Африканец

Когда Виктору объявили, что ему светит санаторная путевка и наконец-то предоставляется долгожданный отпуск, о котором он грезил чуть ли не два года, то он едва не скончался от радости. Да еще за счет фирмы, в которой работал, а точнее, пахал как Папа Карло! Вожделенный отдых! Ни о чем не думать, ни о чем не беспокоиться, на всем готовеньком! И подальше от материнского нытья на тему «когда женишься! дождусь ли внуков! опять с девушкой расстался, оболтус!» — и так далее. Санаторий элитный, речка рядом, кормят отлично. Так что по коням — и вперед!

Он принялся собирать рюкзак.

 

День первый

Санаторий располагался по соседству с крохотной деревенькой и был окружен вековым лесом: громадные сосны высотой с двенадцатиэтажный дом и прямо-таки богатырские — не чета городским — березы и осины. Витек пришел в восторг от их мощи и красоты! Прямо дух захватывало. А по границам санатория, если уклониться чуть в сторону от прогулочных троп, — настоящие дебри! После города с его шумом, пылью, теснотой это место представлялось раем.

На ресепшене ему выдали ключ с поцарапанным пластиковым брелком за номером 309. Номер размещался на третьем этаже. Двухместный, с просторной лоджией, телевизор, маленький холодильник, душевая — все как положено.

Первый день он провел в одиночестве. Спал с распахнутой на лоджию дверью. Ночью стояла невероятная тишина, аж в ушах позванивало! Такой в городе не бывает.

 

День второй. Бессонная ночь

Старикашка возник в комнате неожиданно. Наш Виктор — видный, крепкого сложения парень лет около двадцати восьми с модной короткой стрижкой и татуировкой от плеча до локтя на левой руке — после почти двух дней пребывания в санатории уже ощущал себя единоличным хозяином номера. Но увы.

В первую минуту новый жилец, шустрый сухонький старичок с прищуренным лукавым взглядом (а наш юноша любого, кто выглядел старше 50 лет, автоматически зачислял в ранг стариков) отчего-то не приглянулся ему. Высокий, тощий, с впалыми щеками в полосках морщин, тот создавал впечатление сердитого, противного, нудного старика. Кощей.

Правда, пока не представился.

Закатив чемодан на колесиках в угол и водрузив небольшой баул на свободную кровать, «кощей» протянул руку для приветствия и чуточку хрипловатым низким баритоном представился: «Африканыч. Так проще. Меня все так зовут», — и расплылся в благодушной улыбке.

Парень тоже не смог сдержать улыбку и почувствовал, как в мгновение изменился его взгляд на вновь прибывшего. Удивительно даже, как при первой встрече одно вроде бы незначимое слово может кардинально поменять первоначальное, пока только интуитивно-созерцательное, восприятие незнакомого человека.

— Виктор, — ответил хозяин комнаты, пожимая протянутую ладонь — худющую, как сушеная тарань.

— Витян, значит… — дополнил хозяина старикашка. — Ну, здравствуй, сокамерник, — и сам же и рассмеялся.

Старикан был забавный. Шустро выкладывая содержимое чемодана и сумки и тщательно подбирая для каждой вещицы нужное место, он вперемешку с хохлятским акцентом стал расспрашивать жильца о санаторском быте. Однако вскоре, перебив «сокамерника» на полуслове, извиняюще, с тяжким вздохом, признался, что храпит. Но поскольку спит «дуже погано» и вследствие этого «зовсим трохы», принялся уверять, что не доставит юноше особого беспокойства. Ну уж, в крайнем случае — смеясь и продемонстрировав отсутствие нижнего переднего зуба — приказал просто будить его.

После ужина вдвоем прогулялись на речку. Витян весьма быстро осознал, как ему повезло с «сокамерником»! Веселый, словоохотливый — правда, эта его педантичность малость раздражала. Ну да ладно… И парень лишь ухмыльнулся, когда Африканец — так про себя прозвал Витек новоиспеченного приятеля — раздеваясь, с тщательной аккуратностью свернул брюки и рубашку и с такой же чрезмерной заботой уложил их на пляжную скамейку.

— Э-эх, хорошо-то как!.. Водичка — прелесть!

Они неспешно плыли рядышком, держа курс к противоположному берегу, к камышам, возле которых желтыми огоньками отсвечивал целый рой кубышек. И наслаждались процессом.

— Африканыч, а я смотрю, ты неплохо плаваешь! В твоем возрасте…

— А какой у меня возраст?! Да я еще о-го-го! — заулыбался дед. — Это ты не видел, как внучка моя плавает!

— Внучка?! Ты ж сказал, она только родилась! И потому твоя жена укатила в Ростов дочке помочь! — рассмеялся парень, подплывая к заводи и любуясь одинокой белоснежной лилией.

— Так старшая. Она у меня девка классная, гордиться ею можно.

«Чем же она так хороша, что у тебя от гордыни аж щеки раздулись?» — про себя усмехнулся Витек.

А вслух, шумно отплевываясь от попавшей в рот воды, спросил:

— Прямо-таки классная?

— Расскажу, как на берег выйдем, — тоже фыркая и усиленно загребая руками, пообещал дед.

Друзья, наплававшись вдоволь, возбужденные и счастливые вылезли на берег. Вечерело, и санаторский народ повалил с пляжа.

— Африканыч, так я весь внимание, давай, рассказывай про внучку.

— Ну слушай. Она ведь, ей еще двенадцать-тринадцать лет было, уже умела заработать кое-какую денежку — ну, на всякое там ребяческое баловство. — Витюша, вскинув бровями, с недоверием уставился на рассказчика. — Да-да! Вот, бывало, на речке, на пляже, присмотрит какого мужика крепкого, пристроится рядом позагорать и спровоцирует его на спор — это она запросто! — кто быстрей до буя доплывет. На денюшку. Ее сосед смеется, окидывает взглядом щуплую, небольшого росточка девчушку, и, жалеючи, из сострадания к этой малолетней свистушке снисходительно добавляет: ладно уж, проиграешь, кнопка курносая, с тебя банка пива — вон киоск с синей крышей недалеко от входа на пляж, видишь?.. Девчонка согласно кивает, а затем еще раз своим писклявым голоском озорно повторяет: а с тебя тысяча! Идет?.. — Идет! — смеется мужик.

— И чего?! — заинтригованно, подавшись всем корпусом вперед и заглядывая Африканычу в лицо, осведомляется Витян.

А старик ржет, потом долго вытирает слезы ладошкой и, наконец, колется: да она чемпионка по синхронному плаванью!

Веселые, они вернулись в номер, успев по пути пококетничать и переброситься шутками с санаторскими дамами, также гурьбой возвращающимися с речки (особо отличился Африканыч, чем весьма удивил и позабавил новообретенного дружка). Теперь быстро под душ — и баиньки.

Сон блаженно обволакивал, мягкими волнами пробегая по приятно размякшему после речки телу. Но что-то явно мешало… Противилось, восставало против этого сладостного полусонного прибоя.

Храп! Да не просто — храп, а боевой храп! Ишь, спит тот «дуже погано»…

Витя негромко позвал: «Алле-е…» Ноль результата. Его «але» показалось мышиным писком рядом с рычаньем тигра.

— Африканыч! — застонал парень уже громче. Как в пустоту. Попробовал заснуть, прикрывшись подушкой, — жарко, ночь теплая, воздух только к утру становился прохладней.

«Африканыч-Африканыч… Африканская твоя морда. Храпит-рычит, как “Беларусь” санаторская со старым движком, что дорожки здесь чистит… Да еще в носу у него булькает! Чисто трактор, черт бы тебя побрал!»

— Эй, Африканыч!! Щас с кровати скину, инквизитор!

Разбуженный громким криком старик застонал, перевернулся на другой бок, и через десять секунд храп возобновился с новой силой.

Виктор дал себе слово поутру всерьез разобраться с этой напастью, невесть откуда свалившейся на его голову. Хотя почему «невесть…»? Очень даже «весть» — с Костенок воронежских, новый дружок сам сказывал, откуда он родом, там еще кости мамонтов нашли.

«Лучше б его кости нашлись», — зло подумал Виктор.

И наутро решительно озвучил претензию.

— Хорошо-хорошо, понял, — без обиняков отреагировал сокамерник. — Слушай, знаешь что, Витюш, а ты на ночь свяжи покрепче веревкой мою руку и свою. И дергай, если что, соседушка, не стесняйся!

Витюха рассмеялся, но к сведенью принял.

 

День третий, памятный

За одним столиком в санаторской столовой вместе с Витьком восседали три дамы преклонного возраста. Все бы ничего, да уж больно болтливые тетки подвернулись. Африканычу было выделено место за соседним справа столом.

Нет, хохлятский говорок он, конечно, любил, но когда весь обед взахлеб, перебивая друг друга, бабы, прибывшие откуда-то из-под Россоши, «хвастались» своими хворями, да еще и с подробностями — у кого больше и страшней, — парню делалось дурно. Первое время они заинтересованно и немного смущаясь приглядывались к единственному в их компании молодому джентльмену, но вскоре перестали его стесняться, видимо, заочно зачислив в свою команду.

Три хохлушки, блин, трындычихи горластые… Эх, Гоголя на них нет, рано помер наш гений. И вспомнил Витюша, как лет десять назад — пацаном еще был — приехала к ним в гости его тетушка-хохлушка из Богучара. И повел он ее в филармонию на концерт ансамбля «Воронежские девчата». Так она во время концерта — вы только представьте! — подпевать начала. Ну как же без нее! И поскольку по жизни разговаривать вполголоса (а уж что такое шепот ей вообще было неведомо) и тем паче петь ее природная артистическая натура и наличие отменного голоса не дозволяли, тетушка со всей душой и с присущим ей задором принялась подпевать артисткам — да чуть ли ни в голос!

Племянник раз толкнул ее локтем легонько, второй… Шепнул на ухо, чтоб замолкла — чай не на лавочке у хаты сидит. Какой там!.. «Та цеж тыхо».

Какой тихо! Какой тихо!!!

Думал, все! Сейчас влепит ей подзатыльник, раз русского языка не понимает. А тут вспомнил, как тетушка по телефону разговаривает. Так, что ты, сидя в другой комнате, бежишь все двери закрывать, чтоб не оглохнуть. И все равно ведь слышно! «Та уси так кажуть!» Ну что ты с ней будешь делать!

В общем, приготовился уже, что скоро их выведут с позором. Пусть ее сами зрители пнут! Чтоб знала.

А между тем концерт продолжался, только странно: соседи-зрители почему-то на это безобразие не реагировали. И тетка благополучно завершила финальный запев вместе с «Девчатами». Слава те господи, они сидели в последнем ряду!

Он поворотился к ней — лицо тетушки сияло! «Яки гарны дивчыны! Як воны спиваты!»

Один за другим поднимались со своих мест и дружно хлопали в ладоши довольные концертом зрители, а сидящий перед ними мужчина вдруг обернулся в их сторону. Витек, как порядочный человек, не раздумывая, тут же принес ему свои извинения за некоторое, мягко говоря, беспокойство. Но тот, обратившись к тетушке и пряча улыбку, почтительно, с благоговением изрек: «А вы, мадам, тоже замечательно пели!»

Хохлушка, черт бы ее побрал! Этим все и сказано.

 

Вечером того же дня, досмотрев и горячо обсудив вечерние новости, мужчины вырубили телевизор и приготовились ко сну.

Прыская и обмениваясь шутками, путаясь в раздобытой у дежурной по этажу длинной веревке, Витек с Африканычем, наконец-то, успешно соединились «дружескими узами». Поскольку старший спал больше на правом боку лицом к соседу, один конец веревки привязали к его левой руке. У Витька же — наоборот, к правой.

Какое-то время, продолжая еще кряхтеть и похихикивать, в конце концов, угомонились. Витюша дотянулся до выключателя, и комнату обволокла убаюкивающая тишина…

 

…Господи, да это не сон! Это целая катастрофа!

Вообще-то Витян тоже плавает неплохо — Африканец может подтвердить, — да только снится ему в эту ночь, что он по-правдашнему тонет: захлебывается, кричит во всю глотку, и голова уж по макушку в воде, задыхается и из последних сил размашисто, ладошками лупит по воде.

А тут вдруг слышит вроде кто-то кличет его: «Ххррош т-тыы! Ххррош ты-ты-ттыы!»

И откуда силы взялись! Вынырнул по плечи из воды, и правой рукой ка-ак размахнется вовсю ширь!..

Грохот раздался такой, какой бывает на стройке, когда подъемный кран тяжести сгружает. И проснулся. Лоб весь в испарине, будто он целый день на жаре огород копал или участвовал в спринтерском забеге.

Свет от уличного фонаря еле-еле пробивался сквозь зашторенное занавеской окно, но этого хватило. Африканыч лежал на полу, уткнувшись носом в пол. Сползшее с кровати легкое одеяло, кроме самого краешка, который остался на постели, было обернуто вокруг спичечных ног старика. Казалось, тот еще не проснулся, так как из его уст продолжало раздаваться какое-то бормотанье, вперемежку с похрапыванием. Веревка была обвита в один оборот вокруг его груди.

«Спит он плохо, старый притворщик!»

 

День четвертый

Пройдя положенные процедуры и воротясь из лечебного корпуса в номер, Витек уселся на кровать и… заскучал. Он вынужден был признать, что когда этого чудного старикана нет рядом, ему становится не по себе: вроде чего-то не достает для полного душевного равновесия. Вспомнил, как Африканыч обмолвился утром, что после процедур собирается зайти к дежурному доктору — не в меру разнылось травмированное еще в армии плечо.

Заслышав за дверью знакомые шаги, Витек оживился, но появившийся в дверях Африканыч его озадачил. Прикрывая костлявой ладонью лоб и мелко шаркая ногами, он всем своим видом демонстрировал вселенское страдание.

— Что случилось, Африканыч?.. У врача-то был, или без записи не принял?

Сокамерник, не убирая руку со лба, медленно проковылял мимо соседа и, обессиленный, плюхнулся на стоящий в углу стульчик.

— Был… — тяжело выдохнул дед. Помолчав и повздыхав, продолжил: — Представляешь, сижу, ожидаю своей очереди. Потом от телефона оторвался и гляжу — из окошка, что в конце коридора, солнечный луч по двери докторского кабинета эдак как скользнет сверху вниз, а на полу перед самой дверью что-то как сверкнет! То ли пуговица перламутровая, то ли монета золотая. Ну, я, недолго думая, телефон отложил, быстренько встал и нагнулся, чтоб поднять. А вот дальше плохо помню: то ли молния сверкнула, то ли гром жахнул — в общем, очнулся на полу, — и старик, наконец, оторвал руку ото лба.

Открывшееся зрелище, разумеется, всколыхнуло у Витька чувство сострадания, но и сдержаться он не смог: в голос расхохотался.

Дед, похоже, обиделся.

Ближе к вечеру, вдоволь нагулявшись, друзья покуривали на скамеечке в теньке возле своего корпуса.

— Бать, ты в болезнях сечешь? — прервав молчание, заговорщически начал Витян.

— Ты что это, сынок, от баб наших заразился?! — швырнув окурок в урну, съязвил Африканыч. — С каких это пор тебя, здорового бугая, болезни стали интересовать?

— Да я серьезно, бать. Что-то у меня последние два дня в животе тяжесть какая-то… — И он прижал ладошку к тому месту, где у него «тяжесть». — Как будто мне в брюхо кто-то кулаком давит. Может, от процедур каких?..

Старик поморщился.

— Жрать надо меньше, друг мой! Не знал? А то сперва в столовке налопаемся, потом в хате пивком с чипсами или вяленой воблочкой разбавляемся, а перед сном еще чаек с печенькой али пирожным… Чего ж ты хотел…

— А что делать-то, Африканыч?

— Не спеши, дай подумать…

Наконец «профессор» замер и с умным видом изрек:

— На диету сесть надо.

— Ага, значит, ты будешь рядышком вкусные бифштексы уплетать за обе щеки или там суп-харчо, а я на тебя любоваться должен?!

Африканыч задумался.

— Ну, ладно, ради тебя, любимого, за компанию я тоже поголодаю — чай полезно для здоровья. Итак: мясное, жирное не едим — собакам будем отдавать… хотя нет, лучше котам; от печеньев, булочек всяких там отказываемся — только салаты, компоты, фрукты… Пиво тоже под запретом.

— А окрошку-то можно? Я без нее в эдакую жару не выдержу! — жалобно пропел сынок.

— Окрошку можно. Все, заметано!

Обсудили сроки, решив ограничиться пока что двумя днями.

 

День пятый. «Курицы». День шестой… Месть.

Виктор, припаздывая, шагал в столовую в одиночестве и думал про этих куриц, соседок в столовой, с тайной надеждой, что, может, хотя б сегодня за обедом помолчат! Ну или, во всяком случае, отвлекутся от своих драгоценных болячек на что-нибудь другое. Но трезвый внутренний голос тут же без обиняков сказал ему: «Ага, щас, отвлекутся они, как же!» Настроение неумолимо ухудшалось.

Он давно ловил себя на мысли, что уже страшится садиться за свой стол: от непрерывного бабьего кукареканья ему делалось плохо. Бу-бу-бу, бу-бу-бу — без умолку! Процедуры, лекарства, у кого что и где болит, порой с демонстрацией конкретных участков на теле.

«Хорошо, хоть до раздевания не доходило… пока что», — подумал он со злостью.

Женская компания была уже в сборе и, коротко обсудив завтрашнее меню, выложенное на специальном изящном листочке, и сделав нужные пометки, планово перешла к хворям.

…Бабье-с. Расселись, толстопузые, и опять про немощи — вроде тем других нету! И как языки не распухнут… С трудом придав лицу миловидное выражение и поздоровавшись, Витюха с мерзким, режущим уши скрежетом выдвинул из-за стола свой стул и со всего размаху плюхнулся на сиденье. Так проявился его первый бессловесный бунт.

И все же, не удержавшись, ехидно поинтересовался: «Ну, а сегодня, сударыни, старые недуги обсуждать будем, али новые придумаем?» — и изобразил улыбку, которую таковой можно было назвать лишь с большой натяжкой. Но женщины, поглощенные разговором, этого даже не заметили. Кто б сомневался. Пиявки.

Он придвинул компот и демонстративно, с видом академика, принялся ложкой изучать состав фруктов на дне стакана, призвав себя не вслушиваться в чужой разговор, а отвлечься на какие-нибудь приятные воспоминания.

Но неожиданно в его мыслительный процесс бесцеремонным образом прорвался вкрадчивый, сладкий голосок:

— А вас, Витенька, суставы не беспокоят?..

За столом установилась подозрительная тишина. Теперь все взоры были устремлены на джентльмена. Вопросительно уставилась на него и рыжая тетка, сидящая напротив — кажется, Авдотьей зовут, — буквально буравя парня глазами. Он даже не врубился, кто спросил. Как ответить? Утвердительно или покачать головой, мол, нет.

Времени на раздумье не было, и Витек, вспомнив про подвихнутую зимой на лыжах коленку и подвигая к себе тарелку с дозволенной профессором-диетологом окрошкой, утвердительно кивнул. И тут же понял, что совершил стратегическую ошибку!

На него камнепадом посыпались вопросы: была серьезная травма или наследственное? чем лечил? помогло ли? какие процедуры для этого назначили? Африканыч, пришедший пораньше и уже с аппетитом уминающий окрошку (шницель лежал на столе рядом, завернутый в целлофановый пакет — все «по чесноку»!) и, конечно, прекрасно слышавший разговоры за смежным столом, от острой жалости к своему сокамернику чуть не расплакался. Сам-то он вчера также с большим трудом отбился от их вопросов — скрыть от любопытных соседок свою дуэль с дверью не было никакой возможности.

Настроение было окончательно испорчено, и мужики с угрюмым видом брели по аллее к своему зданию. По пути Виктор осчастливил еще не остывшим шницелем знакомого пса, а батя сказал, что свой отдаст вечером рыжему коту-красавцу, что был негласно «приписан» к их спальному корпусу и отлично понимал свою задачу: радовать и умилять постояльцев. А потому беспрестанно вертелся под ногами у стойки дежурной, встречая и провожая отдыхающих, не забывая при этом с непревзойденным изяществом помахивать торчащим вверх роскошным — просто королевским — хвостом. Хитрюга хвостатый! А на полу в уголке стояла его мисочка — ах, только не подумайте чего плохого, никакого намека!

Не дойдя до бальнеологического корпуса, замедлили шаг. Неподалеку на железном канализационном люке одиноко возлежала какая-то псина серо-буро-козявчатого окраса, уложив ушастую голову себе на лапы и блаженно прикрыв глаза. На спешащих мимо, громко чиркающих обувью об асфальт санаторцев не обращая ни малейшего внимания. Привыкла. Проходящая мимо парочка — молодая женщина и вихрастый малыш, крепко держащий маму за руку, — вдруг приостановилась. Поравнявшись с ними, мужчины расслышали, как чудной малыш шепотом изрек: «Мамочка, тише, тише…» — «Что такое, сынок?» — спрашивает удивленная мать. — «Собачка музыку слушает…» — так же шепотом объясняет непонятливой мамаше сын.

Наконец, до взрослых, оказавшихся рядом, доходит: просто на собачьем ухе отчетливо белеет пластиковый чип, что цепляют привитым дворовым собакам, и который добросердечный малец, видимо, принял за наушник! Санаторцы, невольные свидетели трогательной сцены, шагают дальше, улыбаясь и в приподнятом настроении. Как же мало надо, чтобы у нас на душе потеплело.

 

В ту ночь Витьку привиделся диковинный сон. Будто сидят они в столовой: бабы, как водится, без умолку трындят, да вот только не о болячках, а, внимание, о своих тачках!

Рыжая: «Ах, моя Ладушка, кажется, приболела: чихать стала часто, бедняжка! Так за нее переживаю, так переживаю! Дядечка из мастерской сказал, лекарства ей пора принимать».

Крашеная: «Ох, а у моей красавицы движок что-то плохо заводится: пыхтит, кашляет, бедолажка. У меня прямо сердце разрывается! Этот, как его, карбюратор, наверно, барахлит».

«К доктору надо, в автосервис», — сочувственно порекомендовала Рыжая.

Сисястая, с высокомерными нотками в голосе: «А я своего Мерсика не переобувала: так на шипованных и езжу».

«Круто! — восхищенно отреагировала Крашеная. — А еще я терпеть не могу пристегиваться! Грудь сдавливает, блузка мнется!»

«Ой, правда-правда! И кто только придумал эти дурацкие пристежки», — дружно подхватили подруги…

Слава Богу, очнулся. Приснится же такая хрень, прости Господи…

И только чуть позже, посмеиваясь и перебирая в памяти сон, неожиданно для себя осознал: да это же подсказка! Ура-а!

Утром, не дожидаясь, когда дед откроет глаза, торопливо заговорил:

— Бать, ты в машинах сечешь?

— Стиральных?

— Фу ты, Африканыч, ты еще скажи — в швейных!

— Ну да, — уверенно кивнул головой сокамерник, — глушитель там, капот, фары всякие… Знаю.

— Ага, прикуриватель, дверцы… Кончай придуриваться!

— А зачем тебе мои познания понадобились?

— Да баб наших проучить хочу — достали уже! — И Витюха, подсев к деду на кровать, изложил свой гениальный план.

 

Месть получилась что надо! Такой кайф они с батей получили — не передать! Даже ощутимое чувство голода на второй день диеты не испортило их настроения.

Когда в столовой Африканыч придвинул свой стул поближе к товарищу, и они, не обращая никакого внимания на своих теток, с горячностью принялись обсуждать автомобильную тему, женщины вынуждены были прервать свои обычные прения и с недовольством уставились на мужчин. А те, размашисто и азартно жестикулируя, будто прирожденные итальянцы, сыпали, как горохом, заковыристыми техническими терминами, суть коих чаще всего, как показывает жизненная практика, не подвластна бабьему уму. Громко спорили, смеялись, долго решали, какая автомастерская в городе и шиномонтаж лучше; пылко обсуждали автоматическую коробку перемены передач: на минусы напирал, естественно, Африканыч, ездивший на стареньком потрепанном «москвиче»; спорили о хитрых уловках ОСАГО и КАСКО, на какой заправке не разбавляют бензин, в какое время лучше менять колеса и когда предпочтительней парковаться передом, а когда задом.

И еще: когда тебя нагло подрезают на дороге, как отплатить хаму. Вот как раз в этом вопросе спорщики (к их взаимной радости) проявили небывалое единодушие!

На них уже оглядывались с других столиков: мужики — заинтересованно, бабы — с недовольными физиономиями.

Эффект был потрясающий! Авдотья и иже с ней, непривычно притихшие, уныло и без аппетита поглощали еду. Лица у них были кислые — в отличие от мужиков, источавших жизнелюбие. Ах, как славно было лицезреть этих понурых, безмолвно сидящих болтушек!

В продолжение темы речь зашла о «мойках». Африканыч от души потешился над приятелем, узнав, что тот, «купая» свою машину на мойке недалеко от работы, платит за это бешеные, по мнению старика, деньги. Сам-то он, как, наверное, и большинство проживающих в частных домах, мыл свою любимицу у себя во дворе.

— А автомойки для чего придумали, ты мне скажи?! — осведомился, наконец, бережливый старик и с изумлением узнал, что парень, оказывается, просто опасается за свой эксклюзивный деловой костюм и не может позволить себе взять и забрызгать его машинной грязью. И как истинный друг тут же предложил свою помощь:

— Ты мне звони, Витюха, если приспичит помыться после работы, я подъеду на автомойку и сам вымою твою красавицу, и твой дорогой костюмчик — как ты сказал? дресс-кодовый? — не пострадает. Это ж надо, такие деньги платить! — никак не мог успокоиться Африканыч. И, немного подумав, с чувством воскликнул: — Да мы с тобой их лучше пропьем!

После этих слов мужики прям-таки физически ощутили горячие уколы на коже от гневных искр, вылетевших из глаз милых соседок.

«Как же, куда там, мужикам еще и выпить грех на сэкономленные деньги! Курицы!»

 

План мероприятий на сегодняшний день был обычный: с утра процедуры, обед, дальше дед топает домой отдыхать и дочитывать свой детектив, а Витян — в спортзал покачаться. По пути Виктор вручил двум знакомым псам, беспокойно-радостно ожидавшим его у столовой, прихваченные с собой и отдающие дразнящим ароматом котлеты и, сглатывая невесть откуда взявшуюся слюну, поднялся по ступенькам в здание. Зайдя в раздевалку, с огорчением обнаружил, что, собираясь на обед, забыл захватить шорты и майку и, отчаянно костеря себя нехорошими словами, поспешил обратно в корпус.

Решительно распахнув дверь в номер, Витек так и застыл на месте.

Перед ним открывалась интереснейшая картина: Африканыч со счастливой физиономией восседал на Витькиной кровати, усевшись поближе к столу, и удерживал в одной руке стакан с чаем, а другой — подносил ко рту уже наполовину съеденную котлету. На краю стола лежал вскрытый — это Витька вмиг просек — кулек с шаурмой (!), источавший умопомрачительный аромат по всей комнате. От неожиданности рука деда замерла, а рот, уже готовый поглотить котлету, так и остался раскрытым. Испуганными глазами этот диетолог хренов воззрился на вошедшего.

Пока Виктор, пораженный до глубины души жутким предательством друга, искал нужные слова, Африканыч пришел в себя, запихнул в рот остатки котлеты — «скотина голодная» — и, кивнув в сторону кулька с шаурмой и продолжая отвратительно чавкать, с расстановкой произнес:

— Тебе вот купил… вдруг ты сильно проголодаешься!

Взгляд его был при этом чистосердечен и наивен.

Витян едва не задохнулся от такой наглости! Но учинять разборки с этим бесчестным старым брехуном посчитал ниже своего достоинства и, прихватив пакет с одежей, вышел из комнаты, хлопнув дверью.

 

День седьмой

Отдыхающие из 309-го номера, побросав книжку и журнал, засуетились, собираясь на ужин. Минут через пять они уже шагали по аллее в сторону столовского корпуса. Старший отчего-то все время молчал, что выглядело весьма странно. И младший не выдержал:

— Африканыч, ты чего как воды в рот набрал?

Старик ответил не сразу, как бы заранее подыскивая нужные слова.

— Я тебе, Витюха, невесту присмотрел… — выдавил он тихо.

— Чего-о?! — оторопел «Витюха». — С чего эт ты взял, что мне невеста нужна? Офигел, что ли?!

— Нужна. Я видел.

— Чего ты видел?!

— А как ты на девок смотришь… У тебя ж от этих взглядов аж слюни на подбородок стекают.

— Дурак ты, Африканыч! Тоже мне, сват выискался.

Ошеломившая Витяна новость требовала осмысления.

Помолчали. Виктор ошарашено переваривал про себя странный диалог.

Группа молодых женщин, шагающая им навстречу, приостановилась на дорожке, ведущей к главному корпусу. До мужчин донесся смех — те что-то шумно обсуждали. Мимо их компании прошествовал импозантный молодой мужчина с чемоданом на колесиках и остановился у порожков корпуса. Прислонив чемодан к бордюру, неожиданно развернулся и размашистой походкой уверенно двинулся к женщинам. Подойдя и картинно отвесив галантный поклон, с напускным серьезным видом неожиданно обратился к ним: «Сударыни! Жениха заказывали?..» Женщины разом замолчали, с изумлением рассматривая симпатичного странного незнакомца. «Я приехал. Здрасьте!» — завершил свой краткий монолог новоявленный джентльмен, и строгое лицо его озарила обворожительная улыбка.

«Клоун, прости господи», — подумал Виктор с раздражением и скрываемой от самого себя завистью к умению вот так свободно и раскрепощенно представиться дамам. А «сударыни», мгновенно оценив шутку, весело загалдели, засмеялись.

Витек снова вернулся мыслями к потрясающей новости, несколько минут назад озвученной другом, и, решительно повернувшись к непрошеному свату, слегка осипшим голосом неожиданно поинтересовался:

— А какая она… ну, эта… твоя… — небось, толстушка?.. Тут у нас куда ни глянь… — но продолжать он не стал, а кивнул головой в сторону обогнавшей их веселой компании пожилых дам, а точнее — старушенций. Ярко иллюстрируя его слова, они все оказались как на подбор низенькие, широкозадые и ступали словно курочки, переваливаясь из стороны в сторону.

Мужики рассмеялись.

— В столовой покажу, — надменно вскинув подбородок, объявил старший и самодовольно добавил, сладостно растягивая слово «понра-авится».

 

И понравилась ведь! Правда, когда, указав ему на девицу в белоснежной маечке и защитного цвета бермудах, садящуюся за второй столик от окна, Африканыч бросил испытывающий взгляд на подопечного, тот мастерски сумел изобразить на лице безразличие и лишь хмыкнул: мол, подумаешь, и не таких видали. Но нашего старика не проведешь…

Однако в тот же вечер, прогуливаясь по санаторскому парку и как бы «случайно» оказавшись на танцплощадке, Витюша, не умея скрыть волнения и дождавшись приличной музыки, пригласил ее на танец.

Девчонка была хороша. Нет, она вовсе не была красавицей, но от нее исходило какое-то невероятное обаяние. Умные карие глаза под высокими черными бровями, прямой нос с небольшой горбинкой и непослушная растопыренная челка, спадающая на высокий лоб. Анечка… А голосок… Витек просто таял от ее ауры, как снеговик, которого неожиданно приставили к печке.

Правда, проводить девушку не удалось: по окончании танцевального вечера она в кампании пожилых спутниц заспешила к своему корпусу. А довольный Африканыч высокопарно изрек, что хотя танцы вообще-то не его стезя, но теперь… ради друга… он готов на все!

И с этого самого вечера жизнь Виктора, неожиданно для него самого, озарилась новыми красками. Теперь перед ним неизменно маячил романтический образ девушки.

Африканыч частенько подкалывал подопечного, припоминая тому скептическое отношение ко всему, что касалось женщин, но парень не обижался. Теперь на танцах, посещение которых стало обязательным и радостным мероприятием, он не отходил от девушки ни на шаг. Африканыч посмеивался и говорил, что тот зря переживает, так как санаторий заполнен преимущественно пожилыми людьми и у Витька практически нет конкурентов.

Да-а, похоже, Витек влюбился… И как это он сам не просек такую девчонку, где у него глаза были? Да ему просто несказанно повезло! Хотя… если уж быть честным с самим собой, так это ему с Африканычем повезло!

 

Но однажды они с Аней рассорились — из-за ерунды какой-то, как вспоминал позже Витька. И поздно вечером, как ни звал его старик, на танцы не пошел. «Смотри, не пожалей!» — уходя, наставительно бросил дед, не забыв между тем нацепить на новую стильную рубашку — «и где только откопал» — свой любимый «фирменный» галстук, привезенный откуда-то из-за границы, и попрыскаться весьма недурным мужским парфюмом. «Вот же старый хрыч, туда же!.. Не его стезя, понимаешь…»

А случилось эта размолвка так.

В тихий летний вечер после ужина санаторский люд медленно прогуливался по аллейкам, наслаждаясь дивным ароматом экзотических цветов с многочисленных клумб, разбросанных по всей территории санатория.

Влюбленная парочка приостановилась перед хорошо обустроенной детской площадкой, где вовсю шумно резвилась детвора. Малышей занимал вертлявый ежик, каким-то чудным образом забравшийся в песочницу. Открывшееся перед ними забавное зрелище неожиданно подвигло молодых людей на детские воспоминания. Аня мимоходом вспомнила, как у нее когда-то обитали две забавные крыски. Одна беленькая, Алиска, — спокойная, милая, в волнистой белой шубке, шелковой на ощупь. И Аська. Эта такая игривая была, шустрая, гоняла даже их кота Левку, который на поверку оказался трусом. А когда те поумирали — а живут они недолго, — Анюта долго их оплакивала.

У Виктора, оказывается, тоже был маленький любимец — правда, хомячок, Гоша! Потешный до невозможности, суетливый щекастый обжора. До сих пор парень с улыбкой вспоминает эту смешную рожицу со щечками-шарами, набитыми едой, а его домик-клетка и по сей день валяется где-то у них в кладовке.

И тут Витек имел неосторожность ляпнуть, что хомяк, конечно же, умней и ласковей какой-то там крысы. И уж, конечно, намного симпатичней!

Анюта ну никак не могла согласиться с этим! И началось… Сначала они долго, горячо спорили: девушка доказывала, что от ее давнишних питомцев, между прочим, шла хорошая энергетика и что эти длиннохвостые зверюшки очень сообразительные, ласковые и дружелюбные…

В конце концов они поссорились. Прощаясь, Виктор даже не поцеловал девушку!..

По возвращении Африканца с танцулек парень ожидал, что тот сам догадается рассказать про девчонку: была ли она на танцах или тоже не пришла. Но старик повел себя странно: болтливый порой не в меру, теперь отмахнулся, что, мол, слишком устал и хочет спать. Отплясывал, что ли, до упаду весь вечер, недоумевал сокамерник. «Не его стезя, видите ли… — еще раз вспомнил Витек слова деда про танцы, — вот же брехун!»

А уже на утро осознал, что долго так не выдержит. Да и корил себя за нелепую ссору.

 

И снова танцы!

В столовой видел ее мельком, издалека: девушка явно избегала встречи. Надежда у Виктора оставалась только на вечер.

Народу на танцах было предостаточно. Благодаря последнему заезду прибавилось молодежи; музыка гремела вовсю, раззадоривая собравшихся; иные возрастные пары отплясывали нарочито комично, дурачились, забавляя зрителей. Было весело.

Сердце под стильной черной футболкой с потешным принтом на груди — сам Микки Маус во всей красе — колотилось в бешеном темпе. Футболку настоял надеть Африканец: сказал, она очень Витюхе к лицу! И с легкой усмешкой покровительственно похлопал подопечного по плечу: ничего, мол, не боись, все будет окей. «Специалист по женскому вопросу, е-мое, старый ловелас…»

Виктор с волнением окинул взглядом площадку и сразу увидел ту, ради которой приперся на эти дурацкие танцы. Топчась в сторонке в компании старших подруг, девушка резко выделялась своей стройной фигуркой, на этот раз подчеркнутой легким воздушным платьем с широкой до колен юбкой и заплетенной по старинке, без всякой вычурности, длинной русой косой, ниспадавшей на грудь. Эта коса просто сводила с ума бедного парня! И наш кавалер вдруг замялся, со стыдом сознавая, что попросту дрейфит.

А пока раздумывал, его самозваный покровитель в темпе подлетел к Анюте — «о, шустряк!» — и, учтиво поклонившись, пригласил ее на танец. Витек аж поперхнулся от изумления! И снова вспомнились лживые слова приятеля про «не его стезю».

Танцевал старик на удивление легко, не в пример даже молодым парам, будто всю жизнь только этим и занимался. Позже он пояснит Виктору, что это его жена в молодости научила.

Когда музыка умолкла и дед, сияющий как олимпийский факел, вернулся к подопечному, Витек лишь усилием воли смог подавить в себе непонятно откуда вылезшую злость. И обрадовался, когда к нему неожиданно подлетел уже «принявший на грудь» развеселый мужичок, их сосед по номеру, и затеял рассказывать потешные анекдоты, чем невольно отвлек нашего героя от всяческих нехороших мыслей. Они вместе поржали, и Виктор обернулся к Африканычу. Но деда рядом не оказалось. «Где же этот несносный старик?» — закрутил головой Витек и… тут он его и увидел. Витюнино сердце ухнуло куда-то к ногам. Вот же бабник!

Тот уже вовсю кружился в вальсе с Витькиной девушкой! Да еще так упоительно красиво! Потому что народ, стоящий по периметру танцплощадки и наблюдавший за кружащимися парами, не сводил с них удивленных, восторженных глаз.

Возмущению Виктора не было предела. В нем яростно кипела злость! Булькала даже! Этот старый волокита как нарочно все время опережал его! И весь так и светился от радости и гордости, что отплясывает с этой юной красотулей. Самому пригласить ее наш Витян так и не решился. А когда в завершении танцевального вечера объявили «дамское» танго, девушка уверенной походкой направилась в их сторону. Витюхино сердечко радостно затрепетало, он весь подобрался, распрямил спину, как когда-то в армии на параде… Да только девчонка позвала на танец этого… этого… тощего Кощея! И даже не взглянула на Витька!

Парню сделалось совсем хреново! Ревность, давно позабытое им чувство, захлестнула с головой! «Ну, Африканец засушенный, ну, погоди у меня! Разберусь я с тобой, дай домой вернемся…» Из яростно вспыхнувших глаз Витька в сторону Африканца понеслись огненные стрелы — хорошо хоть не настоящие, а то давно бы лежать Африканычу с пронзенным сердцем.

«О, о! Заплясал, завертелся! Обольститель чертов… друг называется… Он еще и бедрами вертит!!»

Витек с трудом сдерживался, чтоб не подбежать к любвеобильному соседу и не врезать ему как следует.

«А вырядился-то как! Пиджачок, галстучек, ботиночки блестят… А мне пел: да ты не парься, иди в джинсах и в футболке — в этой, как его, с дурацким пупсиком на груди! Предатель. Она в мою сторону даже не взглянула ни разу!..

Нет, вы только посмотрите, этот сморчок засушенный ей еще и ручку целует!»

 

Шумная толпа санаторцев хлынула по номерам. Мужчины из 309-го, молча, не глядя друг на друга, семенили по центральной дорожке, освещаемой многочисленными фонарями. Африканыч весь так и сиял, Виктор же, напротив, был мрачнее тучи.

«Пропади он пропадом, этот санаторий! Чтоб я еще… когда-нибудь!.. Африканцев разных тут понаехало… а нормальным людям и деться некуда!»

— Так ты невесту мне нашел… или себе?! — наконец, прервав молчание, зло, с ехидством вымолвил Витек, лишь только они переступили порог своего жилища. И про себя добавил: «Пень старый».

— Тебе, кому ж еще.

— А зачем же ты танцуешь с моей женщиной, а?! Да еще три раза! И вчера, небось, тоже обольщал, когда меня не было!

— Так ты ж сам плакался вчера, что поругались, и ты вроде, это… знать ее больше не желаешь! — состроив недоуменное лицо, ответил дед.

— Не переворачивай! Я говорил, что жениться не готов, ну пока, во всяком случае. Старый маразматик!

— Так, может, я сам… эта… женюсь!

Старик вовремя успел пригнуться, и подушка с рожицами жирных поросят на наволочке, летящая в него, угодила в шкаф.

— Ну, я ж не виноват, что симпатичней, — не без кокетства добавил дед. — Вот Анька меня и приглашает…

— А вот я возьму и расскажу ей, как ты на работе коллегам непристойную, срамную вещь демонстрировал, пусть подумает над твоим моральным обликом! — вскричал сокамерник со злорадными нотками в голосе.

— Чего-о?.. Що ты брэшэш!

— А-а, сам проболтался! Как тебе, когда отдыхал в Германии по турпутевке от завода, подарили ручку с золотым пером! И на ней красовалась девица в купальнике.

— Ну и что тут такого?! — поднимая Витькину подушку с пола, хмыкнул дед.

— А перевернешь ручку вверх ногами — упс! а та уже голая! Причем совсем! А ты всему цеху показывал, пошляк!

— Она тебе не поверит, — наглый старикашка демонстративно закинул в рот лежащий на тумбочке кусок недоеденного Витюшкиного пирожного и смачно заплямкал.

— А еще я тогда расскажу, как вы на Неметчине Родину опозорили! Вот!

— Интересно, это когда ж?..

— Сам рассказывал! Когда вы там на оперу ходили, в Амстердаме.

— И что?.. — насторожился Африканыч и смахнул крошки пирожного с губ.

— А то! Вы после первого звонка отпросились у дам своих ненадолго в туалет, покурить, — и сгинули! Уже спектакль начинается, а вас все нет и нет. А в стоимость тех театральных билетов входил и буфет: ну, винцо там, кофе, закусочка. Бабы кинулись вас искать: в туалет, в буфет, все фойе обежали. Потом другой буфетик, маленький, в подвальчике обнаружили, заглянули — а вот и вы, родимые! Уже и лыка не вяжете! Как, ты мне говорил, вас тогда ваши дамы обозвали, а?.. «Поганцы бесстыжие, изверги, кавалеры вшивые!» А, и еще: «оперники сопливые…»

— Не докажешь! Скажу: брэшэш! И оперу выдумал, нету в Амстердаме никаких опер!

— А вот дудки, я запомнил: «Гибаута» называлась!

 

День следующий

До самого обеда они не разговаривали, и каждый демонстративно изображал из себя обиженного. Один, завершив процедуры и вернувшись в номер, развалился на постели с книжкой из санаторской библиотеки, другой сосредоточенно «сидел в телефоне». Но на обед отправились вместе — просто одновременно собрались, да и дуться друг на друга устали.

Столовую санаторцы посещали в две смены. Сейчас одни, уже с приятной тяжестью в животе, неспешно прогуливались по уютным тенистым аллеям, опоясанным с обеих сторон пышными цветниками и кустарниками; другие, вместе с нашими друзьями, только держали путь к столовскому корпусу.

Неожиданно послышался отдаленный собачий лай — кажется, со стороны парадных ворот. Надо сказать, санаторские собаки чувствовали себя здесь если и не хозяевами, то уж наверняка равноправными членами санаторского сообщества. Иная псина могла преспокойно разлечься прямо посреди дорожки, всем своим видом как бы заявляя проходящему люду: «Обойдете, не рассыплетесь». И в то же время песий народец здесь не зарывался, не бузил, в отличие от их городских соплеменников. Виктор, к примеру, дома не единожды был свидетелем, как какая-нибудь шавка со страшным лаем кидалась на каждую проезжающую мимо машину, а иная могла нагло, беспричинно оббрехать безобидного пешехода.

Африканыч, который недолюбливал собачью породу — по его словам, за их чрезмерную агрессивность, — толкнул приятеля, показывая рукой на дальний газон, на котором неуклюже кувыркались, игриво потявкивая, два очаровательных щенка-подростка. Весьма упитанные, с короткими кривыми ножками и потешными мордочками, они играли в догонялки, смешно повизгивая. Наверное, их родители еще не успели ознакомить своих дорогих отпрысков с собачьими правилами поведения в культурном заведении, каковым, без всякого сомнения, являлся их родной санаторий. Щенята оказались такие забавные, что нельзя было не умилиться, и Виктор с некоторым удивлением отметил, что старик тоже расплылся в улыбке, а не изображал ироничную ухмылку, коей обыкновенно сопровождал встретившихся на пути собак.

Меж тем лай вдалеке не умолкал, а становился все громче, внося дисгармонию в привычно-тихую и спокойную санаторскую жизнь. Наконец из-за густой кроны деревьев вдоль боковой аллеи показалась старенькая уборочная машина с беспрерывно чихающим мотором, которая соскребала на своем пути редкий мусор вместе с нападавшими листьями. Рядом, высоко задрав голову в сторону водительской кабины, неслась дворняга и с возмущением истошно гавкала. Трактор устало пыхтел дымком. В воздухе запахло гарью. Псина так отчаянно тявкала, не сводя гневных глаз с водителя, что казалось, чего-то упорно требовала от него. Пожилой водитель с короткой и наполовину седой бородкой и такими же усами периодически поворачивался к открытому боковому окну и потихоньку рассерженно цедил сквозь зубы: «Брысь!.. брысь, зараза!» Только это не помогало.

Весь гуляющий поблизости народ с любопытством наблюдал за происходящим. Разговоры прекратились: да и какой в них толк, все равно друг друга не слышно. Меж тем тракторчик кашлял и чадил, хотя свою работу проделывал исправно. В конце концов, нервы у мужика не выдерживают: высунувшись по грудь из кабины, он культурно и даже вполне интеллигентно — дабы не травмировать нежный слух отдыхающих, — но выразительно и от души, на человеческом языке негромко кидает псу:

— И-ди от-сю-да!

Но противная псина продолжала бежать за машиной, не переставая заполошно лаять. Тогда водила, уже не имея сил терпеть, громко, со злостью — к черту интеллигентность! — орет: «Ид-ди отсюда, заррраза! Недовольство она выказывает, дрянь хвостатая! И без тебя знаю, что движок хреновый!..»

— Вот, видал?! — только и сказал Африканыч, презрительно скривившись и с укоризной кивнув головой в сторону пса. — А ты говорил…

— Да ничего я не говорил — не любишь их, ну и не надо. Мне-то что, — пожал плечами Витян. — Только псина-то права… — поразмыслив, рассудительно добавил он.

Ну, а санаторцам такое представление — только на потеху.

 

Чаевничать Виктор любил, но столовский чай — без запаха и цвета — его не устраивал. Отдохнув после обеда в номере, отправился в санаторский магазинчик прикупить хорошего чаю и к нему чего-нибудь вкусненького, ну и пивка, само собой, — слава те господи, диета закончилась. Уже на подходе к магазину заметил знакомую тощую фигуру, озабоченно склонившуюся над цветущим кустом гортензии и что-то там поправлявшую руками. «Ты смотри… он у нас еще и флорист или, как их там, — фитодизайнер!» — с сарказмом буркнул Витек. Но подойдя поближе, с удивлением обнаружил сидевшую возле куста дворняжку. «Батюшки, да он ее кормит!»

— Африканыч! — лукаво сощурив глаза, окликнул деда сокамерник. — Это как же понимать! Ты у нас собачий ненавистник, если выразиться цивилизованно — псинофоб! И незнакомого пса подкармливаешь?!..

Старик от неожиданности резко обернулся, и в его выцветших глазах мелькнула растерянность. Но он быстро взял себя в руки и с горячностью принялся объяснять:

— Представляешь, выхожу из магазина, а напротив, через дорожку, сучка сидит и на меня ну прямо так жа-алостливо смотрит!.. Ну прям в глаза! И мне прям говорит: «Я такая голодная!»

— Угу, вот так тебе и заявила…

— Ну, не сама… а глазищи ее сказали… не придирайся! Пришлось вернуться и взять парочку пирожков с мясом.

Дворняга между тем, не обращая на друзей ни малейшего внимания, уже принялась за второй пирожок, громко и с аппетитом чавкая.

— Вот на хрена мне эти переживания, а?!. Нет, ты скажи, Витюха?!.

Витюха лишь многозначительно крякнул.

 

Ближе к вечеру, сидя у открытого балкона и любуясь сверху на дивный лес, подступавший вплотную к санаторию, Витек, закинув ногу на ногу, с наслаждением потягивал пивко, время от времени кидая взгляд на экран телевизора. Мысли его были о приятном. Главное — они с Анюточкой помирились. Он разыскал ее в бассейне, который девушка иногда посещала после обеда, и чистосердечно повинился. И теперь чувствовал себя самым счастливым человеком на свете!

В дверь постучали. Вошла небольшого росточка хрупкая девчушка с листком в руках и тоненьким, прямо-таки детским голоском пропищала: «Здравствуйте. Пшенка есть?..»

Виктор растерянно кинул взгляд на пластиковую пиалу на столе, в которой громоздились принесенные еще со вчерашнего ужина груши и не съеденные сегодня за обедом апельсины — фрукты со столовой они обычно забирали с собой, — и на пустое, стоящее рядом блюдце.

— Да нет… — промямлил он недоуменно, — а что?.. должна быть?.. — Он ничего не понимал и вопросительно смотрел на вошедшую.

— Не, вы Пшенка? Значит, это сосед ваш. Передайте, пожалуйста, что ему на кардиограмму нужно, на первый этаж.

Когда до Витька, наконец, дошло, что это фа-ми-ли-я, он буквально закатился от смеха. «Мало Африканыча, так он еще и Пшенка!» — хохоча и утирая слезы, повторял Виктор.

Девчонка, осознав свою оплошность и слегка сконфузившись, тоже рассмеялась.

 

День энный

— Вить… Витюха, у тебя ручка есть? — примостившись у стола, старик разложил перед собой тетрадь, открыл чистую страницу и теперь вопросительно смотрел на приятеля.

— Тебе зачем, Африканыч? На меня заяву писать собрался? В Следственный комитет?

— Шутки у тебя дурацкие, сын мой. Хочу письмо жене написать. Неизвестно, сколько еще проторчит у дочери — роды у той были тяжелые, все никак не оклемается.

— Ну ты даешь, бать! А что, просто позвонить нельзя?

— Почему нельзя — можно… — Африканыч достал из кармана мобильник и, задумчиво повертев в руке, возложил на тетрадь. — Да только по нему не скажешь всего того, что в письме выразить можно. Ничего вы, молодежь, не смыслите… — И старик глубоко вздохнул.

Виктор лишь хмыкнул, протягивая шариковую ручку соседу.

— В любви будешь признаваться, что ли?

— А хоть бы и в любви… Завидуешь?

— Ну ты, Африканыч, и юморист. Видал я твою «любовь»: вон на танцах как за бабами увиваешься.

— Не увиваюсь, как вы изволите выразиться, а весело кружусь в танце, — усмехнулся дед. Но неожиданно глубоко, прерывисто и шумно вдохнул и… чихнул! Да так, что аж штора оконная заколыхалась! — Вот видишь, сын мой, правду говорю! — отдышавшись, добавил он.

В ответ Витюха саркастически ухмыльнулся, вышел на лоджию, забрал с веревки высохшие полотенце и плавки, кинул их на кровать и полез в тумбочку за сигаретами.

— Кстати, спасибо, напомнил про смартфон: старому дружбану звякнуть надо, у него с ремонтом квартиры проблемы были, а я помог ему кое в чем, надо бы узнать, как там у них дела, — пояснил дед. — А где телефон?..

— Ты ж его пять минут назад в руках держал, когда я к тебе подходил.

— Да нету его, смотри. Ты и взял, когда мне ручку принес — вот она, на столе лежит.

Витек подошел к столу: раскрытая тетрадь Африканыча, Витькина старая походная ручка с обгрызенным концом, ключ на брелке от их номера, потрепанная библиотечная книжка и обертка от любимых дедовых конфет «Воронежские» — и все… Неужто и вправду прихватил дедов смартфон? И сокамерник выглянул на лоджию и внимательно окинул ее взглядом — нету!

— Африканыч! Не морочь мне голову! Небось, в тумбочку сунул. — На секунду дед замер, а потом демонстративно, с ожесточением дернул на себя ящик прикроватной тумбочки: «Дывысь! Бачиш, нэмае!» Витек тут же подумал с насмешкой: раз приятель перешел на родной хохлятский, значит, крайне взволнован.

— Фу ты! Домовенок, что ль, у нас с тобой завелся, — и Виктор в растерянности опустился на дедову кровать. И как пронзило его! — Дед, слушай, под столом глянь-ка, где штора свисает! Точно там.

Африканыч подошел к стоящему у окна столу, оперся рукой о край столешницы, собираясь заглянуть под стол. Но не успел. Громоподобный чих взрывной волной разлетелся по комнате и врезался в уши!

Витюха аж содрогнулся. Только теперь взгляд его был устремлен не на дружка, который с выпученными от сотрясения мозгов глазами утирал ладошкой вылетевшие без дозволения хозяина сопли, а на те-ле-фон! Который каким-то волшебным, чудодейственным образом неожиданно объявился на столе под приоткрывшимся от «африканского» ветра листком старой дедовой тетрадки. А вот шариковая ручка Витька и фантик от конфеты отчего-то оказались на полу.

Витюша аж выругался.

— Вот же сволота! В смысле — мобильник. А тебе, Африканыч, в цирке бы работать, фокусником! Цены бы не было. Или в театре. Ты в театре-то хоть раз был?

— Обижаешь.

— Только Амстердамский мне не втирай, уж не позорься.

— Что сразу Амстердамский! Я и в нашем был, в Театре оперы и балета, — радостно сжимая в ладони отыскавшийся смартфон, с гордостью заявил дед. — Помню, раз супруга затащила меня на балет… Да я ж не против, я ради любимой женщины и не на такое могу пойти! Только это был как раз завершающий день чемпионата мира по футболу! Ух, как обидно, блин! Ну, пошел… Так я там смартфончик тихонько из кармана достал и… Ну я ж никому не мешал! Так благоверная запинала вконец! А чего она, я ж звук-то отключил… Конечно, даже не внял про что спектакль, — продолжал дед. — Время быстро пролетело, зрители встают, с восторгом аплодируют; я ненароком кинул взгляд в оркестровую яму — а там тако-ое!.. Мы ж в первом ряду партера сидели. Мужики-оркестранты побросали свои тромбоны, кларнеты, литавры… как там еще они называются… друг друга за рукава дергают, ну, в надежде, что кто-то из товарищей в курсе. Голоса взволнованные слышу из ямы: «Кто чемпион? Кто чемпион?!..» А кто ж им скажет, спрашивается?!. Телевизора ж у них там нету! Ну, я и не выдержал, жалко ребят стало, — поднялся, дурень, да как заору во всю глотку: «Я знаю! — — И в грудь себя кулаком стучу, будто я и есть чемпион. — Французы выиграли…» Не помнишь, кстати, матч этот, Витюх? Они тогда с хорватами в финал вышли. И обыграли тех со счетом 4:2!.. Потом от женушки знатных люлей дома получил, это уж само собой.

 

Витюшины думы

Отчего-то сегодня весь день мысли колобродили вокруг этой брехливой африканской персоны. Африканыч как весьма недурной актер держал себя с Витьком то как закадычный друг, то как заботливый папаша с непутевым сынком. Витек не уставал удивляться этому превращению. Воистину, его смело можно было выпускать на театральную сцену! А приврать любил — медом не корми.

«Да я любую девку здесь закадрю, если захочу!» — «Закадри», — парировал Витян. — «И закадрю».

Хвастался — а скорей всего, заливал, — как он на заводе в передовиках ходил, как начальство его уважало, сколько рацпредложений подал за свою трудовую деятельность. На Доске почета висел. Болтун… То он спит погано. Повидали мы уже, как он погано спит! То он собачью породу, видите ли, не жалует, прям не любит — ага, не любит. Своими глазами лицезрел, как он их не любит… Вот ни в чем верить ему нельзя!

А танцы — «не его стезя»! Поди ж ты… И слово-то какое знает: СТЕЗЯ! То-то ни одного раза не пропустил эту «стезю», даже без Виктора ходил! И при этом наряжался, как жених!..

Зато со стариком весело и как-то… безмятежно, что ли. И заботливый — это у него не отнять, — правда, зачастую не в меру. Порой и впрямь как отец родной.

«А-а, ладно… — вздохнул про себя Витек. — Мне ж от его вранья ни холодно, ни жарко. Пусть себе врет, сколько влезет…»

 

Очередной день

До отъезда оставалось совсем ничего. По правде, и домой хотелось уже, и отчего-то грусть накатывала. Он гнал от себя эти мысли, но они все равно навязчиво лезли в башку: как же теперь без Африканыча?.. Привязался к старику по-серьезному. Родного отца он помнил плохо, тот оставил их с матерью, когда Витюше было девять годочков. Мама-то у него замечательная, да вот отцовского внимания ему, конечно, недоставало. А тут…

И Анютка его вечером на танцах так и не появилась: может, случилось чего? И он уже не находил себе места. А ведь Виктор собрался ей предложение руки и сердца сделать!.. И утром на завтраке ее не было. Правда, Африканыч, задействовав весь свой самобытный актерский талант, как прирожденный психолог сумел-таки успокоить сынка: уж к обеду-то девчонка явится, куда она денется. Мол, успеешь еще открыть ей свое сердце! А себе под нос сердито пробурчал: «А взять у девчонки номерок телефона ума у него не хватило! Тюфяк…»

— Ну, а ежели девочка вдруг приболела, у баб, что с ней за столом сидят, все и выведаем.

Говоря, дед был так убедителен и искренне оптимистичен, что Витюша немного успокоился.

 

Витек свернул на узенькую, еле заметную лесную тропку, сплошь заросшую травой, и оказался в самой что ни на есть чаще. Сразу стало сумрачно: высокие, пышные кроны деревьев, переплетаясь, заслоняли небо и солнце. Зато хорошо думалось…

А когда он спохватился, понял, что опаздывает.

Вообще-то массаж ему не назначали, но за умеренную плату он сумел договориться с массажистом, у которого как раз случилось окошко в расписании приема пациентов. Массажист был классный, и пропускать процедуру ну никак не хотелось.

Пробегая мимо фонтана с глиняными дельфинчиками, увидал издали знакомый силуэт. Африканец! Собственной персоной.

Старик стоял у бордюра недалеко от высаженной прямо в горшке роскошной пальмы и весь светился, как вспыхнувший фейерверк. Потому что раз за разом сладострастно приобнимал незнакомую, одетую не по погоде тетку — во всяком случае, среди уже примелькавшихся санаторских женщин Витек ее не встречал. То была полноватая невысокая шатенка с красиво закрученным высоко, на самой макушке — по сегодняшней моде, — толстым пучком волос. Выглядела она значительно моложе Витькиного приятеля. В промежутках между обнимашками он возбужденно, весело гутарил, как любил выражаться сам дед.

От изумления Витян в буквальном смысле слова остолбенел: во, кобель блудливый!.. Он еще про семейные ценности в уши пел! Фарисей… Ты погляди, этот похотливец ее еще и в щеку чмокнул!..

Про массаж Виктор уже забыл.

«Ах ты лицемер старый! — жену он любит… Супруга в Ростове с внучатами возится который месяц, а он тут с молоденькими флиртует, причем без зазрения совести! И на танцах своим худосочным бампером перед ними трясет!»

Воспоминание о танцах еще пуще разозлило его.

Чужих баб тискает! на глазах у всех! ханжа! фарисей!.. И как там еще…

И Витюша, буквально закипая от возмущения, быстрым шагом направился в сторону ловеласа.

Ожидал, что, как и в предыдущих случаях, этот брехун поначалу оторопеет и примется растерянно мямлить всяческие оправдания. Посмотрим, как он теперь вывернется, тот, кто лживо заверял в преданности любимой женушке.

Но нет! Старикан на удивление искренне обрадовался своему юному другу, схватил его за руку и торжественно представил стоящую перед ним даму:

— Моя Танюша, супружница. Вот, приехала… — Африканыч вновь нежно приобнял женщину, которая сдержанно улыбнулась и добрыми глазами посмотрела на парня. — Представляешь, целых два месяца с внучкой, крохой этой, нянькалась — дочка-то приболела, — ну, я тебе говорил уже, а тут вторая бабушка взяла и приехала, так что — вот… — Африканыч сиял. — Говорю, поживи здесь с нами хоть пару дней, отдохни, а с администрацией я договорюсь. Заодно танцевать тебя подучит… — Он лукаво подмигнул Витьку. — Она знаешь как умеет!

Сказать, что Виктор был ошарашен, — значит, ничего не сказать. В голове путалось. Он знавал людей на первый взгляд милых, со всех сторон вроде бы достойных, да только когда касалось дела, они либо тихо уходили в тень, либо совершали поступки, вступавшие в противоречие с их правильными, выставленными напоказ убеждениями. А тут… Вот тебе и брехун, бабник и фарисей…

— Ви-ить!! В третий раз спрашиваю: пойдешь с нами в беседку?! Танюша чего-то вкусненького нам привезла. Или у тебя массаж? Так мы подождем.

Виктор очнулся, смутился:

— Да-да, массаж, вы не ждите… Мне еще надо будет кое-куда забежать после… — И заторопился, растерянно переминая в руках целлофановый пакет с простынкой и полотенцем.

— Мы подождем, Витя!.. — крикнула ему вслед женщина, и выглянувшее из-за облачка солнце озарило ее улыбку. Голос показался ему красивым, мягким. И Витек вдруг почувствовал, что завидует. Самым натуральным образом завидует старику: что у того вдруг оказалась такая милая жена — значит, когда-то повезло, что встретилась хорошая девушка; что у них есть дочь, внучки, которых они любят; что, несмотря на возраст и уйму прожитых лет, они не разучились радоваться друг другу.

 

На обед любимая тоже не пришла. Увидев враз посеревшее лицо Виктора, Африканыч сам вызвался подойти к ее столику.

Выяснил, что у матери девушки накануне случился инсульт, и Анна рано утром, вызвав такси, спешно умчалась домой. Телефон, записки не оставила — не до того ей было.

— Да не переживай ты так, сынок, — утешал Витька батя, — не переживай! Я ж говорил тебе, что у нее есть твой номер! Откуда? Ну, я дал… вместе со своим… на всякий случай! Да не вру я!.. Ну, водится за мной, могу прибрехать иногда, но — редко!

— Ага, редко, сказки рассказывай…

— А сейчас не вру, Господом Богом клянусь! — И Африканыч так артистично и красиво перекрестился, что подопечный не удержался от улыбки.

 

* * *

 

Вот Витек и дома.

Африканыч вскоре позвонил ему, заботливо поинтересовался, как у того дела, звал к себе на посиделки, соблазнял пирогами, которые «обалденно» печет его Танюша, и заодно обещал тщательно вымыть Витькину машину. Осторожно поинтересовался о девушке. «Нет, не звонила…» — чужим до неузнаваемости голосом ответил Витюша, и дед деликатно увел разговор в сторону.

 

* * *

 

В дверь позвонили. Виктор отложил ноутбук, поднялся с дивана и, никак не попадая ногой в тапок, босиком засеменил в прихожую.

Дверь распахнулась, и перед удивленным взором хозяина предстал… сам Африканыч! Батя. Собственной персоной! Весь сияющий, с иголочки одетый, ну и, разумеется, при своем невообразимо эффектном амстердамском галстуке.

— Здрасте! — громко и торжественно провозгласил этот чертовски элегантный с ног до головы гость. — Невесту заказывали?!.. — И гость, вскинув подбородок и величаво повертев головой, картинным жестом поправил свой брендовый галстук. — Получите и распишитесь…

А за спиной старика застенчиво переминалась с ноги на ногу… Анютка. На ее растерянном лице — робкая улыбка, а в сомкнутых лодочкой ладонях возмущенно ерзало, недовольно кряхтело, а то и страдальчески охало некое шерстистое, с малюсенькими розовыми лапками презагадочное существо.

— Гошка! — радостно вырвалось у хозяина, и он, споткнувшись о порожек и задев плечом стоящего с блаженной улыбкой Африканыча, устремился к девушке.

 

---

Людмила Ивановна Володина родилась в Воронеже. Окончила авиационный факультет Воронежского политехнического института. Работала на оборонных предприятиях города. Публиковалась в журналах «Воронеж», «Веста», «Москва», «Подъём». Автор нескольких книг прозы, в том числе «Когда жизнь — анекдот», «Страшная месть». Живет в Воронеже.