Люди без коры
- 16.10.2026
* * *
Снег — ляжет, растает, уйдет в облака,
и снова — в поля, родники и истоки…
Вернется, пока мы считаем века,
свои пятидневки, минуты и сроки.
И все же — кружится, витает, поет,
нежданный, спасительный, розово-синий,
и все-таки — белый! И ты, очумелый,
стоишь, улыбаешься, как идиот!
* * *
Сколько боли скопилось в сердцах,
сколько терпкой российской печали.
Жизни вечный вопрос на весах,
мы не лодку — страну раскачали…
* * *
А. А. Аникееёнку
Вглядывайся, будь открытым миру,
будь суров, но никогда — жесток!
Славный лозунг —
«Высветляй палитру!» —
завещал художникам Ваг Гог.
Пусть готовит всякое житуха,
соблазняет славой и деньгой,
но не слушай, что диктует брюхо!
Миг лови над вечною Рекой,
где цветут и яблони, и груши —
по оврагам в брошенных садах,
отблески всемирной райской кущи,
отсветы — на пашнях и кустах…
Зелена волна, барашки — белы…
Сон-трава, подснежник — лиловат…
Честен твой эскиз, спокоен взгляд.
И война — от Волги — отгремела…
Значит — вновь распахнут, ярок мир,
в нем грядут большие перемены!
Всей природы красочный клавир —
как Венера, восстает из пены…
* * *
Воскресенье. Встать живым из мертвых,
после казни — в небо вознестись…
Снова кровь толкается в аортах,
заново — выталкивает в Жизнь!
Боль ушла. И выход из пещеры
вдруг открылся. И слепит сердца
яркий свет, сиянье новой Веры,
Небо, встреча Сына и Отца…
* * *
Роману Солнцеву
Только в мире поэзии —
можно жить и дышать.
По-над градами-весями
свой полет продолжать.
Ослепленно и горестно
быть счастливым, что есть
служба чести и совести,
сердца зрячего весть.
Что под звездами-лунами
чист, студен, как родник,
жив родной, непридуманный
звучный русский язык!
В нем — случайно, напрасно ли? —
с самой древней поры —
если девушки — красные,
если парни — добры…
А земля обещальная —
нам дарует покой
тихой песней прощальною,
неподдельной тоской…
Расставаясь под гнездами —
уходя, воспарим
в небо темное, звездное
к праотцам неземным.
* * *
Живая очередь… Нас много — миллиарды.
А Он — один, как фельдшер на селе.
Он отличает Правду от неправды,
Всеведущий и в Слове, и в Числе.
Ему видней — чья очередь настала,
кто прет без очереди, с мордой топором.
Чья звездочка еще не отблистала,
кому кукушка не откуковала
в лесу зеленом летнем за бугром.
* * *
Когда душа очнулась и поет,
неважно — что на окнах синий лед
нарос пластом, который все не тает…
Душа в других мирах счастливо обитает,
летает, вольная, меж облаков витает,
и что ей — верен или нет земной расчет,
прервет ли пуля или нож ее полет…
Душа очнулась
и — счастливая — поет!
СУЗДАЛЬСКОЕ ВИДЕНИЕ
И белый монастырь за речкой, чудо зодчества,
средь лугового разнотравья и цветенья
в лихие времена служил колонией
для малолетних девочек-преступниц.
И мы прошли по коридору, с дрожью
заглядывая в кельи опустевшие
и оскверненные людьми, которым Бог —
продемонстрировал —
как будут жить без Бога…
* * *
Как в коробке шлюза — на плаву…
Жди… К бетонным стенкам —
не причалить.
Как живу? Да так вот и живу.
Молча. Чтобы близких не печалить.
* * *
Бескорыстны — люди без коры
и без кожи, с нервами наружу.
Что им — ваши правила игры!
Чуткие — они жару и стужу
переносят хуже умных, нас,
кто расчислил и шаги, и сроки,
и шубейку к холодам припас,
помня — холода у нас жестоки…
А у этих — ветром пальтецо
или куртка легкая подбита.
Но глаза горят во все лицо,
сердце — бедам и любви открыто.
Видят — глубже, чем дано другим,
верят и прощают — без притворства.
Путь, определенный Всеблагим,
свой вершат —
под знаком благородства.
ДВОЙЧАТКА — НЕСОВПАДЕНИЕ
1
Мы хуже, чем мы есть.
А думаем, что лучше.
Никто себя не знает до конца.
И что в итоге — сумрак неминучий
иль все же — ясность божьего лица? —
нам вряд ли ведомо…
Стихи — особый случай.
Они поят надеждами сердца,
порой — напрасными…
Но страсть — неутолима.
И жизнь — проносится,
как клочья дыма, — мимо…
2
Мы лучше, чем мы есть.
А думаем, что хуже.
Есть Сердце, Совесть, Честь.
Есть Небо — даже в луже!
И мы — стоим над ним,
небесные созданья…
Пусть перевернут мир,
и дерева, и зданья,
и автор отражен
в своей весенней луже,
кораблик запустив…
Нет, мы других не хуже!
И вместо душ у нас —
весеннее сиянье,
и обновленья час
предчувствует сознанье.
* * *
Наилю Мансуровичу Валееву
Откуда что берется по весне —
и солнышко, и дятел на сосне
с его морзянкой телеграфной о спасенье,
и прочие намеки на везенье
неслыханное… Верное тепло
к измученному сердцу притекло,
зажгло твой мозг и возвратило сердцу
способность греть других — не только греться
на солнце вешнем, сидя на крыльце
с блаженной миной на оттаявшем лице.
* * *
Россия — тройка… Тезис.
Антитезис:
Рак, лебедь, щука… Воз и ныне там.
Разгадки генной инженерии. Генезис.
Истории и жизни тарарам…
Откуда мы с тобой? Загадка та же.
Куда идем? Идем ли вообще?
Ответов нет. А то, что есть — все гаже.
Бессмертны только пошлость и Кощей.
Но нет — бессмертны лучшие из песен!
Бессмертны звуки, краски и слова!
Живут себе, звучат для нас, хоть тресни —
пока земля российская жива!
* * *
Конечно, Пушкин был аристократом,
Хоть мещанином называл себя.
Но слово русское в его устах — крылатым
навеки стало, время торопя.
…Куда он ехал с мужиком в телеге,
когда в сознании родился ясный звук,
три слога для фамилии — Онегин,
и на дорогу выпрыгнул он вдруг!
— Спасибо, я доехал… Благодарен…
Мне дальше — ясно, тут тропинка есть…
— За что спасибо? Рядом с вами, барин,
в телеге посидеть — большая честь!
Но, кляча, трогай! Прощевайте, милый…
…А Пушкин — в рощицу,
сквозь птичий пересвист,
торопится, кипучей полон силой,
туда, где ждет его бумаги белый лист…
Благословен — терявший перья гусь!
Эпиграф из Горация — «…о, rus!» —
Какая прелесть в двойственности смысла!
Как два ведра у девы с коромысла…
Итак — роман… Конечно — о Любви!
О, не покинь меня, ни Муза, ни Создатель!
Итак — «Онегин, добрый мой приятель,
Родился на брегах Невы…»
ПОСЛЕДНИЙ ПОЛЕТ
1
Лорушке
Там, где параллельные завязаны
Лобачевским — навсегда! — узлом,
мы с тобою встретиться обязаны.
Узел станет знаком, не числом.
Я тебя дождусь на этой трассе,
буду плыть, особо не спеша,
и, узнав в летящей пестрой массе,
вздрогну: — Здравствуй, светлая душа!
2
Там, где параллельные завязаны
навсегда! — двойным тугим узлом,
все мы, люди, встретиться обязаны
перед этим знаком, не числом.
Словно при коротком замыкании,
искрами, бесплотными почти,
улетая за пределы Знания,
бессловесной Музыкой в ночи,
без раздора Чувства и Сознания,
полетим бок о бок, как во сне,
к своему Творцу — его Создания,
вечным гимном Солнцу и Весне.
Музыкой, послушной высшей воле,
торжеству Единства и Любви,
тайной Света и разгадкой боли,
Жизни, как ее ни назови!
3
Встретимся, такие очень разные,
по-над бездной меж Добром и злом.
отряхнув все пошлое и грязное,
вплоть до слов,
мальчишкой сдуру сказанных
в адрес девы гипсовой с веслом…
Будем плыть и окликать друг друга
лучиками Света и Тепла,
чтобы встречных излучений вьюга
разделить нас больше не смогла.
Полетим, забыв о смертном часе,
о ненужных глупостях земных,
как по рельсам — по межзвездной трассе,
вроде бы — не тесной для двоих.
Но пред знаком — мы единой искрой
станем, новой силой налиты,
новым светом, негасимым, чистым —
для преодоленья темноты…
4
Встретимся, порадуем друг друга,
полетим бок о бок — обе-две
душеньки…
И вдруг — рванем из круга
с черною воронкой там, на дне!
И у ног Творца, а не кумира
Благодать и место обретем
в дантовской цветущей Розе Мира,
вечной для народов и времен.
«РАВЕНСТВО РАВНЫХ МНЕ»
Эта статья была мною написана в 2001 году, она стала предисловием к книге стихотворений Николая Беляева «След ласточки», изданной Татарстанским отделением Союза российских писателей. В 2017 году ее повторили в литературном журнале «Аргамак. Татарстан» к юбилею поэта. Ему, «самому казанскому из всех казанских поэтов» (так его называли близкие по устремлениям стихотворцы, барды, художники, музыканты и геологи) тогда исполнилось бы восемьдесят лет. Но до своего юбилея поэт не дожил. Его земной путь закончился 24 декабря 2016 года.
В начале шестидесятых я решился и отослал все полтора десятка сочиненных к тому времени стихотворений в редакцию газеты «Комсомолец Татарии». Через некоторое время пришел ответ, в котором не было ничего утешительного. Слишком плотно оттиснулась на моих опытах печать есенинской музы, что и было убедительно доказано.
Признать собственную несостоятельность нелегко, и это знает всякий, кто хоть раз был на моем месте. Но я впервые за свои восемнадцать лет получил письмо от поэта! Его стихи иногда публиковались в той же республиканской газете. Я разыскал и вновь прочел строки о сосне, которая «росла, как в каменном колодце, внизу, на дне глубокого двора». Домохозяйки опутали ее «надежною веревкой бельевой», но однажды…
Я рано встал. И мало удивился,
не обнаружив за окном сосны.
Она ушла.
Куда — никто не знает.
Ушла, по лужам волоча белье.
Она ушла. Хоть так и не бывает.
Ушла и все.
Я счастлив за нее.
Все было незаемно в этих стихах о послевоенном быте, из которого каждому в юности хотелось убежать туда, где «под крылом самолета о чем-то поет зеленое море тайги» — в «настоящую» жизнь. Поэт Николай Беляев (а речь идет именно о нем) убедил меня подлинностью изображенного, что удивительным образом гармонировало с фантастическим побегом сосны. Наверное, поэтому я смог всерьез задуматься над его письмом.
А в 1968 году я впервые очутился в Союзе писателей Татарии на казанской улице Баумана, 19, получив приглашение приехать на семинар творческой молодежи. К тому времени я отслужил в армии. А что касается поэтического образования, то начитался без разбору шумных кумиров поэтической эстрады. Их влияние оказалось не слабее есенинского, они надолго заслонили от меня Тютчева, Фета, Блока, Бунина, Заболоцкого и поэтов фронтового поколения.
В узком, как школьный пенал, кабинете выяснилось, что на семинар меня рекомендовал все тот же «Комсомолец Татарии», где мои стихи, присланные из армии, были все-таки напечатаны. Во время разговора с литконсультантом я обратил внимание на человека, который стоял с беломориной в руках возле открытой форточки и совершенно не походил на поэта. Поэт, как мне тогда казалось, должен выглядеть модным и экстравагантным. Как Вознесенский. А этот отличался от человека с улицы только тем, что был пострижен наголо.
Услышав мою фамилию, незнакомец подошел, улыбнулся и протянул руку:
— Так это ты Колька Алешков?
— Да, я.
— А я — Колька Беляев. Здравствуй!
Я удивился, что он помнил меня, ведь прошло несколько лет после нашей переписки. Беляева, кажется, уже приняли в Союз писателей. Но ни единой нотки превосходства не чувствовалось в его обращении к начинающему. Гораздо позже я пойму, что Беляев признает только единственный способ общения — на равных с кем бы то ни было. В стихах о послевоенной очереди он выразил это емкой формулой — «равенство равных мне».
Вот и зачастил я вскоре после семинара к Николаю Николаевичу с новыми стихами. Он успел после окончания знаменитого геофака университета (его однокашниками были Роман Солнцев и Станислав Говорухин) поколесить с геологическими партиями по Уралу и Сибири, перетрудил, как выяснилось, позвоночник и вынужден был расстаться с профессией геофизика, устроившись то ли корреспондентом, то ли литконсультантом в «Комсомолец Татарии». А я был только что принят на дневное отделение истфилфака того же Казанского университета, где проучился, правда, всего два семестра и бросил — не зря говорят: кто не был глуп, тот не был молод. Стихи я тогда писал шустро, с акцентом на провозглашаемое «новаторство». Чего стоили названия моих сочинений: «Бред № 1», «Бред № 2», «Бред № 3»!
Тихо. Скорбно. Тлетворным шпарит.
Как долина небытия!
И распяты на черных шпалах
небо, ты, я.
— Во дает! — изумлялся Беляев. — Прямо Бодлер челнинского разлива! Фокусы все это, Колька, не подкрепленные опытом! Извини, они не по моей части… Слава Богу, встречаются у тебя другие — искренние и живые строчки: «Как безнадежно выцвела трава, и как натянуто звенят дожди тугие!» Ты взял чистый звук, нашел интонацию. Неужели сам не чувствуешь?
Я и впрямь не чувствовал. Мне тогда именно эти строки казались невыразительными, чересчур простыми. Много воды утечет, прежде чем я принципиально не захочу никого ошарашивать стихами, твердо усвоив и на примере Беляева, что они не для того создаются. А тогда мной владела «охота к перемене мест».
Беляев не удерживал. На прощанье подписал и подарил только что выпущенную книгу, которая называлась «Ветер». Сказал: «Авось, сгодится в дороге».
Книга сгодилась. Не раз и не два я читал и перечитывал:
Над площадью звезда ночная зажжена.
Как пусто, холодно, как ветрено и сыро!
Лишь на вокзале так обнажена
трагическая бесприютность мира.
И еще:
Ухожу. Отныне и присно.
В ночь, где новых иллюзий нет.
Со щелчком, внезапным, как выстрел,
навсегда погас золотистый,
перекушенный дверью свет.
Особенно нужными эти строки оказывались тогда, когда на собственной шкуре приходилось испытывать то, о чем они горько рассказывали.
Наверное, такой опыт и есть обретение судьбы. Поэту, наверное, надо пройти через вокзалы. Только не дай-то Бог потеряться в них! Разве мало потерялось? Как трудно, но как важно остаться человеком при любых обстоятельствах, не сломаться, сохранить себя!
Что тут может помочь? Не способность ли чувствовать и любить красоту, которая в стихах Николая Беляева всегда присутствует, как «свет надежды»:
Женщина, грустное чудо…
Меж нами двойное стекло.
Ты что-то шепчешь оттуда
таинственно и светло…
Мы знали друг друга почти полвека. Вот и ко мне подступил «возраст ясности», когда «душа иное обретает зренье». Обретает ли? Наверняка Николай Николаевич ответил бы на этот вопрос не тогда, когда возникла у него строка-догадка, а сейчас, когда душа его оказалась за пределами земного круга, куда мы с вами, уважаемые читатели, пока не торопимся, ибо — всему свой срок…
Видно ли человеку в возрасте «далеко во все стороны света»? Не берусь ответить. Знаю только одно — оставшееся время надо употребить не на количество, а на качество еще ненаписанных стихов, как это всегда делал мой старший казанский друг и, смею теперь сказать, наставник. Теперь, потому что при жизни он не любил, когда к нему так обращались. А многим и разным, приходившим к нему, говорил, дескать, мы все друг у друга учимся, с чем-то соглашаясь, а с чем-то и нет.
В семидесятые-восьмидесятые (кажется, вечность тому назад) шли дискуссии о литературном наставничестве: хорошо, что оно существует, или плохо. Иногда поэты старшего поколения приводили в издательство за руку своих подражателей, и это было ужасно. Беляев за руку никого никуда не водил, но тратить драгоценное время на конкретный разбор тех или иных сочинений не отказывался, вести беседы в «кругу хороших людей», частенько заглядывающих к нему на огонек, любил. Мог написать предисловие к твоей книжке или отозваться о ней в печати, но это только в том случае, если написанное тобой его действительно «зацепило».
Я и мои земляки из Набережных Челнов Евгений Кувайцев и Инна Лимонова шесть лет заочно проучились в Литературном институте имени А.М. Горького, посещали там один и тот же поэтический семинар. Казалось бы, чего еще надо: и среда соответствующая, и преподаватели уникальные. Однако все эти годы для нас существовал еще один семинар — беляевский. В течение трех десятилетий, оказавшись в Казани, я мог в любое время суток постучаться в гостеприимную квартиру Николая Николаевича и его жены Вилоры Касимовны, где не грех до утра засидеться за крепким чаем: иногда с глазу на глаз с Н. Бе (так он подписывал свои письма), а иногда и, правда, в хорошей компании стихотворцев, музыкантов, художников и, конечно, геологов. Для меня это были благодатные вечера. Молодая душа впитывала все, на чем взрослела, отличая подлинное от мнимого.
И сколько нас, вышедших на простор с маленькой кухни дома Беляевых с тяжелыми от бессонницы, но просветленными головами? Казанцы Виль Мустафин, Равиль Бухараев, Владимир Ченцов, Рустем Сабиров, Валерий Трофимов, Вячеслав Баширов, Эля Блинова, Сергей Малышев, челнинцы Руслан Галимов, Леонид Остапенко, Жора Сушко, Паша Юлаев, Валентина Мурзина, Инна Лимонова, я. Ау, где вы сегодня, ребята? «Иных уж нет, а те — далече». И тех, кого нет, увы, большинство… И большинство из перечисленных приходило не только в квартиру Беляевых, но и на поэтическую студию «ARSpoetika», которую Николай Николаевич основал и долго вел при Казанском университете. Примечательно, что на афишах студии всегда красовался девиз: «Вход и выход — свободны!»
С Белявым хотелось общаться, он ни над кем не довлел, был неназойлив, как и его поэзия. В отличие от многих, разделившихся в девяностые на непримиримых друг к другу «демократов» и «патриотов», Николай Николаевич умел прислушиваться к другому, вроде бы и не близкому для себя голосу и понять его. Лишь бы голос не звал «по ту сторону гуманизма», как любил он подчеркивать. Вот эта четкая грань и оказалась для меня лично едва ли не самой главной в уроках Беляева…
Кому-то из вступивших в Союз писателей в советское время и считавших себя профессиональными поэтами (Беляев смеялся — разве есть такая профессия?) удавалось издавать ежегодно по книжке (а то и по две-три). А он за полвека вдумчивой работы выпустил их чуть более десятка, поскольку был не из тех, кто умеет пристраивать собственные рукописи. Принес в издательство, взяли — хорошо, не взяли — до свидания. Заниматься проталкиванием не станет. А ведь этот «недостаток» — признак собственного достоинства, клеймо подлинного мастера. У Беляева не было ни одной случайной книги. Каждая из них — «Голоса расстояний», «Казанская тетрадь», «Тысячелистник», «След ласточки», «Помню. Слышу. Люблю», «Поэма солнца» (перечисляю наугад) — представляет собой нечто цельное, единое по замыслу и композиции. «Поэзия — вещь концентрированная, –убеждал Николай Николаевич. — Стихов не должно быть слишком много, иначе волшебное вещество поэзии попросту растворится в километраже необязательных строк».
Впрочем, в то время (как оказалось, более доброе по отношению к поэтам, чем нынешнее) многие авторитетные люди заметили и по достоинству оценили стихи казанского автора. На самую первую его книгу откликнулся рецензией в «Комсомольской правде» Марк Соболь. Давид Кугультинов рекомендовал Николая в Союз писателей. Евгений Евтушенко писал в «Комсомольце Татарии» о его второй книге «Ветер». Сибгат Хаким был автором предисловия к «Казанской тетради». На эту же книгу — любимое детище самого автора — опубликовал рецензию в «Литературном обозрении» Давид Самойлов. В Москве у Николая Николаевича благодаря поддержке бывшего главного редактора «Литературной России» Константина Поздняева вышла только одна книга — «Память». Доцент МГУ Вячеслав Воздвиженский опубликовал статью о поэзии Беляева в журнале «Дружба народов». Беляев с благодарностью вспоминал и уроки Александра Межирова, творческий семинар которого два года посещал на Высших Литературных курсах в Москве.
Большинство из упомянутых здесь — поэты-фронтовики. У Николая Беляева отношение к ним было особое. Он считал, что они первыми поняли многое из того, что потом взяли из их рук шестидесятники, если под шестидесятниками иметь в виду не только представителей вломившейся в «оттепель» поэтической эстрады (пять-десять нашумевших имен), а все послевоенное поколение. И тут нельзя не вспомнить еще и Бориса Слуцкого. Впрочем, процитирую одно из писем самого Николая Николаевича: «Стих Слуцкого больше брал не сделанностью, а той правдой, которой он дышал, той совестью, которой отличался…»
Беляева принимали на равных разные люди. И все они были едины во мнении, что Николай обретает присущие только ему интонации в своеобразном сплаве разных поэтических культур. С одной стороны — верность традициям русской классики. С другой — обращение к традиционным формам поэзии Востока, о чем говорят названия стихотворений: «Уроки Хайяма», «Монолог Дэрдменда». «Я — навек должник перед Востоком», — признавался поэт. Однако и Запад открывался ему: «…янтарь Прибалтики учил меня светиться». Беляев строил в своем творчестве своеобразный мост между Западом и Востоком, а цемент в этом строительстве был замешан на искреннем интересе и уважении к духовным ценностям других народов.
Вот почему поэт немалое значение придавал работе над переводами. Однажды издательство «Советский писатель» выпустило переведенный им сборник латышской поэтессы Велты Калтыни «Говорю о земной любви». Книга быстро разошлась немыслимым для нынешнего века тиражом в 15 000 экземпляров (еще одно доброе воспоминание о «тоталитарном» режиме) и была одобрительно принята критикой. А что касается поэтов-земляков, то Беляев переводил их много и хорошо. Я уверен: если бы Таткнигоиздат в свое время выпустил книгу избранных переводов Николая Беляева, она стала бы одной из самых интересных антологий современной татарской поэзии на русском языке.
Увы, не выпустил. Впрочем, не поздно это сделать и сейчас. Нужно только, чтобы издатели и ценители татарской поэзии захотели. Пока практикуются (и, вероятно, хорошо оплачиваются) заказы на художественный перевод в Москву, но не русским поэтам, живущим в Татарстане. Другое дело, что качество нынешних переводов явно уступает тому, что делал и нам завещал продолжать Николай Николаевич. Ему были благодарны за сотрудничество Хасан Туфан, Сибгат Хаким, Ильдар Юзеев, из своих ровесников он охотно переводил Рената Хариса, Равиля Файзуллина, более молодых Рустема Мингалима, Мудариса Аглямова, Зульфата…
Не о наступивших базарно-рыночных временах мечтали поэты послевоенного поколения. Многие из них (автор этих строк, в том числе), искренне поверив в перестройку, ратовали за гласность, демократию, свободу слова. Каюсь: «Я не хотел бы возвращаться в советское прошлое» — мои слова, необдуманно сказанные в конце восьмидесятых. Ныне-то представляется, что мы, оказывается, жили в счастливой и дружной многонациональной стране. Не могу забыть упрек, высказанный в начале девяностых другим казанским писателем-фронтовиком Геннадием Паушкиным: «Мы воевали, а ваше поколение профукало страну на кухнях под песни Окуджавы».
При всем уважении к Булату Шалвовичу, тоже фронтовику, это правда. И вопрос: почему нас обманули — неуместен и глуп. Нас обманули потому, что мы поверили. Нас использовали и о нас забыли. Мы, пережившие горбачевскую эйфорию, аплодировавшие Николаю Травкину, когда он на съезде писателей демократического движения «Апрель» призывал к созданию антикоммунистической партии, оказались в нынешнюю эпоху многопартийности ненужными и лишними.
Николай Беляев, сидевший на том «апрелевском» съезде в зале ЦДЛ рядом со мной, Травкину, между прочим, не аплодировал. Он, в отличие от меня, Сережи Малышева и Славы Баширова (Сережи уже нет в живых, Слава уехал в Израиль), делегированных вместе с ним на данное мероприятие от Татарстана, отнесся к выступлению знатного строителя, Героя Социалистического Труда, ставшего вдруг антикоммунистом, скептически и даже с тревогой, чем нас удивил. А меня и предостерег:
— Тезка, не впадай в телячий восторг. Не ты ли недавно написал: поэт — «человек сугубо беспартийный». Вот и оставайся самим собой.
Предостережение, слава Богу, сработало, я как был, так и остался сугубо беспартийным, памятуя еще одну беляевскую строку: «Поэзия — лучшая из религий». В нынешнем, искусственно создаваемом под присмотром власти «гражданском обществе» «лучшая из религий» оказалась невостребованной в угоду экранному обезьянничанью, дешевой попсе, парадам физкультурников и дурно пахнущим политическим спектаклям: «нам не нужны Рубцов и Пушкин, ждем новостишку из Кремля».
Эту драму тяжело переживал и Николай Беляев. Масла в огонь подливало спровоцированное в начале девяностых межнациональное противостояние в родном Татарстане. Николай Николаевич любил в человеке человека, никогда не выделяя в нем национальную принадлежность. Неприятие национализма в любой его ипостаси заставило поэта покинуть любимую Казань и вместе с семьей переехать в село Ворша Владимирской области, стоящее на федеральной трассе в ста пятидесяти километрах от Москвы. Там и настигла старость, а вместе с нею болезни и творческий кризис. Несколько лет Беляев вообще не писал. Изредка я заезжал к нему по дороге в столицу и слышал мрачное: «Стихи никому не нужны».
Было больно. Но в глубине души верилось, что это пройдет, ибо стихи пишутся не потому, что они кому-то нужны, а потому, что поэт не может их не писать. Так и случилось. Прорвало! Последовали новые публикации — в казанских изданиях, в челнинском «Аргамаке», в журнале «День и ночь», который в Красноярске издавал Роман Солнцев — единоверец Беляева со студенческих лет. Он и помог поэту выпустить новую книгу, вслед за которой последовали и другие издания.
А в 2012 году Николай Николаевич и Вилора Касимовна вернулись в Казань. Президент Татарстана Рустам Нургалиевич Минниханов способствовал выделению для поэта из госрезерва благоустроенной квартиры в новом доме на улице Чистопольской. Этого счастливого возвращения не случилось бы, если бы о нем не походатайствовал перед президентом нашей республики академик Наиль Мансурович Валеев. Знакомство с ним у Беляевых завязалось во время подготовки к изданию последней прижизненной книги Николая Николаевича «Поэма солнца». Эта книга, признанная ныне исповедью поколения шестидесятников и посвященная самому солнечному художнику казанского андеграунда Алексею Аникеенку, еще в рукописи вызвала интерес Наиля Мансуровича. Чуть позже он ее и великолепно издал на собственные средства. А побывав в Ворше, увидел, что крыша в частном доме поэта худая, за огородом и отоплением следить некому, пенсии на содержание и ремонт не хватает, одним словом — край… И отвел от края. В Казани один из самых казанских поэтов, вернувшись, прожил еще пять лет…
Поэзия, как говорят сами поэты, тот же наркотик, наваждение, от которого не избавишься. И уж, точно, это не профессия, а «лучшая из религий», как сказал наш казанский наставник. Наверное, это призвание. Как и музыка, как всякое высокое искусство.
Николай Николаевич Беляев исполнил свое предназначение. Его земной путь не мог быть другим.
Николай АЛЕШКОВ
Николай Николаевич Беляев (1937–2016). Родился в городе Ярославле. Окончил геологический факультет Казанского университета, Высшие литературные курсы при Литературном институте им. А.М. Горького. Работал геологом, геофизиком, журналистом, литконсультантом Союза писателей Республики Татарстан. Автор многих поэтических сборников: «Голоса расстояний», «Ветер», «Казанская тетрадь», «След ласточки» и др. Перевел на русский язык стихи Дэрдменда, Х. Такташа, С. Хакима, Х. Туфана, Р. Хариса и др. татарских поэтов. Заслуженный работник культуры ТАССР.
