Месть красавицы Амар

ПРЕДИСЛОВИЕ

 

На побережье Байкала проживают народы разных национальностей. Русские, буряты, татары и прочие народности с давних времен дружески относятся друг к другу. Все в округе знают много бурятских легенд, которые передаются из уст в уста, потому что на берегах озера Байкал буряты живут с незапамятных времен, а советское государство в свое время основало Республику Бурятия.

Жизнь на берегу Байкала бурлила: работали предприятия по добыче рыбы, леспромхозы, активно шла добыча золота и полезных ископаемых. Всесоюзная строй­ка БАМ коснулась людей всего побережья, привела к мощному расцвету побережной зоны.

Но в 1989 году правительство учредило «Забайкальский национальный парк», в который вошли два заповедника — «Баргузинский» и «Фролихинский», а в 1999 го­ду уже без Советов вышел закон «Об охране озера Байкал», и в зоне до 100 км от берега озера запретили практически любую деятельность. Коренные жители в поселках, деревушках и селеньях общей численностью около 140 тысяч человек лишились всего самого важного: работы, промысла, сбора дикоросов. Даже похороны должны быть теперь за 100 км от дома. Что самое грустное, взамен ничего не предложили, словом, выживайте, как кто может!

Случилось еще и так, что по совету ученых на наши острова Голый, Лохматый, Бакланий завезли птицу баклан, которая за 25 лет сильно расплодилась. Миллионы черных птиц пожирают всю рыбу в округе. В воды озера и рек баклан ныряет на пять метров в глубину. Бакланий помет уничтожает траву, острова стали голыми. Много жалоб и писем направлено в разные инстанции, даже в Академию наук, но там, видимо, честь мундира дороже: меры не принимаются.

Этой повестью мне хочется привлечь внимание общества к этим проблемам. Байкал охранять обязательно надо, и регулировать численность бакланов необходимо. Да и людей теперь надо защитить: дать им работу, здравоохранение, предоставить возможность старикам лежать на родных кладбищах…

Главный герой этой повести не вымышленный персонаж. Действительно, еще в старину в этих краях было немало случаев, когда на людей — в основном, нерповщиков и рыбаков, много времени проводивших на просторах Байкала, — находило странное помрачение. Им казалось, что иногда из нашего моря вылетают по ночам светящиеся шары, глубина светится, а местные береговые жители видели, как мерцающие огнями тарелки залетают, не снижая скорости, в Байкал… Что это? Ответа нет!

 

И воздастся каждому по делам его.

Матф. 16:27

возвращаюсь каждый раз домой, к берегам, где прошли мои годы детства и юности. Конечно, это уже далеко во времени, но сердце мое там — на берегу Байкала. Почти до восемнадцати лет жил я в Усть-Баргузине. Вот уже сорок лет я не живу дома: армия, учеба, дипломное распределение после учебы… Обстоятельства сложились так, что мне пришлось проживать в других городах нашей России. Сил моих хватало находиться вдалеке от дома родителей, родственников, нашего Байкала — до отпуска. Какими бы ни были заманчивыми путевки в дома отдыха, позже — в невиданные страны, я ехал домой, на родину. Моя душа тосковала без родных берегов, без отчего дома. Каждый раз, подъезжая к родному поселку, я слушал, как от волнения билось мое сердце. Ком подкатывал к горлу, а глаза были готовы пустить слезу… «Отчего?» — спрашивал я себя и не мог найти объяснения. «Скучал!» — объяснял я себе: разлука тянулась как тяжелая болезнь, которую каждый раз приходилось излечивать поездками домой. Но это хроническое страдание — ностальгия по родине.

Приехав домой и отдохнув после долгой дороги, я шел на берег реки Баргузин к парому. Здесь было самое оживленное место всей округи. Сюда спешат машины и люди, чтобы до наступления ночи переправиться на другой берег. Река Баргузин рассекает Баргузинский тракт. Дорога вьется асфальтовой лентой, соединяя деревни и поселки в Баргузинской долине.

Здесь у парома столько было событий! Отсюда уходили на фронт мои дяди, здесь семьи прощались навсегда с сыновьями. Проводы в Советскую Армию в наше время тоже происходили здесь же. Автозак с осужденными перед дальней дорогой останавливался тоже тут. Отсюда мы пацанами переправлялись на пароме на ту сторону реки на озеро Бармашово купаться или рыбачить.

Тихо плещется вода… Маленькие волны, гонимые с Байкала ветром, ударяются о сваи паромного пирса. Звук их сливается в неумолкаемый говор живого организма реки. Голубая лента ее жива, она дышит своей особой сыростью, холодком, всплеском волн и плавящейся рыбой. Вот так из века в век несет река Баргузин свои воды Байкалу…

Здесь, в самом устье, река медленная и спокойная, как будто торжественно входит в парадную дверь к царю-батюшке Байкалу. Ее встречают в Лопатках волны. Лопатками называют горловину, место, где воды реки встречаются с озерной водой. Здесь волны большие, крутые, морские, что отправляет ей навстречу батюшка Байкал. «Здравствуй, дочь моя!» — говорит он ей и обнимает свое дитя. А ветер и рад: закружит на волне белую пену, танцуют волны, своими вершинами поднимаются все выше, оглашая округу всплеском. Это надо видеть и помнить. Воды реки светлеют от царского приема отца Байкала, растворяются в его огромных владеньях.

Сегодня ветрено. Ветер два дня не унимался. Гнал с Байкала вдоль реки волны-беляки, нагло поднимал подолы у девушек, которые на причале дожидались парома с той стороны. Срывал головные уборы у мужиков, показывая свою силу, внезапность, хулиганя. Маленький кораблик на той стороне стал отделяться от парома, он натянул трос; забурлил белым гейзером, поднимая снопом воды под своей маленькой кормой — паром тронулся. Вот наконец он возвращается. Осталось людям еще немного постоять на озорном ветру.

Маленький кораблик уже близко. На носу у него закреплена автомобильная покрышка, по бортам — деревянный брус, на носу написано большими буквами «Ямал». И вправду он маленький… Когда-то он был покрашен в сиреневый цвет, но теперь весь верх его стал черным от копоти солярки. Маленькая мачта с зеленым стеклом фонаря и с красным вымпелом, тоже закоптилась. Вот рабочая лошадка: все трудится и трудится кораблик!

Опытный рулевой-моторист Борис Минеевич Вульфович мягко, бортом, подводит паром к пирсу, где двое паромных матросов набрасывают швартовы (канат) на «быков», травят и тормозят пробег парома. Кораблик сбоку подталкивает паром носом вплотную к пирсу, ювелирно ставит точку в процедуре причаливания. Звучит сирена. Паром причален и закреплен, можно автомобилям и людям сходить на берег.

Вместимость парома — восемь грузовых машин, а легковых еще больше. Пассажиров никто не считает. Покупай билет за 5 копеек и катайся!

Для защиты от ветра для людей на пароме есть железный крытый салон, где закреплены деревянные клубные кресла. Как там удобно и тепло, когда ты спасаешься от ветра, я помню… На втором этаже — паромная рубка. Туда путь открыт только избранным. Спасибо тете Гуте и ее мужу дяде Ване Башарову, которые во времена моего детства работали на пароме, их уже давно нет. Царствие им Небесное, хорошие люди были, при них мы в рубке катались на пароме бесплатно.

С левой стороны причала в пятидесяти метрах — пирсы для кораблей и лодок. С правой стороны тоже пирсы и причалы, есть даже заправочная станция. Наш левый берег — весь промышленный до того самого места, где в реку Баргузин впадает небольшая, но быстрая речушка Шанталык.

А на той стороне реки все зелено. Болотистый правый берег утопает в травах, камышах до самого далекого темно-синего леса. Повсюду блестят, отражая лучи солнца, маленькие лужицы-озерки. Дикие утки большими стаями то поднимаются, то опускаются на эти озера, чуть не сбивая в полете чаек и кайр, свистят своими крыльями; пугают задремавших цапель, неподвижно стоящих на одной ноге и караулящих в озерной воде добычу. А высоко-высоко в синем небе почти у самых перистых облаков парят орлы. Черные бесстрашные птицы зорко наблюдают с высоты, высматривая свои жертвы.

За лесом нет горизонта, в синей дымке уходящих вдаль хребтов с белыми шапками на вершинах видны гольцы — высокие горы, скалы, покрытые стлаником, у подножья их — кедрач. Горы каменной стеной тянутся до самого мыса Нижнее изголовье — это все полуостров Святой Нос, который отделяет Баргузинский залив от Чивыркуйского залива.

Как хорошо, что пока не задул ветер Нижняя Ангара, а трое суток дул другой ветер — Сарма, чередуясь с ветром Култуком, что с противоположной стороны нашего берега. А если задует в середине лета Нижняя Ангара, — надевай шубу! Этот ветер мчится с речки Нижняя Ангара через ледники, через снега, что лежат на вершине гольцов и еще не успели растаять. Оттуда ветер приносит холод, ежатся мужики и бабы на пароме, ворчат приезжие гости: «Как это так — в середине лета зима?» Смеются местные: «У нас не запотеешь сильно! Наш поселок приравнен к Крайнему Северу».

Семь утра по местному, а все уже в движении… Работает паром, мчатся по Баргузинскому тракту машины, идут на паром люди, пассажирские автобусы разъезжаются в разные стороны. Открылось тут же с левой стороны парома кафе, там проезжающие завтракают, пьют горячий чай с молоком и жуют бурятской кухни деликатес — «позы» или «бузы», а где-то их зовут «манты». Этому кафе наши рыбаки дали название «Бабьи слезы», а местная милиция называла его в сводках кафе «Гайка». Названия у него не было, на вывеске было написано «Рыбкооп столовая» и все… Сразу за кафе, где рабочий выход через заднюю дверь, совсем рядом находится наш самый любимый и родной причал, он называется «Колхозный пирс». Напротив тут же через дорогу — контора рыболовецкого колхоза «Байкалец».

Как много видел этот причал людей, кораблей, лодок, рыбы! В военные годы и после войны, когда начали строить БАМ, он многое повидал. Весною, когда в Байкале еще плескались льдины, мы, пацаны, купались тут в речке. Разводили жаркий костер, жарили рыбу, встречали рыбацкие лодки и катера. Смотрели на пьяные драки рыбаков, бегали в одних трусах в кафе, где работала моя тетя Галя, покупали в старую кастрюлю несколько порций гречневой каши, которая стоила 4 копейки, хлеб в кафе был бесплатный; тут же съедали всей пацанской «бригадой» и просили у тети еще добавки. Мы знали все корабли, хотя их было так много, особенно леспромхозовских, которые таскали «сигары» связанного леса в Байкал на большой пароход…

Где это все? Все это кануло в бездну времени, одна река и пирс — с той поры…

 

Я решил подойти к причалу моего детства. Обходя кафе, увидел открытую дверь в подсобное помещение. Давно знал, что здесь работники принимают груз, топят печь, вносят через нее дрова, да и скупают рыбу у рыбаков. Сейчас из этой двери женский голос бранил перевернутые большие рыбацкие лодки, что лежали у самой воды:

— Чертовы бичи, надоели, ходят, побираются, «дайте что-нибудь покушать!», а сами каждый божий день пьяные. На водку находят, на спирт, а кушать, закурить — дайте! Вчера мамой клялись: дров наколем, сухих дров принесем: забор где-то разобрать хотели… Обманули, напились, а харчи заранее забрали. Пришла в пять утра, а дров нет, конь тут даже не валялся, ну и мужики пошли… а если завтра война, все за водку и спирт продадите… Как мне людей кормить? Чай холодный, поз не наварила!

Я стоял в стороне и слушал, оказавшись случайно свидетелем какой-то перепалки. Женщина средних лет, розовощекая, в белом поварском чепце, в белом халате, она даже не видела меня, я стоял сбоку у открытых дверей подсобки. Перекидывая поленья, подбирая щепу, она все время обращалась в сторону перевернутых лодок-байкалок, которых местные рыбаки, очевидно, приготовили для просмолки бортов и днища.

— Козлы! — она выругалась, вошла и закрыла на засов двери подсобки.

После того как она хлопнула толстой, обитой железом дверью, наступила тишина… Минуты через две я услышал хихиканье, чьи-то голоса, матерки. Я стал прислушиваться и каждый раз делал шаг в ту сторону, откуда доносились голоса. Потом подошел вплотную к большой лодке, с которой был снят стационарный двигатель. Лодка лежала боком так, что крышей ей служило ее же килевое основание, днище. Один борт лодки упирался в песчаный берег реки, второй был закреплен на деревянных столбиках в пояс человеку. До меня отчетливо доносились голоса: там кто-то был…

— Теперь нам лафа кончилась… Катька — баба злая, не простит нам… Я тебе, Пашка, говорил, не нужны нам эти макарининские дрова, даже на сигареты денег не дали, пейте спирт, да и только, а дров целую поленницу переколотили этому козлу…

— Бери свое деревянное ружье, оболокайся в солдатский китель и айда на паром. Курить стрельнем! Весь день впереди, мир не без добрых людей… К вечеру Катьке дров наколем и забор тот принесем на дрова, что мы у сетевязалки видели. Если она нас кормить не будет, мы с тобой ноги протянем…

Я отошел к берегу речки, до лодки тут было метров десять, но все еще слышал, как два человека о чем-то шумно спорили.

Я смотрел на прозрачную чистую воду, на мальков, что рунцом плавали вдоль берега, на щучью подводную траву, которой в нашем детстве не было на этом месте, на вновь причаливающий паром и на чаек, что ныряли постоянно в воду. Я не слышал, как сзади подошел человек.

— Дядя, дай, пожалуйста, закурить?

Я обернулся. Человек средних лет, загорелый, коричневый, как колумбиец, с глазами навыкате, лысый и с золотистой щетиной, умоляюще смотрел на меня. На голое тело у него был надет видавший виды замусоленный пиджак, солдатские брюки «галифе» образца 1943 года, на босых ногах без носков — резиновые калоши.

Я сунул руку в карман и, доставая пачку сигарет, спросил:

— Ты чей? Кто таков?

— Коли Ильина сын, — ответил он, как будто всю свою жизнь представлялся громкой фамилией своего отца.

Я смолоду знал его отца, нашего Усть-Баргузинского сапожника; инвалида от рождения с вывернутыми ногами, всегда передвигавшегося на костылях: он на них опирался, а ноги выкидывал вперед. Вот откуда эти выпученные глаза — фирменный штамп сапожника. Запойного, но хорошего мастера.

Тогда парень этот еще под стол ходил своими ножками. Маленькая сгорбленная женщина носила его на руках за Колей-отцом, которого все звали Вертолет. Проходя по рядам базара, он указывал этой маленькой женщине, что купить, что означало: Коля Вертолет хорошо подзаработал или получил пенсию по инвалидности. А после того как жена с покупками отправлялась домой, начиналась всеобщая попойка.

А начиналась она там, где Вертолета застало желание от души напиться: у трибуны на стадионе, у магазина, в школьном дворе или на рыбацком пирсе, на кладбище, в сельсовете… Вертолет угощал всех. Человек мог идти мимо, но его окликали: «Ты меня уважаешь? Пей стакан «Агдаму!» Кого только не было возле Коли Вертолета: грузчики из Госпара, освободившиеся от тюрьмы мужики, тетки вольного поведения, рыбаки. А после начиналась драка. Кто-то кому-то что-то сказал, да не так, кому-то что-то послышалось, а одного прохожего мутузили за то, что он угостил пьяную кампанию, сказав: «Нате, ребята, закусите вафлями!»

Часто этот Коля Вертолет гулял в Госпаре — это Государственная промышленная компания по приписке порт «Байкал». Там, на берегу реки, Баргузин грузчики каждый день перегружали с больших баржей «Роза Люксембург» и «Клара Цеткин» на склады мешки с мукой. В ящиках же шли также вино, водка, конфеты, разные грузы. Каждый день вечером после получки (ее грузчикам выдавали ежедневно, так, как народ этот не каждый день являлся на работу) на берегу реки начинался банкет. При спорах Колины костыли выполняли успокаивающую функцию. Коля кричал: «У меня все по справедливости!» Что они делили, было не понять, но костыль смачно бил по спине недовольных товарищей — и распри прекращались.

Эти пиршества на берегу Баргузин-реки разгоняла милиция. Дядя Саша Копылов, участковый милиционер, после того как однажды на попойке утонул молодой парень Саша Жеравен, только пришедший с армии, пирушки запретил. Посадил на 15 суток некоторых… Колю Вертолета увозили в люльке милицейского мотоцикла. Ноги инвалида болтались над люлькой пропеллером, и было всем видно: Колю Вертолета повезли домой «на такси». Пирушки перенеслись в кафе «Гайка» или «Бабьи слезы», на что советские люди официально имели право.

На этом истории не заканчивались… Все, все бы хорошо — под прикрытием кафе выпивать не запрещалось, — но однажды жительница поселка вывесила прямо на двери вино-водочного магазина с местным прозванием «Дежурка», в котором работала ее невестка, объявление… Объявление жительницы, бабушки Зинаиды Ивановны Шалониной, я его помню дословно, вот оно:

 

Объявление:

Кто встречал нашего седого козла Федьку? Сообщите по адресу ул. Энгельса, 15. Если это мужчина, то за сообщение получит бутылку, а если это женщина, получит сама чего пожелает. Козел наш курит и пьет, научили его этому госпаровские грузчики. Федя наш любит жевать соломенные шляпы и шелковые бабьи комбинации. Если он будет мочиться и опорожняться где попало — это наш Федька. Сообщите, пожалуйста, бабе Зине.

 

Человечество наше зашевелилось… На кону стояла целая бутылка. Мужики и пацаны вели всех пойманных в поселке козлов к бабе Зине. А если учесть, что наш поселок — 10 тысяч населения и через дом у каждого козы… Бабе Зине вместе с ее дедом пришлось целыми днями сидеть на крыльце своего дома и принимать делегации с недовольными, упирающимися козлами, которым, ко всему, нравилось бодать насильников.

Один человек знал, куда делся пьяница и беспардонник козел Федька. И этот человек, как после мы узнали, был Коля Вертолет. Да он еще и заработал на этом козле!

Однажды он вырулил на своих костылях в 4 часа утра, долетел до бабушки Зины Шалониной, постучался в окно. Бабушке уже прилично надоели ходоки с козлами и она хотела узнать только, где упокоился ее Федя, ведь прошло уже три месяца лета.

Вертолет сказал:

— Литр — и я все скажу, только сначала я выпью этот литр.

Баба Зина, словно невинная девушка, поверила обманщику, согласилась и выставила ему две бутылки «Солнцедара». Вертолет, предварительно распечатав обе бутылки и разболтав их, запрокинул голову и стал заливать себе в рот без остановки и передыху. На что дедушка Шалонин, бабкин муж, сказал ему:

— Как на заправке, ух и мастер ты, Коля!

После Коля Вертолет крякнул и спросил:

— У вас телевизор есть?

— Есть, есть! — ответили старики.

— Программы все принимает?

— Конечно, все, а что?

— Федька ваш уехал в Красноярск выступать в цирке! Главный их директор тут отдыхал, на пляже загорал. Увидел способности Федьки, как он пьет и курит. Говорит нам: «Это готовый артист, самородок, значить. Кто хозяин, ко мне его! Козел этот на всю страну прославит его имя, премия государства светит!» Ну, а где вас-то искать — он на Байкале был, козел ваш Федька, с отдыхающими. А мужики-то, что невод там тянули, и говорят: «Да заберите вы его, пускай бабка и дед по телевиденью в цирке его смотрят, ведь радость-то какая — в артисты попал! Тут он надоел: обсосал, обкурил всех!»

Баба Зина от волненья и от чувства гордости за своего любимца Федьку прослезилась и вынесла Коле Вертолету еще бутылку «Агдама». Потом посмотрела на деда и с сожалением спросила:

— Кто у нас тепереча иманух (это не козлы, а козы так у нас зовутся) покрывать будет? Лишились мы приработка, ведь два рубля за козу брали? — И погрозила деду пальцем: — Отпил ты, дед, «Агдамчик».

А Коля Вертолет сказал:

— Ну, я пошел, мужики ждут, болеют все… А вы телевизор включайте, смотрите в оба глаза, должны показать!

Не знаю я, увидели ли старики своего козла Федьку по телевизору в Красноярском цирке, да только нет их давным-давно. Хорошо, что ушли с мыслью, что Федька их в артистах.

А куда на самом деле делся козел Федька, так и никто не знает…

 

Эти воспоминания вырвали меня из действительности. Я посмотрел в утреннюю даль. Высоко над рекой поднялось солнце, играла блеском вода, и горизонт в устьях — голубой полосой, катил навстречу реке фиолетовые волны Байкал.

Я вернулся к перевернутой лодке, нагнулся и вошел под ее свод.

В носу большой рыбацкой стационарной килевой лодки всегда имелся небольшой кубрик для сна. У этой лодки он был открыт и, как и лодка, перевернут. В кубрике валялись старые полосатые матрасы, рыбные ящики в чешуе. Прямо посередине стоял стол, заваленный всяким мусором. На середине стола возвышалась керосиновая лампа с закопченным, хотя и целым стеклом. Рядом у стола — импровизированные стулья, сколоченные из ящиков. Чуть дальше — два лежака, тоже собранные из рыбацких ящиков. На одной из постелей на грязном матрасе спал дочерна загорелый седой человек. Одною рукой он сжимал деревянное оружие, сделанное из сосновой доски, что-то очень похожее на винтовку конструкции Мосина. Я невольно вспомнил изречение: «А где жить ты будешь? На берегу под лодкой?»

— Говоришь, Кольки Ильина сын? — задал я вопрос курящему взахлеб парню. — Знаком я был с твоим отцом, все валенки нам подшивал, да так ловко, мастер сапожных дел был. Давно помер?

— Двадцать лет как преставился. В девяносто восьмом заснул и не проснулся.

— Тебя как зовут?

— Юрка, — ответил он мне. — Вы, видать, местный, чьих родителей будете?

Я назвал свою фамилию. Конечно, она ему ничего не говорила, зато по небритому лицу я увидел, что парень доволен куревом. Он прилег на грязный матрас на ящиках рядом со спящим человеком.

Я спросил:

— Вы тут живете?

Он равнодушно ответил мне:

— А куда деваться? Работы нет, жилья не нажили, так, за пару рыбьих хвостов сторожим колхозное добро. Покупателя не могут найти на рыбоколхоз «Байкалец». Да и кто его купит? Рыбачить запретили, сделали заповедник «Национальный парк». А лес воровать — на всех не хватает… Мы и вообще прибрежная зона Байкала брошены на произвол судьбы! Туризм у нас три месяца в году, да и то летом ознобиться можешь. Ангара подует — все, шубу надевай! А бурят — депутат хурала, приехал с Улан-Удэ: вот, делайте поделки, сувениры, продавайте туристам… Ну, не идиоты ли? Смотрела на меня жена, билась с детьми, сказала: «Как хочешь, я к маме». Она у меня не местная, с Астрахани. Вот там третий год меня ждет. Хорошо, хоть арбузы вдоволь с детьми кушает, ей работа в поле нашлась, а мне ехать не на что…

Он вдруг замолчал, очевидно, подбирая слова к своему наболевшему:

— Эта лодка вот уж третий год перевернутая: смолить решили, да разбежались: все, квоты на омуля не дали, селедку в магазине покупайте, кушайте, если у вас есть деньги, а в море не вздумайте с неводом ходить — посадим в тюрьму! И законы написали, что и водицы из Байкала нельзя попить… Дай еще закурить, земляк! Если вы отсюда, то вы помните: работал рыбозавод, десять, а то и более рыбацких бригад ловили рыбу. Тут же, в Чивыркуе, разводили омуля — отпускали в Байкал. А это было с 1922 года — все рыбачили, работа у каждого была. В войну дед и прадед мой снабжали фронт и после войны. Какую-то утку запустили, что чехи выловили весь омуль. Не было этого никогда, кому это выгодно, тот и пускает слухи. Мы живем у воды, да ты разреши нам хоть по пять килограммов в месяц ловить, ведь купить хлеба, бывает, не на что, биржа не платит, работы нет, и коммерсанты в долг не стали давать — не платежеспособен… У нас еще одна напасть случилась: из заповедника «Давши» орнитологи завезли птицу баклана, будь он неладен! У него нет врагов в нашей среде, и он расплодился: миллионы в стаях, все черно от него. А ныряет за рыбой на 4-5 метров в воду — кушать ему надо. Острова помнишь — Бакланий, Голенький, Лохматый в Чивыркуйском заливе — все без растительности остались. Помет у этой птицы хуже атомной бомбы: ничего после него не растет. Конечно, рыба тоже неглупая — на глубину отошла, а корма ей не хватает. Раньше она подойдет к устью реки кормиться тем, что река принесет, а теперь не подходит… Вот что наделали ученые, а признать вину свою не хотят и мер не принимают никаких. Ты представь, раньше мы до баклана этого на шести саженях рыбачили подледным ловом, а теперь на ста двадцати саженях рыбу ловим! Прадеды и деды наши говорят: «Не было здесь никогда этого баклана, бывал один-два, осенью в перелете завернут — и все. А орнитологи завезли штук сто, кормили его с рук, рыбу с рыбозавода брали и кормили. Короче, бакланью птицеферму сделали. И разбежались… Кто за это ответит? Вредители! Честь мундира им дороже: и слышать не хотят об этой проблеме ни орнитологи, ни власти наши.

Он продолжил уже совсем грустно:

— Я все удивляюсь, читая Библию. Иисус шел берегом моря. Увидел рыбаков, вытаскивающих сети. Он не закричал, не стрелял, не составлял протокол о нарушении, сразу предложил альтернативу: «И сказал рыбакам: “Я научу вас ловить души…”» Что мне делать у воды, когда мои дети кушать хотят? Далеко шагнул прогресс, но чувство голода осталось прежним. Кто бы об этом думал? Где у людей, пишущих законы, альтернатива для меня, для моей судьбы, для нашей байкальской жизни? Или, как всегда, «жираф большой, ему видней?»

— Да ты, Юрий, философ! — восхитился я. — Не зря говорили древние: «Если тебя любит жена — будешь счастлив, а если нет — станешь философом!»

Он закурил, еще подумал и сказал:

— Мы уже хотели трассу перекрывать, чтобы на нас администрация Бурятии внимания обратила. Сход поселкового собрания избрал инициативную группу, писали президенту Бурятии, депутатам Государственной думы. Третий год — а воз и ныне там… У побережья нас живет сто сорок пять тысяч человек, и все без земли, без права даже на работу, умри — тебя за сто верст хоронить повезут.

На второй кровати из ящиков на грязном матрасе зашевелился спящий человек с деревянной винтовкой. Мы совсем забыли про него: увлеклись разговорами про жизнь.

— Да, — Юрка Ильин махнул рукой, — Пашка Фоминович! Из психбольницы выпущенный…

— Как Пашка Фоминович? Мне говорили, что он умер давно…

— Слухов полно было… После того как он пострелял из карабина причудившуюся ему в воде бурятку-нерпу, экипаж катера «Жемчуг», на котором он капитанил, понял, что дела Пашки совсем плохи, скрутили — и в больницу. Пять лет его лечили где-то под Улан-Удэ, дали пенсию и привезли сюда, в Устье, в дом инвалидов. Мать у него к тому времени умерла. Жена сразу уехала в Хабаровск, как только узнала, что он таким и останется до конца своих дней. Пашкин дом заколочен — по Кировой улице, вы, наверно, знаете красивый большой дом. Сам Пашка у нас в дом престарелых теперь переведен, а там строго: не пить, не курить, не ходить, окна в решетках и на замке. Да и пенсию они забирают, а старикам оставляют копейки. Пашке это не нравится, и на лето он уходит от них. Живет где придется: у знакомых, родни, друзей. Правда, их уже не осталось. Они там, в старческом доме, даже одежду его прячут, да у нас солдатской формы полно… Воинская часть снялась — у берега Байкала стояла. Ракетчики небо охраняли, помните? Они контейнера с солдатской одеждой оставили в подарок местным жителям. А нам что, мужики разнюхали. Теперь все мы — солдаты, прапорщики и офицеры. Хотите, и в генерала вас приоденем? А что? Материал хороший, советский еще, крепкий: носи — не сносишь…

— Спасибо, — сказал я ему, — пропьюсь или жизнь доведет, буду иметь шанс приодеться.

Мне захотелось посмотреть на спящего человека, ведь я не видел Пашку-капитана много-много лет.

Я подошел к постели, где на грязном матрасе лежал человек. Рука его лентой закинута над головой, как будто он танцевал танец, другой он сжимал свое деревянное оружие. Седые короткие волосы в полумраке белели, как первый выпавший снег: человек был очень смугл, а неузнаваемое лицо его было так страшно исчерчено морщинами, что невольно приходило сравнение с природными складками кожи у кошки породы сфинкс. Только все такой же длинный и с горбинкой нос спящего человека подтвердил мне, что это — Пашка.

Я посмотрел на него еще раз и отошел. Будить не хотелось: мы с ним расстались в другой стране, когда он был еще здоров, носил новую капитанскую синюю речную форму с золотыми галунами на рукавах.

Юрка Ильин, как бы читая мои мысли, сказал:

— Мы все равно его не добудимся, он пьет какие-то сонные таблетки, которые ему иногда приносит племянница, и он, когда выпьет одну таблетку, спит, как убитый. Тут на той неделе она звала его полежать в больнице в Улан-Удэ, а он не захотел. Сказал: «Нет!»

А память возвращала меня в те годы, когда все еще было впереди.

 

В тот год, когда мы получили аттестаты о среднем образовании, уже два года гремел на всю страну и звал к себе на великую стройку Байкало-Амурской магистрали наш Ленинский Комсомол. БАМ! «Слышишь, время гудит: БАМ! На просторах твоих: БАМ, и седая тайга покоряется нам», — слагали песни поэты и композиторы в то время. Жители нашего поселка Усть-Баргузин, хотя прямо и не относились к стройке, но были включены в работу по перевозке и доставке грузов. У нас создавались склады, перевалочные базы, а самое главное — это ледовая дорога с Усть-Баргузина на палаточные городки Северобайкальск, Нижнеангарск, на Тынду и Уаян. Грузы перевозились на машинах по льду замерзшего Байкала.

Повеселели глаза моих земляков: появились в жизни большие цели и надежды на хорошую работу. Заработки на БАМе были приличные: за три года по целевому счету зарабатывалась машина «жигули». Наш поселок наводнился новой техникой: «Магирусы», автокраны КАТО и прочее. Начали открываться бамовские магазины для снабжения работающих в трудных условиях строителей. Деликатесы стали у нас привычным товаром. Люди снимались с насиженных мест, переезжали семьями, группами или в одиночку туда, где кипела основная работа, туда, где начинался Северомуйский тоннель. В нашем поселке на предприятиях стало не хватать рабочих рук: люди увольнялись, уезжали за лучшей жизнью.

После окончания школы мне оставалось полтора месяца до поступления в высшее учебное заведение, и нам предложили подзаработать денег на дорогу. Мы с другом, Анатолием Шрагерым, устроились грузчиками в морозильный цех Усть-Баргузинского рыбокомбината, конечно, с оговоркой, что временно.

Работа с мороженой рыбой в морозильной камере, где — 24 градуса, нам не очень нравилась, но 150 советских рублей в месяц давали силы выдержать это первое испытание в жизни.

Третий наш товарищ, Александр Овчинников, был принят матросом третьего класса на буксировочный катер «Жемчуг». Повезло так повезло нашему другу! Мы все хотели бы плавать на корабле и еще получать зарплату! Но наш друг сразу решил, что он никуда поступать не будет, а сразу пойдет в армию, поэтому он и устраивался на постоянную работу.

Трудовые будни наши были почти боевыми. В первые дни после работы мы падали дома, так уставали грузить и развозить рыбу по цехам. Но через две недели тяжесть и боль в руках и спине после непродолжительного отдыха проходили, мы стали вечерами выходить на улицу: ходить на танцы в ДК, да еще и повторять экзаменационные билеты. Родители наши говорили: «Вот и вы, детки, втянулись в физический труд, познайте это, глаза боятся, а руки делают. Да еще не забудьте, что учиться легче, чем всю жизнь ящики с рыбой таскать». А мы такому воспитательному процессу и не возражали, молчали в лучшем случае.

Как-то раз в выходной я взял удочку и пошел на паром. Планов никаких у меня тогда не было. «Посижу просто с удочкой у воды: успокоюсь, соберусь с мыслями, — я это люблю». Придя на паром, я решил перейти на Колхозный причал, где у пирса стояли лодки, катера и корабль «Жемчуг». Светило солнце, шел первый месяц долгожданного лета. Два прошедших дня дул сильный ветер с той стороны Байкала — сарма. Еще недавно стояла солнечная безветренная погода. Рыбаки тянули невод на берегу Байкала, сетевые бригады выставили сети, надеясь на хороший улов, а ветер подул — никого не спросил… Заходили по реке волны-беляки, в лопатках вообще трехметровые поднялись. Не выйти лодкам и некоторым катерам в море на просторы Байкала: сиди и жди, когда ветер утихомирится или хороший мощный верховик — баргузин с верховья реки собьет волну, чтобы рыбаки могли выйти в море к своим сетям. Осенью, бывает, по неделе гуляют ветры и штормы, но это осенью — оправданье!

И вот ветер стих. Заблестела под солнцем речка, тепло стало на любой завалинке. Только шум разбегающихся волн по приплеску песчаного берега напоминал о двухдневной стихии.

Из стоящих у причала судов навстречу ко мне вышел мой друг Саша Овчинников.

— Привет-привет, как дела, как работа? А я — матрос! Пошли, познакомлю с командой. Все наши, устьенские, да ты их знаешь или встречался. Вот ветер стихнет, и в рейс в Северобайкальск. На этот раз не пиво, бананы, а взрывчатка для Северомуйского тоннеля. Килевая баржа «Чайка» загружена, представитель и шкипер на барже, а мы поведем ее до конечного пункта, — поведал мне приятель.

— Молодец, Александр, что устроился на корабль работать: и повидаешь много, и интересная работа. Мне даже завидно. Так хочется наш Байкал увидеть: его берега, мысы, бухты, поселки и села.

— И тебя бы точно взяли! Я же на постоянную работу нанимался, до армии… Похожу в рейсы, а кончится, будем корабль ремонтировать, а там весна — мне в армию.

Я сел с заветренной стороны, размотал свою удочку, наживил на крючок немного мякиша и с удовольствием стал смотреть на магазинный бело-красный поплавок.

Поплавок плавно и ровно качался на речных волнах — я предчувствовал богатый клев. Глядя на черную бровку еще кипящего от ветра Байкала в устье реки, в лопатках, на портальные краны, стоявшие на госпаровском пирсе, вдруг услышал голос Александра:

— Тяни, поплавок утонул!

Точно, поплавка я не увидел, белая его головка маячила где-то в воде. Я подсек и, сгибая прочное удилище, вытянул хорошего подъязка. День только начинался, погода была отличной, можно было с удовольствием ловить рыбу хотя бы до обеда.

Тут на пирс вышел капитан Пашка Фоминович. Он подошел к нам и поздоровался. Александр представил меня:

— Мой друг со школы! Надежен на все сто.

— Ну, хорошо, берем его, только скажи, что придется поработать!

Я смотрел на капитана. Он был среднего роста, весь смуглый от загара. Карие веселые глаза его при разговоре казались беспокойными. Черный волнистый чуб выглядывал из-под строгой капитанской фуражки с массивной кокардой. Нос Пашки был чуть длинноват, с горбинкой, но был ему к лицу, подбородок средней величины гладко выбрит, небольшие усы. Да, он был красив в новом кителе с золотыми галунами, под которым вместо белой рубашки с галстуком виднелась морская в черную полоску тельняшка.

Корабль своей стройностью и красотой походил на капитана. С началом Всесоюзной ударной стройки БАМ наш богатый колхоз «Байкалец» закупил несколько малых рыболовецких судов МРС, в том числе и буксировочный морской корабль «Жемчуг». На него уже три года как был назначен опытный капитан Павел Фоминович, который вместе с семьей был вызван правлением колхоза в родные места из Хабаровска. По договору предприятий новый корабль был поставлен на буксировку баржей с грузами из Усть-Баргузина в Северобайкальск и Нижнеангарск. Люди, работавшие на нем, относились к строителям БАМа и имели все льготы и хорошую оплату.

«Жемчуг» был красив: борта с иллюминаторами спального кубрика, камбуз, машинное отделение, каюты капитана, радиста. Вся нижняя часть его была окрашена в черный цвет, палуба — в коричневый, все остальное — белого цвета. Высокая рубка с обзором на все стороны, выше — капитанский мостик с бортиком, прожекторами и ручной дополнительной сиреной. Рында, горевшая блеском желтого металла, висела возле рубки, рядом с которой прикрепили роскошную скамейку с изогнутой спинкой. На корме находились все буксировочные приспособления с лебедками электрической и ручной вспомогательной с канатом, катки горизонтального и вертикального направления тягового каната, за который цепляют баржу — все было покрашено и сияло в лучах солнца.

— Александр, у тебя нет желания сходить с нами сегодня в море? Помочь нам?

Я смотрел то на капитана, то на своего друга Саньку.

— Как это нет желания? Огромное желание прокатиться с вами, в море выйти.

— Да и поработать надо будет, если шторм сорвал с якорей сети, их надо будет искать-боронить. Если найдем, вытащить надо, двенадцать концов по шестьдесят метров, — уточнил капитан.

— Конечно, помогу, — заверил я. — День у меня свободный, я на выходном.

— Через час тронемся, пусть волна поутихнет, по мертвой зыби пойдем, пока рыбоохрана ждет штиля на море, — заключил капитан.

А солнце, наше теплое солнце, так грело своими лучами, что пришлось снять с себя лишнюю одежду. Я сидел на пирсе с удочкой, с голым торсом, когда капитан крикнул:

— Отходим!

В моем ведерке было уже рыбы килограмма на три: окуни, крупные ельцы и подъязок. Я по совету друга взял их на корабль, надеясь поджарить улов на камбузе. Но этого делать было нельзя. Капитан сказал мне:

— Что, в первый раз? Нельзя рыбу с берега брать в море, примета плохая — сами за рыбой идем…

Все мои мечты о жареной рыбе мгновенно улетучились, я выплеснул свое ведро вместе с живой рыбой за борт корабля, извиняясь за несоблюдение морских правил.

Капитан запустил двигатель, который заработал почти беззвучно. Проверил еще раз, все ли на борту (всего нас было четверо) и дал команду Александру: «Отдать швартовы!»

Мне показалась, что пирс плавно уходит от нас. Так уж случается, если долго не бывал на корабле. Вот наш корабль отошел от пирса и, словно бывалый морской покоритель волн, разбивает носом речную волну, стремясь в большую воду.

Пятнадцать минут хода по реке, и мы подходим к лопаткам все ближе. Нас встречают огромные волны. Они не те, что в реке. Большие, с белыми гривами, корабль пытается на них забраться, но не успевает, волна поглощает корабль до самой надписи «Жемчуг», еще мгновенье, и она ринется огромным потоком на палубу. Но нет! Корабль замирает вместе с волной и падает своей железной грудью в бездну. Ныряя вглубь впадины, отбрасывает тонны воды по бортам. Замирает тогда сердце, а вместе с ним и душа. Грозит бездна своим концом безвозвратным. Но силен человек, его мозг гениален: корабль с килем сотворен так, что он непобедим волной, стоек и смел перед всякой стихией. Мы прошли лопатки, это горнило штормового Байкала, и мы в море!

Все собрались в рубке. Капитан сам стоит за морским штурвалом. Павел Фоминович сосредоточен: он следит за скоростью корабля, положением носа и кормы по отношению к надвигающимся волнам, бросает свой суровый взгляд на компас.

— Александр! — подзывает он моего товарища матроса третьего класса Александра Овчинникова. — Смотри, вон Билютинский мыс, видимость хорошая, нос корабля держи на него, смотри на компас, видишь градусы? В холодянках мы поставили сети, как поравняемся с этим мысом — это наше место сетей, так и держи: один градус или полградуса, допускаю отклонение, полтора часа ходу на средних оборотах. Я подойду, сделаем сверку, а пока приготовим борону для сетей. Чувствую я, что сети наши сорвало с якорей и таскает где-то у берега, придется, наверно, боронить. Двенадцать концов сетей под шторм попали, что с ними ветер за три дня сделал?

А вода Байкала блестела от яркого солнечного света. Струи зеленовато-синей воды вырывались с шипением из-под острого носа нашего «Жемчуга». Нос корабля погружался в волны до середины видимого размера. Мертвая зыбь — покатая волна после шторма — подымала и опускала судно, и эта с детства знакомая тошнота напоминала морскую болезнь при качке. Надо выйти на воздух, глотнуть его свежести, смотреть на волну, а не на палубу и стены, и тогда все пройдет. И точно проходит…

Мы прошли втроем на корму. Овчинников стоял у штурвала. Изготовление бороны — простейшая задача для рыбаков и рыбоохраны. На толстый веревочный капроновый канат, который мы берем со спуска невода — метров, должно быть сто-сто пятьдесят, в зависимости от глубины, где поставлены сети, привязываем лом — простой железный тяжелый, метр пятьдесят в длину. Канат крепится за середину лома прочным беседочным морским узлом, который подстраховывается узлом двойным удавом. Свободный конец закрепляется за буксировочное место корабля, а лом бросают в воду. При высокой скорости движения корабля лом будет подниматься, на тихом ходу — опускаться. Капроновый канат берется, чтобы определить зацеп сетей. При зацепе канат начнет растягиваться, но не порвется. После — работа руками — вытягивай, что зацепилось. Наша рыбоохрана боронит браконьерские сети в местах, запрещенных для лова рыбы. На стальном тросе собирает их для ликвидации, поэтому морские омулевые сети у нас большая ценность.

Мы шарили глазами по береговой линии, что лежала в сизой дымке тумана. Кое-где туман прерывался клочками, обнажая далекие леса и синие дымчатые горы, которые невозможно было отличить от таких же гор, лежащих еще дальше.

Фоминович вышел с биноклем из рубки, он поднялся на капитанский мостик, долго осматривал береговую линию и объявил нам, стоящим внизу:

— Смотрите, ребята, по бортам на левый и правый, наше место пошло, где мы сети ставили. На поверхности должны плавать ярко-оранжевые маяки! Вижу в бинокль Холодяночный карьер, в оба глаза смотрите!

Мы разошлись по бортам, напрягая свое зрение и высматривая маячки. Но шло время: вода и поднимавшие наш корабль волны, пустота, однообразие цвета и легкий ветер, больше ничего… Шел уже второй час, как мы на малых оборотах хода корабля высматривали маячки.

— Все, ребята, нет наших сетей, маячки либо сорвал шторм, либо все наши снасти на дне. Будем боронить.

— А какая здесь глубина? — спросил я из любопытства.

— Глубина здесь маленькая — сто пятьдесят-двести метров. Под нами хребет подводной скалы, а вон там, через милю, — он показал в направлении мыса Нижнее Изголовье, окончание полуострова Святой Нос, — семьсот-девятьсот метров.

— Да оттуда не достанешь! — удивился я.

 

Моторист-рулевой Николай Демидов рассказал нам такую байку:

Один мужик приехал на Байкал порыбачить. По всему свету он снимал фильмы про рыбалку. Приехал и спрашивает у местных:

— А где у вас тут хорошо рыба ловится, мне везде разрешат фильм снять?

А местные говорят:

— Да напротив Святого Носа хорошо ловится, жди весны, погуляй с нами. Весной даже ничего наживлять не надо, только брось в лунку крючок, привязанный к леске, он, омуль, сам схватит…

Дело было зимой, в феврале. Не дождавшись весны, поехал этот дядя к мысу Святой Нос, пробурил лунки — все честь по чести. Но такой дотошный был: «Надо, — говорит он себе, — прикормку рыбью на дно кинуть». Наложил в чулок бармаша (это жучок такой) и давай его спускать на дно на леске. Сто метров лески опустил — дна не достал… «Да что это такое! — возмутился мужик, — надо дно достать!» Еще привязал сто метров, а было у него лески еще тринадцать катушек. Два дня он их связывал и опускал с бармашем, чтобы на дне рыбу прикормить. Тысяча пятьсот метров получилось, а все равно дна не достал… Стоит он на льду — и страшно ему стало: полтора километра под ним, а он тут бармаша разводит на прикорм… Бросил он все свои вещи и ползком по льду к берегу с километр. Приполз, за вещами местных отправил. Аппаратура у него там дорогая осталась.

Говорит он местным:

— Что же вы меня обманули, я вас столько водкой поил?

— Как обманули? Глубина там тысяча шестьсот двадцать метров, немного совсем не хватило-то забармашиться… Мы вам говорили, что не более двух саженей. Сказали же, что весной в апреле покажем! Мы-то думали, вы с нами до апреля водку пить будете! Нет, вы без нас уехали, мы вас искали, похмелиться хотели, но не получилось. Ждите до апреля! Омуль начнет подниматься из глубин под лед косяками, и с рунцом под самый лед поднимется: кушать ему после зимы захочется. Лед весной и снизу тоже тает, личинки, букашки всякие оттаивают, что с осени вмерзли. Вот и лови на две сажени, хватает голый крючок омуль…

 

— На корму, ребятки, я разверну судно, запускайте лом на канате, в полуводе сначала попробуем…

Мы не успели посмеяться над рассказанной Николаем байкой: впереди была не очень-то легкая работа по поиску сетей. Уже третий час мы на разных скоростях нашего небольшого судна боронили глубокие воды Байкала. Белый витой капроновый канат в прозрачной воде просматривался далеко. Он был то на поверхности, то в полуводе, то преломлялся как-то неестественно, на совсем малой скорости корабля уходил почти вертикально вниз, теряясь в темноте глубины. Мертвая зыбь волны плавно подымала и опускала корабль. Мы заметили, что качка затихает, и если бы мы зацепили сейчас сети, то без особого труда вытянули их на корму корабля. Но зацепа не было… Мы стояли возле капронового каната, трогали его руками и ждали, когда он натянется от зацепа. Время шло… День уже перевалил за полдень, и капитан Пашка Фоминович сказал:

— Давайте еще пару раз пройдем и будем брать курс домой…

Вдруг Александр Овчинников показал рукой далеко вперед в синеву по левому борту:

— Нерпа! Нерпа! Интересно, что она тут делает?

Мы все посмотрели в ту сторону, куда показывал Александр. Да, действительно в метрах двухстах то появлялась, то исчезала под водой черная точка. Гладкие, без белых гребней волны мертвой зыби то скрывали черную точку, то поднимали ее выше. Сбавив ход, корабль разворачивался в ее направлении. Мы уже без бинокля видели, как нерпа ложится на спину, поднимает вверх задние ласты. Нам оставалось метров сто до нее, но она нырнула в байкальскую глубину.

— Все! — сказал капитан, — теперь минут сорок не увидим ее. Интересно, что она делает в наших краях так далеко от лежбища с молодняком? Детки появляются у них в марте, и так далеко нерпа не забирается. У них окот и выращивание молодняка — дело ответственное, потому как нерпа относится к млекопитающим семейства куньих, и рожает она в марте. Рыба! Вот что привело ее сюда — наши сети! Ищем, ребята, где-то здесь сети!

Он опустил свой бинокль, а в это время моторист Николай Демидов закричал с кормы:

— Зацепили! Сбавьте ход! Есть! Что-то поймали!

На наших глазах капроновый белый канат стал медленно напрягаться и растягиваться. Все, кроме рулевого, вцепились в канат, с трудом потянули его на себя. Общими усилиями канат медленно стал выбираться из воды.

Мы все смотрели за корму, куда в темную глубину уходил канат. Все меньше и меньше различался в воде неводной спуск, он уходил куда-то в невидимое. Создавалось впечатление, что мы поднимаемся над бездной не на корабле, а на самолете. Моторист Николай заметил испуг в моих глазах и сказал:

— Привыкнешь… Это эффект чистой воды. Канат просматривается на сорок-пятьдесят метров, и твой глаз связывает темную глубину и то место на корме, где ты стоишь. Под нами мощный слой воды, но она так прозрачна, что наше зрение ее не замечает. А вот посмотри, что-то там далеко внизу во тьме показалось… Сети? Вижу! Сети! Верхние поплавки на тетиве. Поймали!

Мы, плавно перебирая руками и не давая ослабеть канату, метр за метром вытягивали из глубины пойманные сети. Вот уже первые снасти лежали на корме. Веревка у сетей, на которой держатся поплавки, называется «верхняя тетива», а на противоположной — «нижняя тетива» — крепятся грузила. Мы тянули только две веревки, но полотна сетей между ними не было.

Капитан Пашка вначале повеселел, когда появились из глубины верхняя и нижняя веревочные тетивы, а потом посмотрел на нас и спросил:

— А где же полотно, ребята, где сам ячейник?

Вместо полотна сетей мы поднимали на поверхность рваные, кое-где оставшиеся куски сетей, в них иногда попадался морской бармаш, головы объеденных омулей, глубинная рыбка голомянка… Сети были на дне, значит…

Кто-то из ребят сказал:

— Смотрите, вон опять нерпа за нами следит!

На зелено-голубых, освещенных солнцем волнах уже совсем недалеко, в метрах ста, на нас смотрела гладкая, усатая, с черным носом и большими выпуклыми глазами нерпа. Она лежала спиной на волне, подняв передние и задние ласты, ее черная головка блестела от лучей солнца, похоже, она совсем не боялась нас.

Пашка-капитан кинулся к борту катера и закричал:

— Ты что наделала с моими сетями, шкодница? Двенадцать концов изуродовала, чем я людей кормить буду? Шесть концов вообще не мои, люди дали.

Он еще что-то кричал в сторону нерпы, махал рукой, прицеливался в нее, схватив корабельную швабру. Нерпа как будто не обращала на него внимания. Вдруг Александр Овчинников крикнул:

— Держи, ребята, крепче тетиву — идет что-то большое!

Кряхтя и матерясь на нерпу-шкодницу, мы всей командой тянули скрученные в один большой клубок сети. Это было все сорванное с тетивы полотно ячейника.

— Я убью тебя! — кричал Пашка-капитан. — Ты съела всю рыбу и сети порвала! Я пристрелю тебя, шкодливая сука! Клянусь мамой, без карабина я не сунусь сюда, и ты получишь от меня пулю!

— Перестань, капитан! — сказал Николай Демидов. — Это мы вторглись в ее воды: она у себя дома. Три дня шторм — конечно, и ей есть хочется. Вот только почему она не уходит от нас, что ее держит?

Капитан стал разворачивать судно. Мертвая зыбь уже была вдвое слабей. Все говорило о том, что после трехдневного шторма воды Байкала успокаиваются. Солнце сияло так ярко, что его лучи, падая на воду, делали ее такой же золотой. Только вдали, ближе к мысу Изголовье полуострова Святой Нос вода синела. В сизой дымке проглядывался далекий берег, было тихо и тепло. Кто-то воскликнул:

— Ребята, смотрите, нерпа за нами плывет! Вот нахалка! Изуродовала сети — да еще и пули просит?

Капитан совсем сбавил ход корабля.

— Братцы, давайте разберем этот комок сетей! Время еще есть, на берегу нас вопросами замучают, да и не надо, чтобы посторонние видели.

Мы взялись распутывать на корме ячейник.

Если ваши сети посетила нерпа, то вам достанутся дыры, хвосты и головы объеденного омуля. В этих сетях было все скручено, порвано, полотно было так жестоко изуродовано, что нам пришлось кусками вырезать ячейник. Клубок становился все меньше, но крупный донный бармаш и останки омуля мешали нашей работе.

Я первым увидел среди этого клубка маленькую черную блестящую ласту и даже не успел удивиться находке.

— Ребята, — сказал я, — а тут какой-то зверек!

Мы все собрались вокруг находки и стали быстрее разматывать руками эту часть клубка.

— Детеныш нерпы!

— Вон она, смотрите, ждет его! Он дня два уже, как в воде плещется, мертвый уже, совсем закоченел!

Об этом мы все догадались сразу.

В метрах пятидесяти, высунувшись на половину туловища, мать-нерпа высматривала своего детеныша в комке сетей на нашей корме. Она крутила черной блестящей головой, на которой большие выпуклые глаза выражали беспокойство и тревогу. Вот почему нерпа не отставала от нас: она ждала своего детеныша, который уже был мертв: запутался в Пашкиных сетях — и, может быть, давно… Она рвала эту смертельную тетиву своим телом. Этот котенок, подчиняясь инстинкту, плыл за матерью, он тоже хотел есть. Второй месяц малышу по возрасту: он уже поменял свою белую шубку на черный, отливающий холодным металлом, коротенький мех.

Нерпа-мать смотрела на нас… Мне показалось, что она издавала звук. Или это скрипели паелы нашего корабля? Мать-нерпа ничего не боялась и находилась уже в метрах тридцати от нас.

Наконец мы выпутали из омулевых сетей маленькое бездыханное тельце. Нерпа котится в марте-начале апреля: этому котенку всего около двух месяцев. Далеко же нерпа-мать заплыла к нам в поисках рыбы! Потянулась к мысу Холодянки или за косяками омуля, что весной поднимаются из байкальских глубин. На Ушканьих островах лежбища нерпы — это в километрах ста от мыса Холодянки, где мы находились…

Маленькое блестящее тельце лежало на металлическом кирпичного цвета полу корабля, а над ним светило летнее солнце, колыхались зыбкие волны, и столько счастливых дней лета было у жизненной дали впереди. Жаль, что не для этого нерпенка…

Пашка-капитан заорал, обращаясь к матери-нерпе:

— Это все ты! Ты виновата! И сети мои угробила! Вот я отдам тебе твоего детеныша по кускам, получи!

Никто не ожидал, что он поступит именно так… Он вытащил из камбуза разделочную доску и топорик для рубки мяса, и прямо тут на корме у борта, где нерпа смотрела на своего детеныша, начал рубить нерпенка. Он отсек сначала крохотные ласты, может быть, чем-то похожие на человеческие руки. Мы отвернулись.

— Подавись, стерва непутевая! — кричал, бешено вытаращив глаза, капитан.

Он отрубил детенышу голову и бросил матери-нерпе в море. Кровь от обезглавленного тельца залила доску, пролилась на палубу. Капитан Пашка схватил разделочную доску с телом нерпенка и выбросил за борт…

— Это тебе на сон грядущий, будешь знать, как ко мне в сети заплывать!

Мы увидели искаженное злобой лицо Пашки-капитана: он был явно не в себе. Моторист Николай Демидов выхватил у него топорик:

— Командир, успокойся, тут впору плакать, а ты?

Капитана увели в кубрик, где он еще долго орал:

— Сети не ваши, вам все равно, а я начальству пообещал, что рыба будет!

Мы поняли, что задание наловить рыбы ему дали начальники колхоза «Байкалец». Особенно инженер по рыбдобыче любил закидывать сети Пашкиной рукой.

— Смотрите, ребята, она не отстает от нас, надо прибавить ходу, — сказал Николай-моторист.

Нам всем было так противно на душе, и уже не радовало теплое начало лета и красный закат над полуостровом Святой Нос. Мы смотрели за корму, где время от времени появлялась черная точка — голова нерпы, но и она скоро исчезла в свинцовой темноте под вечерним небом в тучах, отражавшихся в водах Байкала.

 

Возвращались мы молча. Монотонно и ровно работал мощный дизель корабля, нос его разбивал черные от сумерек байкальские волны. Никто не пытался заговорить, каждый переживал по-своему. Наконец Пашка-капитан начал стучать в железную дверь кубрика, материться, орать, чтобы его выпустили:

— Я — капитан, и вы все подчиняетесь мне, мало ли, что психанул: я один перед начальством в ответе за сети!

Мы выпустили его… Он остался один в рубке, взялся за штурвал, кому-то что-то доказывал, размахивая руками в пустоте, мы его не слушали, смотрели на приближающийся берег, на сигналы маяка, который уже в сумерках указывал вход в русло Баргузина.

Через полчаса мы вошли в лопатки. Волны улеглись. Небольшая мертвая зыбь еще ходила, разбегаясь с просторов Байкала. Проходя часть пути в устье, волна затихала, слабела и раскатывалась по водной глади. Река своим течением умиряла волну, словно говоря ей: «Все, подружка, нагулялась, теперь отдохни у меня в гостях!»

Корабль «Жемчуг» прибывал с оглушительной сиреной на всю округу. Пашка-капитан умело пришвартовал судно левым бортом к колхозному пирсу, скомандовав моему другу матросу: «Подать, закрепить швартовы и трап!»

Этот поход в море я назвал «экскурсией» — она произвела сильное впечатление, оставшееся у меня на всю жизнь… Я простился с командой и даже пожал Пашке-капитану руку, а он мне почему-то сказал тогда:

— Все равно я ее, Александр, выловлю и накажу! У тебя, случаем, сетей нет в долг на пару недель?

— Нет, — ответил я ему, — своих сетей у меня еще нет, а отец мой работает на рыбозаводе, ему не до сетей. Мы рыбачим в основном на удочку, да и уезжаю я скоро.

— Спасибо, — сказал угрюмо Пашка-капитан, — долг за нами не заржавеет, и мы рыбой разживемся… Послезавтра выйдем в рейс на неделю, может быть, чуть больше задержимся, потом будем рыбу ловить, так что твоя пайка рыбы — за нами, ты только помалкивай…

И вот опять я с моим другом Толиком Шрагерым на работе. Мы уже давно втянулись в тяжелую вахту, но с каждым днем она становилась нам все противней. На улице +24, а в холодильнике — — 24 С. Мы в валенках на резине, в теплых штанах, свитерах и в толстых морских бушлатах, на голове — зимние шапки. В этой одежде надо грузить мерзлые ящики, взвешивать на весах рыбу, загружать ящики на тележку по ассортименту, везти, толкая впереди себя эту тяжелую телегу с рыбой, в цех разморозки. И это еще не все: к вечеру подойдут корабли и лодки с уловом, надо будет принять рыбу через весы.

Мы с Толиком мечтали, что когда наступит 28 июля, последний день нашей работы по договору, мы получим деньги, и в путь — поступать в институт. Мы уже мечтали, что будем учиться так хорошо, чтобы никогда, и в страшном сне, нам не пришлось катать эти тележки с мороженой рыбой. Как говорится, поняли, наконец, то, о чем говорили мамы и папы: учись!

Прошло уже две недели, а Александр Овчинников так и не пришел к нам. Он находился еще в рейсе на «Жемчуге». Лето задалось на славу: теплое ночами, жаркое днем. Давно уже не было ветра, Байкал оставался тих и спокоен, его вода, словно зеркало, отражала проплывавшие в синеве перистые облака. По утрам казалось, что вот начнется дождь или ветер, но к полудню все признаки непогоды исчезали, день, «как яичко на блюдце», был чист, ясен, спокоен — это лето баловало нас.

Когда уже заканчивалась третья неделя, как мы расстались на пирсе, ко мне, наконец, пришел Александр Овчинников. Поздоровались, я сразу отметил, как он загорел. Александр поведал мне про неудачи, преследовавшие их в рейсе:

— Во-первых, потеряли один якорь, во-вторых, прицепная баржа дала течь по ватерлинии. По боку этой барже когда-то был нанесен сильный удар, в том месте со временем металл проржавел и в пути дал течь. Пришлось остановиться и заделать эту пробоину теми средствами, что были под рукой. А потом надо было с величайшей осторожностью транспортировать взрывчатку для Северомуйского тоннеля: особо опасный груз ошибок не прощает.

Ну и самое важное, что взволновало всю команду: как только прибыли из рейса, Пашка-капитан опять поставил в Холодянках шесть концов сетей — разумеется, для себя и для начальства. Ночевали на берегу, кинув якорь. Поутру, как только забрезжил рассвет, пошли на «Жемчуге» к сетям: поплавки были хорошо видны, море тихое, ни одной волны, гладь-зеркало. Вдруг возле сетей вынырнула черная глянцевая голова нерпы, мы все бросились к левому борту корабля, где в рассветных сумерках цепочкой виднелись на воде поплавки и, как жирная черная точка в конце предложения, маячила голова нерпы. Пашка-капитан закричал: «Шкодница! Смотрите, ребята, явилась опять: я узнал эту гадину!»

Мы выловили маячок-поплавок сетей и начали их выбирать. Верхняя и нижняя тетива были только на вид целыми: полотна же сетей между ними не оказалось. Мы надеялись, что вот-вот появится целый кусок и в сетях будет хоть какая-то рыба! Нет, все шесть концов были порваны! Глазам не верилось — как может зверь так чисто сработать? Удалить ячейник, словно портной ножницами, лишь кое-где оставив куски для связки.

Пашка-капитан разразился страшной руганью с проклятиями в сторону черневшей далеко-далеко точки. Нерпа наблюдала за людьми и за кораблем. Мы поняли: она мстит Пашке за своего детеныша!

— Зря ты, Пашка, кричишь, ты сам виноват: изрубил ее маленького ребенка, бросал ей по куску, какая мать выдержит? Откуда мы знаем, может, у них есть мозг и интеллект, а может, они знают больше, чем мы? Это ее дом, она раньше людей поселилась здесь. Мы с тобой сколько раз видели, как из глубины Байкала вылетают блестящие шары — вот и что это? — сказал ему Николай Демидов и продолжил: — Брось ты эту сетевую рыбалку, пусть начальство само ловит, тебе вообще лет на пять надо прекратить рыбачить, пока нерпа не забудет тебя.

Пашка-капитан не унимался:

— Я убью эту скотину и ее шкуру прибью себе на стенку над кроватью, я в море больше без карабина не пойду. Пусть пуля снесет ей голову, этой стерве байкальской!

Он заплакал, заскулил, замотал своей головой. Было видно, что с ним происходит что-то странное…

Все это поведал мне мой друг Александр и добавил:

— Что-то мы натворили в природе такое ужасное: неудачи преследуют нас из-за этой умной и мстительной нерпы?..

 

Пашка-капитан пил три дня. Он приходил на пирс к своему кораблю, с пирса кричал команде, что надо сделать на судне к следующему рейсу, а после уходил в кафе «Бабьи слезы». Надо ему отдать должное — он всегда говорил своей команде: «Ни шагу на корабль пьяным!» И начальство знало это, уважало за трезвость и его, и всю его команду.

Продавщицы в кафе наливали Пашке в долг: они любили капитана за его доброту: когда начал строиться БАМ, многие уезжали в Северобайкальск, и Пашкин «Жемчуг» и баржа «Чайка» заодно с грузом перевозили пассажиров, ехавших на БАМ на заработки.

Пашка-капитан что-то задумал: с бывалыми охотниками он заговаривал как бы издалека — «как танцуют из-за печки» — насчет продажи нарезного оружия. Искал, ориентируясь на «местную» баргузинскую внешность — узкие глаза, обветренный, закопченный цвет кожи, — тех, кто мог бы ему помочь с оружием.

И подвернулся ему местный баргузинский «Дерсу Узала» Иннокентий Цвилев. Он давно уже не охотился, но раньше числился штатным промысловиком. Кличка в народе многое значит, вот и Иннокентия кто-то когда-то, прочитав книгу писателя Арсентьева «Дерсу Узала», стал называть именем героя этой книги. Добывал Иннокентий соболя за кордоном по договору, мишку-медведя стрелял на желчь, тоже официально для медицинских целей. Главная беда его крылась в запоях. Полгода в тайге — и на дух не надо было спиртного, и не брал он с собой никогда алкоголя, но, выйдя из тайги, пропивал все, если не успевали отобрать родные. Прямо беда…

В этот раз он попал в Усть-Баргузин по случаю свадьбы дочери. Все было хорошо: дочку выдали замуж за местного парня, сыграли свадьбу и… Иннокентию попала капля спиртного в рот, тут-то в кафе «Бабьи слезы» они с Пашкой и встретились. Знакомы были давно, и поэтому наш капитан сказал прямо:

— Иннокентий, продай свой охотничий карабин — или давай обменяемся на мотоцикл «Минск» М-106. Я знаю, карабин — вещь дорогая, дефицитная, у тебя он есть… А «Минск» М-106 зятю твоему и дочке подарок свадебный будет! Мотоцикл мой еще почти новый — два года ему…

Иннокентий «Дерсу Узала» сказал:

— Наливай!

Капитан и старый охотник два дня обговаривали и обмывали сделку. Наконец перед выходом в новый рейс трезвый Пашка пришел на корабль с карабином в старинном промасленном кожаном чехле. Он созвал команду в рубку и объявил:

— Вот, мужики, у меня от вас тайн нет — мы единая команда корабля «Жемчуг». Это казачий карабин. Сменял я эту вещь на свой мотоцикл «Минск» М-106. Вы знаете, для чего… Прошу вас быть бдительными и соблюдать технику безопасности при стрельбе. Завтра мы выходим с баржой в Северобайкальск, в пути будем пристреливать оружие, патронов у нас сто штук — две пачки…

 

А время летело, нам с другом осталось отработать до расчета одну неделю. Лето в тот год было, как по заказу, жарким. Вода у берега в Баргузинском заливе прогревалась, и омуль косяками уходил на глубину: он любит холодную воду. Щука и сазан, наоборот, искали в речке мелкие, прогретые солнцем заводи, становились там, грелись — мы их ловили руками. Утка вывела утят, везде по водоемам — утиный детсад, чайки и кайры искали себе прокорм: у них тоже уже были птенцы. Синие горы-гольцы, изрезанные глубокими руслами ручьев, сбросили свои белые шапки, их гребни, зеленя, курчавил молодой стланик. Как ни жалко было нам уезжать в дальнюю даль, но выбор сделан, и на учебу мы настроились серьезно.

Корабль «Жемчуг» с прицепленной на тросе баржой «Чайка» появился в устьях реки за два дня до нашего отъезда. Я встретил их на колхозном пирсе, где они пришвартовались после отвода баржи к рыбзаводскому пирсу. Команда сошла на берег. Я приветствовал всех.

— Ну как вы? — спросил я Александра.

— Нормально! — сказал он, улыбаясь, — Погода хорошая, груз доставлен, Карабин пристреляли, почти пачку патронов извели. Стреляли по маячкам от Пашкиных сетей, устанавливая прицел на дальность, потом начали попадать. Хорошо, что хоть Ушканьи острова проходили ночью. Пашка-капитан, сжимая в руках казачий карабин, долго шарил прожектором по камням, где нерпы и нерпята всегда греются на солнце. В этот час он был какой-то очень возбужденный. Мы перекрестились, что в два часа ночи на камнях не было никого из нерп. Слава богу, мы шли обратно в сильном тумане и нерп тоже не встречали.

— Завтра вечером идем ставить сети, — сказал Александр на прощание. — Сегодня отсыпаемся. Ты пойдешь с нами?

— Нет, дружище, завтра я уезжаю поступать в институт, уже и билеты куплены.

— Бог в помощь! Ни пуха ни пера!

— К черту!

В превратности судьбы я особенно не верю, но нам пришлось задержаться. Местный аэропорт малой авиации в далекие годы моей молодости исправно доставлял пассажиров по всему Советскому Союзу. Наш рейс Усть-Баргузин — Улан-Удэ отложили на сутки из-за метеорологических условий. Самое интересное, что у нас стояла солнечная погода, а там, в Улан-Удэ, был туман с плохой видимостью. Идея сходить поставить сети с ребятами мне пришла позже, а пока мы с другом Толиком сидели расстроенные: наше «ехало» не повезло, и мы приземлились на чемоданы, не сдвинувшись с места.

Времени мне хватало, чтобы успеть сходить на «Жемчуге» в море, поставить с ребятами сети, а рано утром вернуться домой. В двенадцать в обед — наш самолет… И я, получив от Александра приглашение капитана, пошел на корабль.

Команда встретила меня ухой и крепким чаем. Как только солнце начало опускаться и его красный диск залил кумачовым светом небосклон над полуостровом Святой Нос, мы вышли из устья реки Баргузин и двинулись, держа курс на мыс Холодянки. Летом темнеет небыстро, и мы в сумерках уже были на месте. Все спрашивали Пашку-капитана, зачем он опять решил ставить сети на этом прокаженном месте? Тот отвечал, что все равно пристрелит эту шкодницу, которая ему мстит: целиком изорвала восемнадцать концов сетей.

— Она мстит мне за своего детеныша… Вы не представляете, я и во сне с ней встречаюсь… Приходит в виде молодой красивой бурятки с черными косами, с черными глазами, луноликая, с алыми нежными губами и говорит мне: «Пойдем со мной, убийца моего маленького сына, ты теперь будешь моим мужем, но только там — в хрустальных водах Байкала. У нас с тобой будут дети, твои и мои, мальчики и девочки. Я каждый год могу рожать до двадцати лет. Кто-то из наших детей погибнет от рук таких, как ты, двуногих всесильных и беспощадных пришельцев. Ты познаешь сердечную боль за своего еще не жившего совсем ребенка, не повинного ни в чем. Он родился в хрустальных водах нашего Байкала, что по праву принадлежат нам! Погиб от рук безластовых существ. Пойдем со мной!..»

Она начинает меня ласкать и одновременно душить. Я уже пил водку, пил снотворное, ходил к нашей шаманке Зинаиде Аюшевой, она изгоняла духов из меня — ничего не помогает. Мы с матерью моей пошли к старому нерповщику Гордею Ивановичу Вылкову, ему уже сто один год, мать его знает.

— Не убьешь ты ее, сынок, а сойдешь с ума. Это у нас часто с нерповщиками бывало… Послушай меня, я тебе расскажу, что наши предки знали.

И поведал он нам с матушкой вот такую историю:

«Давно это было. Лет пятьсот, а может, тысячу назад. Об этом мой прадед рассказывал деду, дед отцу, потом уже мне. Жило близ Байкала в Саянах великое племя бурят. Был в этом племени великий и добрый богатырь по имени Улунтуй. Все знали, что сильнее его около Саян и на прибрежье Байкала никого нет. Но никто Улунтуя никогда не боялся: он никогда и никого пальцем не тронул, не обидел самую маленькую мошку. Улунтуй жил своей семьей в радости и веселье, целыми днями нянчил свою маленькую сестренку, которая рано осталась без родителей, звали ее — Амар.

Так и прожил бы свою жизнь Улунтуй и не знал горя, может быть, и не показал никогда своей истинной силы, но случилась беда. В один из дней появился в округе непрошеный гость Харахан, которому понравилась повзрослевшая сестра Улунтуя. Улунтуй знал, что Харахан — жестокий и мстительный человек. Ни одна жена не прожила с ним и года. Харахан запрягал жен в сани или в телегу и катался на них. Мог накормить лошадь, а жену нет — так он показывал свою власть. Вот этот-то Харахан и послал сватов в юрту Улунтуя, как только схоронил очередную жену. Улунтуй и Амар приняли сватов как положено и сказали им, чтобы Харахан сам приехал свататься, потому как силу его еще не изведал Улунтуй. Сваты возвратились к Харахану и передали ответ. Харахан рассердился: он был о себе такого высокого мнения! Он думал, что невесты сами должны к нему мчаться, как только он подумает об очередной женитьбе, и посчитал Улунтуя и его сестру Амар людьми дерзкими. Так и сказал своим приближенным: «Я проучу этих гордых людей. Я заставлю их ползать в моих ногах!»

Сказав это, он вскочил на коня и вместе со своей свитой помчался к подножью Саян, где жил Улунтуй с сестрой. Услышав чужие голоса и топот коней, вышли из юрты Улунтуй и Амар. Увидев девушку с черной, длинной до пят косой, белолицую и черноокую, окутанную нежностью, как дымкой весеннего цветка, Харахан растерялся. От красоты Амар он потерял дар речи, девичья прелесть в одно мгновение укротила гнев надменного бурята. Он даже сказал себе: «Да она красивей баргузинского черного соболя!» Но опомнился гордый Харахан, стало ему стыдно, что сердце его при виде красоты Амар в пятки ушло. Он даже не поздоровался по-бурятски «менде», а сразу закричал: «Почему вы так дерзко ответили на предложение моих сватов?»

Улунтуй с достоинством выслушал его и сказал: «У меня есть юрта, поговорим там: такие дела не решаются, когда один на коне, другой — стоя на земле!»

Еще больше разозлился Харахан. Он откусил кусок своей трубки и выплюнул на траву. Улунтуй посмотрел на него, повернулся спиной и пошел в свою юрту, и Амар следом за братом. Но тут кровожадный Харахан накинул на Амар свой аркан, бросил ее поперек на свое седло, она успела только крикнуть «Брат!», и злодей помчался с нею в сторону Байкала.

Когда Улунтуй выскочил из юрты, он увидел только хвост коня Харахана и развевающуюся по ветру косу Амар. Не раздумывая, богатырь вскочил на своего пегого коня и помчался в погоню.

Скакал резво Харахан со своей свитой вдоль побережья Байкала по самому приплеску. Да и у Улунгуя пегий конь был самым быстрым и выносливым в округе. Расстояние между всадниками сокращалось. Уже попадали кони свиты Харахана, Амар была чуть жива. Когда погоня уже шла по Баргузинскому заливу, на пути Харахана встал мыс Холодянки, подходивший своими скалами к воде Он был обрывист, крут и высок, и Харахан никак не мог объехать его. Злобный бурят спрыгнул со своего коня, положил на плечо бездыханную Амар и бросился на вершину утеса. Преследовавший его Улунтуй схватил Харахана за пятку на самой вершине. Но злой и коварный Харахан бросил девушку вниз в воды Байкала… Батюшка Байкал все это видел, он мог оживить Амар, но только сначала превратив ее в подвластное ему существо. И когда Амар упала в воду, Байкал решил спасти ее своей чудесной силой и сказал: «Амар будет жить!»

Амар упала в воду, там было глубоко, но она вынырнула в последний раз в человеческом образе и крикнула Улунтую: «Прощай, брат, я всегда буду помнить о тебе!»

Девушка превратилась в нерпу с большими черными грустными глазами, которые всегда ищут на берегу своего любимого брата. С той поры нерпа приплывает к мысу Холодянки, поднимается из воды на половину своего туловища и высматривает брата.

Долго стоял на вершине утеса Улунтуй. Он плакал. Одной рукой он держал за пятку коварного Харахана и все ждал, вдруг сестра покажется над водой и выплывет, но только ветер срывал слезы с его щек. Наконец к концу дня он увидел черную точку, но это была нерпа.

Улунтуй двумя руками согнул Харахана пополам, связал его своим кожаным кушаком, привязал к седлу. Плача о любимой сестре, он возвратился к своей юрте.

«Что же делать с этим злодеем?» — размышлял Улунтуй. По доброте души своей он сказал Харахану: «Двоим нам не жить на этой земле вблизи Байкала. Будем бороться до смерти, а кто победит, тот и останется на этой земле».

Поутру, как только взошло солнце, они начали бороться. Три дня у них были равные силы, но на четвертые сутки Улунтуй крепко схватил Харахана и… бросил на правый берег реки Иркута. Там и сейчас есть озеро около горы Обруб, которое пахнет гнилью. Это озеро возникло от падения Харахана, там гниют его кости. А на левом берегу — то место, с которого Улунтуй бросил Харахана, и называется оно Батор. По-бурятски это означает «богатырь». По имени Улунтуя названо то место Батором, и каждый бурят в старое время говорил: «Здесь в глубокой древности наш Батор охранял честь бурят!» Каждую осень ему приносили в жертву жирного быка. А то место, где родился Улунтуй, прозвано было Улунгуем, а сейчас зовется Улунтуем.

Долгие годы Улунтуй приезжал на мыс Холодянки, смотрел вдаль моря, надеясь увидеть сестру… Нерпа приплывала к брату со своими детьми. Долго смотрели они друг на друга. Плакал Улунтуй, а после во снах являлась к нему Амар в своем человеческом образе. Она жаловалась, что не познала человеческого материнства, не познала супружеской любви. Божественный Байкал подарил ей вечную жизнь, где ее душа перерождалась и переходила от старой нерпы к молодой. Вот так, из века в век, нерпа выглядывает, высматривает на мысе Холодянки брата и жениха, и человека», — закончил свой рассказ старый нерповщик Гордей Иванович.

— Я рассказал вам, как и от чего все повелось. Передаем мы это из уст в уста и буряты, и русские, уж так мы на земле этой вместе сроднились. Всех нас породнил Байкал. Ты, Павел, ходишь на корабле по Баргузинскому заливу, видишь, сколько памятников установлено на берегу: где, кто и когда утонул, погиб — людей, которых забрал Байкал, как дань, как жениха для своей любимой нерпы Амар. Уходи ты с моря, иди скот пасти в баргузинскую долину — или плотничай, шофери. Что-то ты страшное наделал!.. Эх, молодость, молодость… Пойду я спать, устал… Совет тебе мой будет только такой — уходи от моря! — сказал старик и прилег тут же у печки на лавку.

 

Байкал встретил нас ласково, волны не было. Нос корабля с шипением отбрасывал хрустальные синие валы. Из-за кормы вырывался бурлящий поток газированного столба воды; чайки зачем-то садились на этот стремительно тающий шлейф корабля, кричали, прося что-нибудь у корабельного следа. Красное солнце на горизонте делало воду темнее, и от этого она казалась фиолетово-свинцовой, но, если смотреть от солнца, то голубой.

Мы подошли к тому месту, где наши рыбаки всегда ставят сети. Перейдя на малый ход, Пашка-капитан и Николай-моторист вытащили из кубрика завернутые в брезент сети. Их было всего пять концов — все, что Пашка успел занять у рыбаков.

— Дай совсем малый! — крикнул капитан Александру Овчинникову, который стоял у штурвала в рубке. — Нос держи на мыс, все, опускаем сети!

Сначала был сброшен большой лебедочный блок — это якорь сетей, он ушел на сто двадцать метров в глубину. Сети пошли плавно погружаться по мере движения корабля, сами скользили с брезента через корму, расправляя в воде свой омулевый ячейник.

Белые и желтые поплавки вытянулись в одну линию далеко от кормы. Поплавки занимали свои места. Это как-то затормаживало мысли, распростертая бездна страшила глаза: под нами была глубина, миллиарды кубов воды, однообразная темнеющая гладь.

Вот и все: сети поставлены, сброшен второй блок-якорь, мы привязали себя веревкой к сетям. Пашка-капитан замерил скорость течения воды под нами и объявил:

— Ночевать будем здесь. Течения совсем нет, и, если что, мы тут рядом. Давайте вахту распределим, и с карабином на мостик по очереди…

Вахту несла команда только из трех человек. Каждому досталось по два часа, последним был капитан. Меня не взяли в охрану: «карабин я в руках не держал никогда», не пристрелян сам, а патроны — дефицит. Так мне и объяснил капитан:

— Ты, Александр, гость наш, можно сказать, ерданщик.

Мы все рассмеялись, хорошо зная значение этого слова у нас на Байкале: ерданщик — это человек без собственных снастей, который пришел помочь рыбакам вытянуть невод, вознаграждение за свой труд он получает рыбой — пайкой.

Темнота надвигалась с той стороны, откуда всегда появлялся рассвет. Сумерки сгущались… Сплошным черным кругом вокруг нас темнела вода. Только там, где Святой Нос вытягивался в море, играла зарница, и светлая полоска на горизонте показывала, что день безвозвратно закончился.

На белой тонкой мачте капитан включил два красных огонька. Корабль наш весь был окутан темнотой; силуэт его стал невидим, и только по бортам его тусклый свет выдавал в темноте круглые иллюминаторы кубрика. Мы лежали в кубрике на подвесных двухъярусных кроватях, переговаривались. Спать никто не хотел.

Первым в дозор пошел Николай Демидов. Было решено, что наблюдательный пункт у нас будет на рубке, на огороженном капитанском мостике, оснащенном сидением, прожектором и опорой для карабина. Веревку от сетей закрепили вторым концом на мостике. Курить нельзя было до тех пор, пока не снимем сети: нерпа улавливает запахи за пять километров с наветренной стороны, а когда она появится, мы не знали.

Прошел ровно час. Вдруг Николай говорит:

— Ребята, а веревка от сетей дергается, кто-то в сетях запутался?

Пашка-капитан взбежал к нему на капитанский мостик, включил прожектор, они долго шарили пучком света по поплавкам сетей, но никто больше веревку не дергал. Ничего подозрительного не обнаружили. «Показалось!» — решили все.

Ночь, как зеркало, открывала нам всю бесконечность Вселенной, над нашими головами в высоте, перемигиваясь в молчанье, сияли звезды: яркие и не очень, маленькие и большущие, красные, блестящие, рассыпанные в легком тумане и пелене, падающие и мерцающие — бесконечность нашего мироздания. И этот мир отражался на черном экране воды. Одинокие ночные волны ластились к железному борту корабля, в воздухе пахло испариной, палуба стала влажной, часы перевалили за полночь. Я не помню, как заснул; мгновенье, и я уже вскакивал от выстрела.

Мы выбежали из кубрика на палубу, но ничего не увидели. Все окутывал плотный туман. «Откуда он взялся?» — промелькнуло в голове, но потом я пришел в себя: мы в открытом море.

Туман был плотный: его седые ползучие космы окутывали корабль, изгибаясь, скользили за борт и там, у воды, в своем молоке скрывали поплавки сетей. Раздался еще выстрел. Пашка-капитан стоял с карабином на мостике.

— Я видел ее! — закричал он. — Она здесь! Снимаем сети, если она их еще не изуродовала!

Николай-моторист запустил двигатель, который заработал очень тихо, почти бесшумно, давая по малому передний ход. Мы начали выбирать сети.

Нерпа успела «поработать» над ними. Тетивы полотна вначале вообще не было. Все было порвано. Потом стали попадаться целые куски сетей, где в ячейнике торчали только головы омулей. Видно было, что она не успела порвать все сети, объедала только рыбу. Из всего пока целого полотна торчали головы и хвосты объеденного омуля. Как она постаралась! Дыры-рванины по два-три метра — еще немного, и сетей у нас бы не осталось!

Снова раздался выстрел. Пашка-капитан стрелял в то, что ему виделось в тумане. В ползучем, косматом, скрывающим все своим молоком тумане ничего нельзя было разглядеть… Александр Овчинников стал к рынде, ударяя в нее. Мы малым ходом развернули корабль и взяли курс на устье реки Баргузин. Пашка-капитан опять ругался и матерился, он, кажется, стал осознавать это невозможное противостояние человека и природы. Он держал наготове карабин в руках, мы слышали, как он разговаривал с нерпой. Но этот его бред походил на несвязные мысли больного человека.

— А в кого ты стрелял? — спросили мы его.

— Я ее, стерву, печенкой чувствую: там она была, это точно! — ответил нам Пашка. — И во сне мне вчера сказала: «Жди меня, мой муженек, я приду туда, где мы с тобой ребеночка нашего потеряли, скучаю я без вас!»

Мы переглянулись. Он говорил это совершенно серьезно, и нам стало страшно за него. И что же это происходит на самом деле?

Корабль наш подходил к устью реки, над которым уже стояло солнце, оно было красным, но от его лучей еще не чувствовалось тепла. Ранним утром свежий холодок от реки заставлял нас ежиться. С мачты корабля, с рей и снастей капала вода, палуба и капитанский мостик были совсем мокрыми — это конденсировался туман. Одно радовало нас: два ящика рыбы около пятидесяти килограммов. Мне команда выделила двадцать омулей, а Пашка-капитан сказал:

— Ты извини, Саня, мы бы тебя завалили рыбой, но вот завелась в море эта пакость шкодливая: не дает нормально рыбачить… Еще и в любви признается! Куда не пойдем на «Жемчуге», везде нас преследует… Давай учись, и на следующий год наверстаем!

В тот же день с Анатолием Шрагерым мы улетели на самолете Ан-2 — «кукурузнике» — в Улан-Удэ. Оттуда на Як-40 — прямо в центр большого и красивого города Красноярск. Мы прилетели поступать в Сибирский технологический институт, и первого августа, а это уже завтра, у нас первый экзамен — математика.

Весь август был для нас очень напряженным. Мы сдавали экзамены. Я помню тот день, когда после экзаменов с нами проводили собеседование. Потом в холле приемной аудитории были вывешены списки, где мы увидели и наши фамилии — мы поступили оба. Нам дали две недели, чтобы съездить домой, собраться и к первому сентября вернуться. Потом мы со своей группой поедем на полтора месяца в колхоз помогать убирать урожай. Радостные и важные, окрыленные успехом, усталые, мы вылетели в родной Усть-Баргузин, чтобы сообщить родителям радостную весть; собраться в колхоз, потом учеба — расставание на целый год.

В первый день по приезде домой мы никого из наших друзей и одноклассников не видели. На второй встретились на колхозном пирсе с Александром Овчинниковым. Он поведал нам историю, которая приключилась с ними неделю назад по пути из Нижнеангарска в Усть-Баргузин, когда они шли в прицепе с баржой «Чайкой» с пассажирами:

«Мы сначала не заметили странного поведения нашего капитана. Разговаривает сам с собой, карабин свой периодически перепрятывает… А когда стали подходить к Ушканьим островам, он заявил:

— Давайте спирт с компаса сольем и выпьем! До островов, где живут эти черти, мы добрались, — он показал рукой на острова, — и, чтобы нерпе неповадно было, сожжем пулями это племя. Она здесь, стерва, угробившая мои сети!

Мы переглянулись… Что-то неладное было в его поведении, голосе, глазах… Мы ответили:

— Нет, капитан, здесь нельзя стрелять. Здесь заповедник. Нас за это будут судить!

На прибрежных камнях лежали, отливая серебром и глянцевой чернотой, нерпы. Большие и маленькие, они чуть приоткрывали свои огромные черные глаза. Привыкшие к кораблям, нерпы спокойно грелись на солнце…

Раздался выстрел… Как моряки при аврале, все нерпы бросились в воду. На камнях уже никого не было, когда раздались второй и третий выстрелы. Пашка-капитан палил, видя нерп только в своем воображении. Мы все бросились к нему на капитанский мостик.

Вцепившись в карабин, он кричал, приказывая нам вылавливать туши. Он их сейчас настреляет, как травы накосит. И среди них обязательно будет та, которая рвала его сети. Решение пришло сразу: мы поняли, что у капитана что-то неладное с психикой. Он не был «белым» или «горячим», но его глаза стали не такими как раньше, да и что говорил, он сам не понимал. Пришлось нам его скрутить и связать простынями. Коля Демидов, он у нас еще и радист, телеграфировал просьбу, чтобы к колхозному пирсу прислали скорую помощь. Нам оставалась шесть часов ходу.

Пашка-капитан теперь в улан-удэнской психиатрической больнице: его лечат».

Так закончил свой рассказ Александр…

 

Меня вырвал из воспоминаний голос Юрки Ильина:

— А вы еще сигаретой не угостите?

Я отдал ему пачку… Посмотрел еще раз на спящего Пашку-капитана, на его поднятую вверх руку, словно он в дикой пляске жизни надсмехается над всеми проделками судьбы, на деревянное ружье в его другой руке. Все эти годы он все еще «стрелял» в одному ему видимую нерпу-красавицу, этим он дышал, этим был жив.

Я смотрел на него, и какая-то грусть заполняла все нутро перевернутой лодки и мое сердце: словно все пошло на дно, как при сильном шторме. Я не стал будить Пашку-капитана, да он и не признал бы меня. Пусть выспится, бедолага!

— Пошли в магазин, — сказал я Юрке Ильину, — возьму вам продуктов на неделю, и выпьем за прошлое…

Я уезжал на другой день. На кладбище сходил к друзьям, положил венки на могилы. Дом мой стал старым и покосился. Я увозил с собой грусть, необъяснимые легенды Байкала о тайнах нашего моря. Своему другу юности Александру Овчинникову я обещал иногда звонить…

 

За окном уже заканчивается январь. На Крещение Байкал у нас замерзает полностью. Девятнадцатого января, если море замерзнет, лед будет крепкий: метр десять — метр двадцать. По старой привычке я интересуюсь рыбалкой…

Хорошо, что есть сотовая связь: я вызываю друга Александра Овчинникова:

— Привет-привет, как дела, как погода, как Байкал? Что нового у вас? Наверно, окунь хорошо ловится в заберегах, и есть налим на острогу? В феврале лед морозом закрепится, и каждый день — рыбалка?..

Мы говорим обо всем.

— Ты знаешь, — говорит мой старый приятель, — ты же помнишь Пашку-капитана Фоминовича? С корабля «Жемчуг»? Вчера его хоронили бывшие наши местные капитаны.

— А что случилось? — взволнованно спросил я.

— Замерз. В своем доме… Он жил в доме престарелых, а тут ему часть пенсии его правление дало. Он ушел из дома престарелых, вернее, сбежал. Накупил водки — и к себе домой забрался, а дров нет. Там давно никто не жил. Мать его лет десять назад умерла. Видать, хотел выпить, вспомнить прошлую жизнь. Выпил и прилег на свою кровать, заснул — и все… Утром мужики нашли, а он уже как рыба-расколотка. Заснул и замерз, легкую смерть принял… Жаль его! Ты же помнишь, как он нерпу пристрелить хотел? Нерповщик дед Вылков Гордей Иванович тогда предсказал ему судьбу… У нас теперь нерпу никто не трогает: ни бельков, ни взрослых аргалов. Байкал не открывает нам свои тайны. Да мы, дураки, и не знаем их. Надо было у стариков-старожилов записывать легенды, истории, а мы…

Пока, звони, дружище, мы еще живы!

 

---

Александр Леонардович Молотков родился в 1958 году в поселке Усть-Баргузин Баргузинского района Бурятии. Окончил машиностроительный техникум, служил в Советской армии. Затем по распределению был направлен на работу в город Зеленогорск Красноярского края, где и в настоящее время занимается предпринимательством. Увлекается литературным творчеством. Автор ряда повестей и рассказов. Публиковался в журналах «День и Ночь», «Чаян», «Байкал» и др.