировка РККА оказалась в полном немецком окружении!

Читаем записки комиссара Пичугина: «Мина, разорвавшись рядом, оглушила меня. Я увидел перед собой огромную черную и бездонную яму. От нее меня отделяют 3–4 метра. Кто-то сильно толкает и катит меня к этой яме… Я ужасно не хочу туда падать. Кричу, но вместо крика издаю слабый стон. Напрягая все силы, цепляюсь руками за траву, за землю, делая отчаянные усилия откинуться назад от страшной пропасти. <…> Я открыл глаза. Солнце светило мне в лицо, передо мной стояла группа немцев. Поставили винтовки к ноге и смотрят на меня ничего не говорящими оловянными глазами. Офицер стоит сбоку, направив на меня автомат, рука его слегка дрожит. Четыре красноармейца стоят с лопатами и в гимнастерках без ремней. Грязные, немытые. Один, нагнувшись, очистил мое лицо и рот от набившейся земли. «Что это такое, — думал я, — где я и что со мной?» И вдруг — все вспомнилось! И меня оглушило страшное, смертельное отчаяние. Я не умер, я в плену».

Как описаны в книге отчаяние колонны пленных, страшные картины концлагеря — фабрики смерти и успешный побег!

«Ночь на 8 сентября 1942 года выбрана для побега. С вечера лил сильный дождь, сверкала молния, гремел гром, стало так темно, что буквально не видно ничего рядом. В бараке все уже спят, одиннадцать часов ночи. …Я поднимаю нижнюю проволоку, и мой товарищ лезет в образовавшуюся дыру. Все тихо, патруль, по-видимому, где-то укрылся от дождя. Козлов запутался в проволоке между высокими рядами, шинель трещит, слышу озлобленную ругань шепотом, снова треск шинели, звон проволоки. <…> Теперь моя очередь. Я поднимаю нижний ряд проволоки, готовясь пролезть по следам моего предшественника. Вдруг громкие голоса немцев раздаются в углу проволочного заграждения нашего лагеря. Яркий свет двух карманных фонарей направлен в мою сторону. Немецкий патруль движется прямо на меня, но пока еще не ближе, чем двести метров… Положение становится критическим! Пролезть обычным путем я теперь не успею. И я решился на отчаянный шаг. Сразу закинул ногу на четвертый ряд проволоки, подпрыгнул, ухватился рукой за вершину столба и в одно мгновение перекинулся через проволочный забор первого ряда. Встал ногами на короткие колья. Два, три шага по коротким кольям, проваливаюсь между ними! Вскакиваю, шинель, штаны летят в клочья, из разорванных рук льется кровь… Ничего не чувствую, никакой боли, в голове одна мысль: «Смерть или свобода!» Добрался до второго ряда проволочного забора, закинул ногу на четвертый ряд, ухватился за вершину столбика… Как ветром перекинуло меня на другую сторону. В ладонь и пальцы правой руки глубоко впились колючки проволоки… Ох! Всей тяжестью повис рукой на проволоке, не доставая ногами земли. Дергаю руку, слышу, как хрустит рвущееся мясо на руке и пальцах, но боли почти не чувствую, все тело горит в каком-то внутреннем огне.

Все это показалось вечностью, а на самом-то деле я потратил всего несколько секунд. Скорее! Наконец оторвался и кинулся прочь от заграждения — в темное поле! Спотыкаясь, падая в ямы, окопы, мы все же не сбились с пути и добрались до опушки леса в полутора километрах от лагеря».

В неоконченной маленькой повести «Подрывники», включенной в книгу «Комиссар и комбриг», Михаилом Пичугиным от третьего лица описана повседневная жизнь партизанского отряда под Могилевом. В ней в живых деталях рассказывается, как Михаил Павлович и его напарник встретились с отрядом, вступили в него, как именно велась рельсовая война с врагом.

«…На полотне железной дороги через болото блеснул яркий белый свет электрического ручного фонаря. Навстречу идущему поезду шел немецкий патруль. Патруль был из двух немцев и одного русского полицейского… Вдруг — о, счастье! — фонарик отказал! Перестал светить, и пока другой немец достал и включил свой фонарик, рубеж, где была мина, уже был позади. Все облегченно вздохнули, но радоваться было рано.

Патруль уже ушел дальше метров на двести, когда на полотне железной дороги засопела немецкая овчарка. Она жадно потянула носом воздух и направилась по следу, туда, где лежали партизаны. Ломко был вооружен винтовкой с бесшумной дульной накладкой. Быстро сообразив, он кинулся навстречу собаке. Приемы немецкой овчарки несложны, она идет по следу жертвы молча, чтоб не спугнуть. И когда остается один прыжок, она взвизгивает. Преследуемый оборачивается, собака бросается ему на грудь, хватает зубами за горло, но не рвет, а душит мертвой хваткой.

На этот раз жертва сама ринулась навстречу преследователю. Собака оторопела и остановилась. Мгновение для прыжка было упущено. Ломко выстрелил в пылающие зрачки. «Бесшумка» хлопнула, как стручок гороха, раздавленный ногой, и овчарка забилась в судорогах смерти. Тяжелым вздохом загудели рельсы, ночная тишь наполнилась раскатами грохота, поезд мчался к «месту своего назначения». Было двенадцать часов ночи. Поезд шел без огней, немцы спали… Что снилось в эти минуты «завоевателям Европы»?

«Гады! — злобно прошептал Янек. — Не уйдете…» Огромный огненный столб высоко поднялся в темноте, озарив ночное небо и окрестности страшным багровым заревом. От сильного взрыва земля заколебалась под залегшими партизанами. Поднятые силою взрыва песок и щебень градом посыпались на смельчаков. Взрывом разбило в куски паровоз! Далеко разбросало рельсы и шпалы. На одно мгновение показалось, что поезд остановится… Но вдруг, остановленный в своем стремительном беге страшной силой энергии и тяжести, состав ринулся под откос в пучину болота. В визге и грохоте вагоны громоздились друг на друга, лопались, как мыльные пузыри, превращаясь в груды обломков. Машины и танки врага прыгали с платформ в болото. Орудийные стволы танков торчали, как хоботы утонувших в болоте слонов. Снова последовал взрыв, и сплошное море огня и дыма покрыло место катастрофы. Это взорвались цистерны»!

Повесть была литературно обработана женой комиссара Анастасией, всю жизнь прослужившей учительницей в городе Ирбите. В июле 1942 года, как и тысячам других жен, вдов — на тех, кто попал во ржевское окружение, — Анастасии Амвросиевне Филиной пришло извещение на мужа, до сих пор хранимое в семейных архивах — «без вести пропал». Как правдиво и горько рассказывает старый фронтовик, белорусские крестьяне корили отступившую Красную Армию, оставившую их, беззащитных мирных, на садистский произвол врага…

Вторая часть книги «Комиссар и комбриг» посвящена воспоминаниям Герасима Алексеевича Кирпича. Комбриг надиктовал свои воспоминания в 1984 году, будучи уже парализованным и лишенным возможности активно содействовать их публикации. Поэтому так важно, что спустя сорок один год они все же смогли дойти до читателя. Разбором, выверением и уточнением этого наследия комбрига в 700 машинописных листов занялась краевед Ольга Ивановна Яковлева, уроженка тех мест Белоруссии и автор нескольких книг о Великой Отечественной войне. В книге «Комиссар и комбриг» приведены только фрагменты мемуаров Кирпича, снабженные комментариями редактора-составителя Ирины Пичугиной, увязавшей тексты обоих авторов в единое повествование.

Пичугина пишет: «Мемуары Герасима Алексеевича — не просто картины из прошлого, беспорядочный калейдоскоп наиболее ярких воспоминаний о годах лесной войны, а основательный и скрупулезный труд кадрового офицера, служившего в РККА с 1932 года, имевшего под рукой фактический материал: партизанские донесения в центр и журналы боевых действий бригады — документы, в которых фиксировались все боевые действия, успехи и провалы, количество трофейного оружия, поверженных врагов, эшелонов, пущенных под откос, разгромленных «опорных пунктов» гитлеровцев… вся бесконечная бухгалтерия войны, записанная кровью и пороховым дымом». В настоящее время журналы боевых действий бригады «Чекист» переданы в Национальный архив Республики Беларусь. По признанию специалистов, эти записи читались как захватывающий приключенческий роман — со страниц как будто слышались крики, рев двигателей, автоматная и пулеметная стрельба, крики истязаемых людей и… песни! Суровый комбриг завершил рассказ стихами, сочиненными партизанами.

Из мемуаров Г.А. Кирпича: «В доме Демеш поселились два офицера из группы охраны порядка, и семье Ефросиньи Георгиевны пришлось потесниться в маленькую хижину, немцы не разрешали заходить к ним в комнату, даже уборку в доме можно было делать только в присутствии одного их них. Так зиму и перемучились. Оля, Лидка и Боря на ночь уходили спать в сарай. Ефросинья Георгиевна очень за них беспокоилась: ведь еще молодые совсем, а немцы, падкие на девочек, могли все допустить. Она ночами не досыпала, все выходила и прислушивалась, спят ли дети. Днем девочки ходили чумазые и неопрятные, чтобы не привлекать внимания немцев.

Оля насмотрелась за зиму на издевательства немцев над людьми, которых они принуждали ходить на земляные работы: рыть траншеи, противотанковые рвы. Истощенных людей, которые были не в силах выполнять установленную норму, немцы избивали дубинками, расстреливали на месте, ногами откатывали в сторону, если даже человек еще жив. Так на морозе и оставляли, пока тот не умирал от холода…»

«…Черные клубы дыма и выхлопного газа, смешавшись с пылью, заслонили все. Справа по грузовикам немцев открыли огонь отряды Красякова и Барановского. Но машины умчались, оставив нам трофеем только одну. Преследовать колонну пустились конные разведчики. Часть Оршанского батальона оккупантов отошла, точней, убежала в направлении Староселья, где по ним со стороны деревни Городок открыли огонь бойцы отряда Симдянкина и Клюшникова. Каратели беспорядочно метались, как звери, не оказывали ни малейшего сопротивления. Вражеский радист, сев под куст, скинул обмундирование и обувь, убежал в трусах, майке и каске. Но рацию — унес, догнать его не удалось. Поле боя опустело, рожь оказалась сбитой и умятой, колосья торчали редкими пучками».

«5 мая 1944 г. на заседании бюро парткома РК КПБ М. Пичугина назначили на должность комиссара 25-го отряда, освободив от обязанностей оперуполномоченного 1-го отряда. По диверсионным операциям было подтверждено, что только за март-апрель 1944 г. группами спущено под откос: 1 отрядом — 10 вражеских эшелонов, 5 отрядом — 5, 10 отрядом — 3, 20 отрядом — 10, 31 отрядом — 9, 60 отрядом — 6».

«8 мая 1944 г. немецкий отряд около 100 человек на машинах внезапно ворвался в деревню Озерище и Толпечицы, быстро согнал 25 человек, из них 8 женщин. Всех усадили в машины, и обе деревни запалили с двух концов. Остальным не давали выскочить из домов, сразу расстреливали. Всего погибло 35 человек. 10-й отряд отрезал путь противнику и отбил население».

Завершаются мемуары комбрига описанием особого «своего» парада Победы, который состоялся в Могилеве 8 июля 1944 года.

Мемуары М. Пичугина и Г. Кирпича поразительны своей безыскусной правдивостью и ошеломляют сведениями «из первых рук» о той, уже исчезнувшей жизни, но по-прежнему волнующей, назидающей, направляющей нас сегодня, в дни уже нашей войны — СВО.

Верная хранительница наследия дедов Ирина Пичугина обращается к новым поколениям и завершает предисловие к книге строками фронтовика Евгения Аграновича, с музыкой Рафаила Хозака ставшими всенародными. Слава Богу, на русских скрижалях и сегодня живы слова из песни:

Только грозная доблесть их поселилась в сердцах живых.

Этот вечный огонь, нам завещанный одним, мы в груди храним.

 

«ШЕБЕКИНСКИЙ ДНЕВНИК» ИРИНЫ ПИЧУГИНОЙ

(Хроника СВО из белгородского приграничья стала бестселлером)

Книга «Шебекинский дневник», выпущенная московским издательством «Яуза» в серии «Военная проза XXI века» и охватывающая события с 24 февраля 2022 года по август 2024 года, вызвала немалый общественный резонанс еще до выхода из печати. Большие и малые фрагменты рукописи шебекинских дневников Пичугиной были с интересом, нарасхват опубликованы разными СМИ — журналами «Наш современник», «Великоросс», газетой «Завтра», интернет-газетой «Столетие», литературно-историческим интернет-журналом «Камертон» и другими.

Будучи человеком разносторонне одаренным, начитанным, эрудированным, имеющим подвижный острый ум и прекрасное гуманитарное, филологическое образование (институт иностранных языков со специализацией в английском и французском), Ирина Пичугина проявляет себя в разных жанрах — популярное литературоведение, историческая и политическая сатира, художественная проза, интервью; переводит английскую классику. В связи с этим публиковалась в «Литературной газете», журнале «Москва», на многих интернет-ресурсах.

Ирина Николаевна живет в белгородском городе Шебекино, о котором вся страна услышала 1 июня 2023 года, с самого начала террористических обстрелов ВСУ, ударивших прицельно по жителям, домам, больницам, школам, детским садам.

«Мы живем в постоянной тревоге в прямом и переносном смысле, — рассказывает Ирина Пичугина в интервью «Литературной газете». — В тревоге за жизнь близких и под звуки вытягивающей душу сирены предупреждения о ракетной, артиллерийской, авиационной или БПЛА-опасности. Мы живем, прикрываемые радиоизлучением РЭБов и жизнями наших отважных и умелых ребят-воинов, день и ночь сражающихся в нескольких километрах от нашего дома, мы живем под «зонтиками» нашей героической ПВО, за которую мы молимся — вот это наше воинство, ангелы-хранители во плоти, которые всегда рядом. Мы уповаем на них, как уповаем и на незримую святую рать заступников святой Руси. А если говорить о настроении, то настроены мы все серьезно: как может быть иначе, когда жизнь твоя висит на волоске, когда каждый день ты слышишь мощные звуки войны, видишь ее приметы: «скорые», пожары и разрушения, но при этом упрямо ходишь на работу, исполняешь, что должно, и с болью понимаешь: страна пока не видит, не слышит, не верит, что вот он наступил решительный для каждого момент — быть или не быть!»

Мне привелось стать инициатором составления рукописи и помочь в некоторых публикациях фрагментов первой части дневников Пичугиной.

«В Таволжанке на фоне предутреннего зимнего неба светили отблески пламени — из Мурома била артиллерия. Так в 5:30 утра 24 февраля 2022 года на наших глазах перевернулась еще одна страница Истории. Россия восстала. И пусть у людей дрожали руки, а внутренности перекручивались узлом от волнения, но у всех было общее — душевный подъем! — Началось… Наконец-то!»

Этому автору присущи крепнущий литературный профессионализм, своя интонация, а это встречается довольно редко, а также мысль, выраженная в оригинальной форме, и — любовь к Отчизне, боль за нее. Немаловажно отметить, как гражданину с явно выраженной общественной позицией Ирине Пичугиной случалось выступать в госпиталях перед нашими бойцами.

Книгу предваряют несколько вступительных реплик. Привожу ряд цитат.

Писатель, ветеран Службы внешней разведки Михаил Любимов: «Записки Пичугиной лаконичны и живописны. Это боль мирных жителей Белгородчины, живущих в постоянном напряжении, каждый день наблюдающих взрывы и смерть. … Летопись этого людского горя, как показания на Нюрнбергском процессе, станет грозным свидетельством преступлений бандеровской клики и обезумевшей американско-европейской элиты».

Андрей Фефелов, главный редактор портала «Завтра.ру»: «Книга написана живым языком, в ней автор с упоением играет словами, смыслами и звучанием … то шутит, то сердится, то сухая ирония скрывает сердечную боль за соотечественников. Картины природы Белогорья сменяются описанием боев рядом, тягот и неудобств прифронтового быта и размышлениями автора о причинах и следствиях, о том, как людские эмоции, неразумность и цивилизационная незрелость — выливаются в море людского горя и военных штормов».

Белгородский прозаик Сергей Бережной: «Книга выстраданная, пронизанная болью и состраданием. Книга правдивая, искренняя, честная. Книга очевидца. Книга, обжигающая своим накалом. Ее по праву следует ставить в один ряд с книгами блокадников. Книга как приговор украинским нацистам, киевской власти, войне. Книга, которая должна изучаться в школе как учебник современной истории России».

Пичугина пишет смело и порой нелицеприятно — подчас достается и кураторам-кукловодам киевского нацистского режима, и помраченным украинским «небратьям», и «аналитикам»-балаболкам, и диванным умникам, и начальству, и тем, кто ленив, нелюбопытен, труслив. При этом автор оставляет простор для догадок и мыслей, предоставляет читателю возможность взглянуть на события с авторской точки зрения и согласиться или нет. Сострадательный очевидец, автор с грустью говорит о войне и через «призму природы», «сияющей вечной красою».

На выход «Шебекинского дневника» отозвалась и журналист Ольга Ключарева, подчеркнувшая «обыкновенность каждого дня в небольшом городе Шебекино, что в шести километрах от границы. … Когда обстоятельства диктуют лишь одно: спасаться, спасать имущество и детей, перебираться подальше. Или сидеть, затаившись… Человек не просто не уехал, но продолжает бороться за сохранение города, жизни в нем, работы. И за сохранение здравого подхода. Неслучайно в дневнике так много подробностей о самоотверженности жителей Шебекино, под постоянной угрозой обстрелов упорно выходящих восстанавливать свой город. Убирать следы прилетов и разрывов кассет. Избавляться от этих следов».

Да, это документ эпохи, но это и строгое классическое художественное письмо, притом самобытное, современное, актуальное, не оставляющее читателя равнодушным.

Почему избрана дневниковая форма? Автор отвечает: в условиях вечно меняющейся обстановки СВО кажется возможным только добросовестное фиксирование происходящего. «Синтез и выводы на основе анализа произошедшего будут делать потомки, так, как теперь происходит с фактическим материалом Великой Отечественной войны. Полагаю, через время кем-то будет написан очередной прекрасный роман «Война и мир», а мы, ныне живущие, можем пока лишь вести летопись событий, стараясь сохранить на будущее, закупорить во флаконы дневниковых записей ароматы летнего дня, гарь пожарищ, визг летящих мин, короткий болезненный всхлип, страх и смех, твердость и бесстрашие, цифры разрушения и восстановления».

Регулярные записи начались 1 июня 2023 года, когда на Шебекино обрушился все сметающий огневой вал, когда пылал и дымил весь горизонт, и 60 тысяч жителей города и района в один миг снялись с насиженных мест.

Нам интересно, как и чем живет, дышит Шебекино сегодня? «В конце сентября я в очередной раз проезжала по дороге из Курска в Белгород через Обоянь, — отвечает Ирина Пичугина. — Ни один районный центр, ни один крупный город не сравнится по ухоженности с Шебекино. Прямо у указателя города вас встречают цветочные каскады и сопровождают по всем улицам города. Яркие и оптимистичные муралы на стенах, здания свежеотремонтированные, да не по одному разу, радуют современным дизайном оформления, мусор от разрушений при обстрелах ликвидируется моментально, ямы от взрывов на дороге закатываются асфальтом, несмотря на вражеские попадания в узлы инфраструктуры города ремонт и подача электричества, воды, интернета и прочего, что составляет комфортное проживание, в городе возобновляется очень быстро. Администрация города и области работает на совесть, спасибо ей. В районе, конечно, тяжелее восстанавливать из-за ситуации».

Как человек, работающий в реальном производственном бизнесе, И. Пичугина со знанием дела рассуждает и о промышленно-экономической ситуации в приграничье: «Предприятия пытаются разобраться в путанице подзаконных актов, никуда пока не приводящих, и тонут, тонут, идя на дно банкротства.

Обещания есть, есть и миражи налоговых и банковских послаблений, но беги за ними — и пади бездыханным в пустыне бюрократизма под палящими лучами… ммм… ударами НАТО-ВСУ, калечащими твое оборудование. Кто угадает, какой манящий оазис помощи настоящий, а какой — только зеркальное отражение несбыточности в мареве раскаленного воздуха СВО? Бреди, промышленник, шатаясь и заставляя себя передвигать ноги, — только в движении есть твое спасение, сам вытаскивай себя за волосы по примеру печально-знаменитого барона Мюнхгаузена. Слава тебе, не сдающийся напастям приграничный промышленник!»

Для настоящей публикации Ирина Николаевна любезно предоставила для цитирования рукопись готовящегося к печати второго тома Шебекинского дневника, охватывающую конец 2024-го года.

2 августа: «Ночью в нашем городе проездом была Казанская икона Божией Матери. Думаю, это событие и послужило причиной такой глумливой активности БПЛА противника… ведь он же враг всего святого, человеческого, гуманного, идущего от самых корней древнего дерева, на ветвях которого завязались плоды русской культуры, души, доброты и той цивилизации, которая строила, создавала и самозабвенно делилась лучшим куском… со всеми народами.

А те считали ее за это блаженной юродивой. И не гнушались принимать дары, насмехаясь в душе. А в 90-е годы просто присвоили все желаемое, топя ее, русскую цивилизацию, в крови, раздраженно приговаривая: «Да сдохни уже!»

Только вот сдыхать нам и тогда как-то не очень хотелось, да и сейчас не хочется. Поэтому приходится переучиваться на ходу всем приемам жесткой самозащиты, следуя тем урокам, что преподносят нам соседушки по планете».

Это больно читать, но, как говорится, иди и смотри!

5 августа: «По семейным делам 5 июля я оказалась в Курске. Подивилась на Клюквинскую бахчу со сладчайшими разноцветными арбузами, каких там только не было: обычные сахарно-красные, розовые и … диво какое, желтые и оранжевые как дыни!

А ночью началось!

(…) Взрывы вытащили меня на лоджию — было видно, что в районе парка Боевки ПВО уничтожило что-то, да не одно… Несколько раз за ночь, серия за серией… Город дрожал от звуков!

Но не это оказалось главным, а то известие, что через российскую государственную границу, встречая беззаветно-отчаянное сопротивление наших ребят-срочников и немногих постов пограничников, напролом поперли регулярные войска Украины, завернувшись, как сегодня водится, в плотные облака БПЛА. Вошла на наши земли бронетехника и пехота новой Антанты, заполыхала огнем их артиллерия. Враг идет, по пути разрушая, сжигая и подминая под себя хутора и села, охотясь с помощью дронов на наших жителей, ничего не понимающих, очумевших от этого нападения. (…) Бой кипит, с обеих сторон потери. Нашу государственную границу защищают в основном мальчишки-срочники, ровно так, как случилось ранее и у нас в Белгородской области. К вечеру ВСУ стали выкладывать глумливые видео с нашими пленными бойцами… Около пяти населенных пунктов Курской области оказались захвачены. По сообщениям военкоров, ВСУ спешно возводят опорники по линии Николаево-Дарьино и Олешня Курской области».

16 августа: «В сети и не хочешь, а напорешься на видео из вражеских источников: с какой злобной издевкой снимают они наших мирных жителей, оставшихся из-за плохой организации оповещения властями Суджанского района! Вот девушка отвечает на вопросы холеного откормленного военного, он говорит по-русски, а за кадром щирая украинка агрессивно шпыняет девушку-суджанку, отчего, мол, та «на мове» не отвечает на вопросы допрашивающего боевика ВСУ. Бледная до синевы девушка запугана до омертвения… какова ее ближайшая судьба? Страшно и предположить, обрываешь мысли. Вдруг проскочило упоминание, что из Суджи не вывезли детский дом…

Привыкание российских СМИ к трагедии в Курской области произошло моментально. И уже мало кто ужасается тому вопиющему по страшной значимости факту, что танки НАТО, НАТОвские солдаты зверствуют на той курской земле и аккурат в то время, когда по идее мы должны бы отметить 81-ю годовщину победы на Курской Дуге, конкретнее — 23 августа».

Белгородский журналист Владимир Бабин делится своим впечатлением от пичугинского дневника: «Просто, бесхитростно, без напряга и натяжки, а потому и хорошо». И приводит открывшиеся ему как любителю русской словесности образы-находки шебекинской писательницы: «Небо смеется над нами и вниз не смотрит», «Розы обиделись на всех»… «Книга вышла, обстрелы продолжаются, новые записи в дневнике появляются каждый день, — заключает журналист. — Значит, будет второй том, черт бы ее побрал, эту войну. Но тут другого варианта нет — пока не победим нацистский киевский режим, придется нам всем вести дневник. У каждого свой, а судьба у всех — общая».

Действительно, каждодневные новеллы из шебекинского дневника СВО на страничке Пичугиной в соцсети ВКонтакте — продолжают появляться.

 

---

Станислав Александрович Минаков родился в 1959 году. Поэт, прозаик, переводчик. Автор нескольких книг, множества публикаций в журналах, антологиях, альманахах. Член Национального союза писателей Украины, Союза писателей России. Лауреат Международной премии им. Арсения и Андрея Тарковских, Всероссийской премии имени братьев Киреевских «Отчий дом» и других литературных и журналистских премий России и Украины. Живет в Белгороде.