Прабабкины преданья, прадедовы поверья

1

 

Где-то на русском Севере в глухом неприметном месте прижалась к лесочку деревня Хадули. До Бела Моря еще далеко, до большого города тоже путь неблизкий, до почтовой дороги — два десятка верст. Когда здесь поселились люди, никто не знает. Ни письменных свидетельств, ни устных преданий не сохранилось.

Правил тогда на Руси царь-батюшка. Как звать-величать его, никто в Хадулях не ведал. Есть Бог на небе, есть Царь на земле — и хватит.

Чистого славянского первобытного племени во всей округе уж не найти. Мор да войны перебили много народа славного. Наплыли после сюда суздальцы, рязанцы, муромы, шведы, литовцы и даже ливонцы, смастерив пеструю народную физиономию.

Шведы, поляки, литовцы разоряли русские окраины, грабили и опустошали северные деревни. Оттого и бежали добрые люди подальше от лиходеев, селились в неприступных местах за болотами под защитой одной дикой природы. Кругом чахлый сосновый лес да поросшее красным мохом зыбкое болото.

К селениям попасть — не иначе как пешком по кладкам1, к некоторым летом так совсем невозможно. Проедешь только зимою на лошади, и то — в одиночку, в узеньких санях, по лесной тропинке. Селений не видать совсем, пока не ступишь на самую околицу.

В деревне Хадули дворов чуть за двадцать. Река едва течет вдоль заросших кустами берегов. Ветхие домишки как сморщенные временем грибы расселись по кочкам, смотрят в разные стороны: одни — на реку, другие — на лес, третьи — неведомо куда.

В такой избе и жили Кузьма и Марфа с детьми: Ивашкой десяти лет, Ивашкой же девяти лет, Василиской шести лет и опять же Ивашкой пяти лет. Жили вместе со стариками, отцом и матерью Кузьмы, бабкой Стехой и дедом Фадеем. Все в курной избе2, строили рядом вторую — белую3, для летней жизни. Во дворе пристройки для крестьянского дела. Спали в одной избе: ребятишки на полатях, старики на печи, Кузьма с Марфой на своей кровати. Зимой ко всем присоединялись курицы, телята и ягнята, их загораживали около печи.

Печь занимала почти половину избы, взрослый поместится в ней, разве только ноги будут выглядывать. При случае можно залезть внутрь и попариться. Дым идет в избу и выходит в деревянную трубу, выдолбленную из осины и врубленную в потолок над печью. А еще для выхода дыма прорублено в стене волоковое окно4 у печи, малюсенькое совсем, чтобы только можно было просунуть голову, посмотреть, что там на улице, не беспокоя своей особы, прямо с печи. Через окна ничего не видать. Стекла в них от времени и копоти зелено-бурого цвета с блестками. В избе все прокопчено, пропитано дымом. Потолок, стены, лавки — все черно.

Пока топится изба, непривычному человеку быть в ней невозможно — дым душит, ест глаза. Когда истопится — не лучше: к горькому запаху примешивается пресная прель5 от готовящегося кушанья и от лохани, стоящей у двери.

Все крестьяне в Хадулях высокого роста, широкоплечие, мускулистые, с большими курчавыми головами, светло-русыми волосами, голубыми глазами, с широкими покляпыми6 носами. Лица и руки покрыты веснушками, особенно у женщин. Дети все без изъятия на одно лицо, с курчавыми, белыми, как лен, волосами. Бегают чумазые, до того похожи, что различить их можно разве по одежде.

Народец почтительный, по-своему честный. В каждом доме по самовару и чайному прибору. Но если крестьянин начнет разживаться, пьет чай каждый день, ест мясо и нанимает работников — непременно добреет, некоторые — до безобразных размеров. Становится нестоек к заразам, хворает часто. Пройдется в августе утром босой по росе за лошадями на пастьбу, и свалит его горячка как миленького. Сосед же его, сухопарый бедняк, ходит босой до самого Покрова и горя не знает.

Земля в Хадулях болотистая, серая, слабая — не может переносить летних заморозков. Вот и терпят крестьяне он нее всевозможные недостатки. Почва неспособна к нормальному произращению овощей. Картошка гниет, бывает, не возвращает и того, что посажено. На капусту нападает червь и проклятая мошка. Огороды раскиданы клочками, поля все в лесу, по лядинам7. Сидят в огородах чахлые яблоньки. Еще с весны во время цвета опутывает их тенета8, что сохнет лист и цвет. Если и созревает яблоко, то оно или тощо, или глядит из него червяк.

Жизнь народная течет по законам устных преданий, по укладу прадедовскому.

 

2

 

Кузьма с Марфой держали лошадь, пару коров, с полдюжины овец, петуха и трех куриц. Полгода, в холода, от Покрова до Георгиева дня, скотина жила во хлеву, под надзором хозяев, в теплое время, от Георгиева до Покрова, в светлую часть суток — в стаде, на пастбищах, под надзором пастуха, избираемого всем сельским обществом.

В конце апреля, после Егорьева дня, Кузьма с Марфой в праздничном одеянии согнали весь скот свой в тесный кружок перед воротами, что на улицу. Кузьма трижды обошел животных с иконою святого Георгия, затем Марфа с вербочкой в руках погнала их одно за другим через постланный в воротах пояс. Тому приписывается вещая сила оградить скотину от всего зловредного.

Когда собрал со всех хозяев пастух большое стадо, взял крест в левую руку, в правую — заговоренный топор. Обошел несколько раз кругом стадо, топор за ним острием по земле волочится. В том месте, откуда он погонит скот на ухожу9, воткнул топор в землю и начал на нем молиться.

— Истинный Христос Сын Божий и Царица небесная Мати Пресвятая Богородица! — читает пастух список. — Соблюдите и сохраните мое счетное стадо по полям ходячи, по зеленым лугам, по болотам, по скалам, около больших рек и ручьев, озер и подле морей от дубравного зверя медведя и медведицы и щенят их, от волка и волчицы и щенят их, от насланного волка, от лихого человека, от падежа и наносной заразы, от ветра падеры10, от глаза и призору11 лихого человека…

То только малая часть долгой молитвы, что пастух произносит. Поверье говорит, будто для сохранения общего стада пастухи договариваются с лесовиком12 на курином яйце, так что пастух половину яйца отдает лесовику, а другую съедает сам. Ежели пропадет корова или лошадь без вести или иная корова сбавляет молока, считают, что лесовой с пастухом такое условие заключили.

Укусил Кузьмы корову клещ в первый же день, кровь высасывает, слепни напали — стало животное делать прыжки резкие, как будто бежит от бича жестокого, катается по земле до изнеможения.

— Дворовой13 невзлюбил корову твою, — говорит пастух Кузьме вечером, — гоняет скотину, верхом на ней скачет, бьет беднягу о землю.

Кузьма знает, что делать. Той же ночью снимает крест, забирается в ясли с поясом наготове. Только начинает маять дворовик животное, мычит корова, стучит копытами, Кузьма из яслей выпрыгивает и начинает хлестать дворового — по яслям да по земле то слева, то справа от коровы. Дворовые по-хорошему не понимают.

 

3

 

Хлеб в Хадулях сеют на суках — вырубают лес, жгут и на пожарище сеют. Первый год урожай вполне сносный, на третье лето рожь, овес, ячмень, греча дурно родятся. А тут еще налетят лебеди стаей в три сотни на поле — одна пустошь после них.

Года с шестого оставляют землю под заросль, и уж лет через двадцать снова выжигать пора настает.

Лес окрест дровяной — еловый, сосновый да березовый. Под ногами тоскливый валежник, тощий папоротник, мох и брусника. До мест возвышенных с версту еще по болотам пройтись надобно. Верхушки сосен темной густой зеленью шумят там под ветрами, лучи солнца, продравшись сквозь кроны, снуют туда-сюда по ровным стволам, что втыкаются в самое небо. Много грибов в том лесу в помощь крестьянскому столу. Есть и роща заветная, чтут ее с незапамятных времен. Лес не трогают. Из крестьян всякий уверен, что тотчас за рубкой дерева в этой роще последует его смерть.

Кузьма, дед Фадей и два старших Ивана рубили лес для белой избы чуть поодаль, рощу заветную стороной обходили, когда лошадью бревно волокли по лесу до Хадуль.

Воду пили лесную. Бьют в лесах ключи, с давних времен берут там крестьяне воду для разных случаев. Чистую холодную легкую — для питья. Серная полезна в наружных болезнях. Будто бы по преданию крестьян был когда-то еще и соляной ключ, от воды которого падал скот. Теперь же он заглох, и место то никому неизвестно. Есть ключ, к которому приходят из многих окрестных деревень. Приходят за водою для больных младенцев и за оную оставляют на сосне рубашку детскую, лоскуток холстины или платочек. Утверждают, что вода та дает облегчение младенцам. С языческих времен почитание народное тем ключам происходит.

В церковные праздники молодухи и девушки летом и по осеням ходят в лес за ягодой. Собирают клюкву и бруснику, дома мочат и парят впрок. В такие дни лес переливается от девичьего ауканья. Остерегаться лесовых надобно. Те являются на люди стариками в белом азяме14 и белой большой шляпе. Если без бровей — точно лесовой. Никогда не подпоясываются, а левую полу накидывают на правую. Могут увести на время, а могут и навсегда. Любят петь песни, хлопать в ладоши, смеяться и ойкать.

 

4

 

В двух верстах от Хадуль продолговатое Сонное озеро, чуть подалее еще одно, озеро Пашка, то — круглое. Вода в них вкусная, но во время ветра мутная от песка. В середине Сонного озера есть такие отмели, что человек может свободно встать. Утверждают, что есть подземное сообщение между озерами. Да потому что рыба та же самая, а когда на Сонном ловится, на Пашке нет, и наоборот.

Рыбу в озерах ловят круглый год. Зимой — тагасами15, весною — рюсами16, летом — мутниками17, осенью — себрами18. Тагасами ловят сообща, полдеревни собирается. Озерной ватаман показывает, где нужно ловить без ущерба для снасти, матичники пущают и вынимают тагас, жердники гоняют подо льдом жердь с веревкой, дело ходоков — тянуть тагас. Главная часть его — матица, сшита наподобие мешка. Весь тагас 150-200 сажень, вышиной от двух до четырех, смотря по глубине озера.

Весной всякий домохозяин ловит отдельно для своего семейства на удочку, в куршаки из липовых лык или из конопляных ниток. Снетки19 славятся белизною и вкусом.

По весне Кузьма с сыновьями занимал место на Сонном озере с раннего утра, бывало, и в дурную погоду.

— Чей берег, того и рыба, — отвечал он на косые взгляды крестьян из соседней деревни.

— Рыба мала, да не хуже гриба, — говорил он, когда собирался домой.

В озерах живут водяные20. Черные и мохнатые, перед тем как утопить человека, выходят из воды, бурно плещутся и кричат страшным голосом. Безжалостны к тем, кто входит в реку без креста или не благословясь.

Кузьма водяных не боится. Его мать, бабка Стеха, всем рассказывала, как помогала рожать жене водяного:

— Полоскала белье одна на реке. Вышло из воды черное, мохнатое чудище, водяной, значится. Жена, говорит, рожает, помоги ей. Стала я спиной к воде, лицом к берегу, сделала три шага назад и очутилась у него в доме. Когда дело свое справила, дал он мне пузырек с водицей, велел мазать глаза моему Кузьке. Сама, говорит, себе только ничего не мажь. Заплатил мне за труды угольем, которое в деньги потом превратилось.

 

5

 

Избу строила вся мужская часть семейная. Ивашко Большой и Ивашко Середний наравне с отцом и дедом строгают, плотничают. Ивашко Меньшой инструменты подает и раскладывает, Василиска щепки и стружку собирает.

В день переезда в новую избу Кузьма запустил туда петуха, потому как кто первый вступит, тот и умереть первым должен. Потом уже сам вошел с хлебом. Спустил его по полу, тот покатился в передний угол — к благополучию хозяина, значится. После Кузьма спустился в подполье, положил на полку небольшой целый хлебушек, сверху сыпнул соли чуток, поставил чашку водки. Ночью встал и, как принято, в одной сорочке без шапки отправился к старому дому просить домового переселиться в новое жилье.

— Кланяюсь тебе, хозяин-батюшка, — согнулся Кузьма, переступив порог. — Прошу пожаловать к нам в новые хоромы. Там для тебя и местечко тепленькое, и угощеньице маленькое сделаны.

Повторив это трижды с поклонами, Кузьма ушел. Иначе плакать будет каждую ночь домовой, а без приглашенья ни за что не перейдет в новый дом. Домовой шибко любил Кузьму, оттого у него в бороде всегда кос заплетенных полным полно.

Домовой любил, а дворовой недолюбливал, все уняться не мог. Отбирал всякий корм у скотины, страх наводил на овечек. Те, бедные, забьются в угол или под ясли и дрожат.

Долго в этот раз готовился Кузьма к встрече с дворовым. Свил треххвостную ременную плеть, на похоронах старосты незаметно, как ему показалось, вытащил из савана умершего нитку, когда выносили в поле солому, на которой лежал он последние дни свои. Солому ту в поле сожгли — дым кверху пошел, значит, душа покойного праведна. Если б по земле застелился — значило бы, что грешна душа его.

Облепил Кузьма воском нить из савана и в полночь вышел во двор с ней, зажженной, в левой руке и плетью в правой. Сразу дворовой обозначил себя, кинулся в угол. Кузьма молча бил плетью в углу дворового, бил долго, пока тот не стал прощенья просить за свои худые проделки над бедной скотиной.

— Один глаз, да зорок, не надо и сорок, — рассказывал Кузьма про то, как быстро во дворе дворового в углу настиг. — Не за то волка бьют, что сер, а за то, что овцу съел… — Это про то, как плетью в полночь размахивал. — И жаль кулака — да бьют дурака.

 

6

 

В праздники крестьяне встают раньше четырех, надевают лучшие наряды, идут в церковь. Идут пешими, на лошади не принято. На изрытой колеями дороге расколотые пни, здоровенные камни да вечные лужи. Дорога через болота выстлана гнилыми жердями, те трещат и ныряют в воду под ногами. Пешим в сапогах нельзя — размокнут, развалятся. В лаптях — можно, когда светло, в темноте опасно — свернешь в пучину, засосет трясина.

По устному преданию, когда крестьяне задумали строить в первый раз церковь, то положили на совете: срубив первое бревно, отправить его по реке, и куда пристанет, тут и строить. Вышло, что первое бревно остановилось на берегу реки у того места, против которого и стоит теперь церковь.

Стараются прихожане успеть до начала службы. Прийти во время службы считается стыдом и грехом. Приходят к заутрене, остаются в селе до конца обедни.

Возвратясь домой, обедают. В праздник — пироги из ржаного теста, начиненные картофелью или брюквой, в большие праздники — с соленой рыбой или щукой или ватрушки из ржаного теста, намазанные мятою картофелью или пшенной кашей. Едят медленно, жуют долго. Хлебнет ложку щей Кузьма и положит на стол ее, потом опять хлебнет.

После обеда Кузьма ложится на колени к жене головой, а та ножом проходит всю ее по волоску и давит насекомых. После мужа, который опосля ложится отдохнуть, за подобной уборкой Марфутка бежит к соседке.

7

Прошло время, выросли сыновья. Большой и Середний Ивашки зимой возили дрова и бревна на продажу в большое село, занимались крючничеством21. Летом тоже стали чаще отлучаться из дома. Нанимались рабочими на суда, тягой их по рекам и каналу тоже не брезговали.

«Сбегут парни, — сокрушался Кузьма, — пора невест искать».

По осени отправился он в церковь. Отец Николай знал всех в своем приходе. Два села, пятнадцать деревень. Имел большое влияние на крестьян. Колдуны, знахари деревенские, шептуньи-старухи с его приходом поутихли, множество грубых пороков истребилось от обличений священника, разве только втайне совершать стали то, что прежде явно не стыдились делать.

Кузьма отслужил молебен, остался взять совет у духовного отца о девках на выданье, получил ответ и благословение. Дома навел сведения, из какого рода Анютка, чем семья занимается. Когда вернулся старший с заработков, сказал Кузьма ему волю свою, назвал имя невестино и деревню.

— Батя, перечить тебе не стану, но дай мне время посмотреть на невесту.

Позвал Ивашко Большой удалого холостого Ганьку Патрекеева сына дружкою. Работали вместе на судах, на тяге. Ганька из большого села Мичурино. Народец в том селе рослый, мускулистый. Лица широкие с прямыми мясистыми носами, с карими глазами, с темно-русыми густыми бородами. На голове тоже густо и темно-русо. Характера упрямого, смелого и разудалого, натуры широкой. Несговорчивы с посторонними, умеют постоять за себя при случае. Упорно держатся устных преданий своих дедов, поверий и приметам. В городе на базаре мичуринских всегда отличишь по огромным сапогам, поярковой22 шляпе с пряжками, серому кафтану, отороченному по обшлагам и вороту кожей, по тяжелой вразвал походке и смелому виду.

На сытой лошади, сбруя с переметами23, колокольчиком и позвонками24, поехали парни поглядеть на невесту. Вроде приглянулась. Ганька все красноречие свое употребил, убеждая идти замуж.

Согласие получено, в задаток дан платок. Анютка и ее семья уже были обо всем предупреждены, тоже узнали все про Ивашку Большого и семью его из Хадулей.

На другой день Ивашко Большой с отцом Кузьмой отправились в дом невесты.

— У вас береза, у нас дуб, давайте вместе гнуть.

Отец невесты, Викула, согласен. Был бы против — посадил бы сватов за стол и налил водки. Сие бы значило прямой отказ. Назначили день для осмотра имущества женихова.

— Давай пару коров приведу да овец дюжину на показ? — предложил Ганька.

— Ты что?!

— Всегда так делаем в Мичурино, — пожимает плечами Ганька. — Пару шуб давай принесу на время.

Ивашко Большой все головой крутит — не согласен.

После осмотра имущества назначили день для другого обряда. Отец невесты снял с божницы образ, положил его на стол, и, помолившись с женихом, поцеловали его. Потом Ивашко Большой сжег на прялке невесты куделю25 для показания, что девичество ее уже прошло.

— Уж куделина сожжена, — говорили деревенские после этого. — Значит, дело совсем полажено.

Жених уехал домой и после каждодневно навещал Анютку, привозил ей разные гостинцы. Невеста до свадьбы все время в слезах. Подруги ее по вечерам приходят, утешают, песни поют.

Прилетал млад ясен сокол,

Он садился на окошечко,

На раскрашенный наличничек.

Никто сокола не видел,

Видела родная матушка,

Увидавши, слезно всплакала:

«Мое милое дитятко Анютушка,

Приголубь ясного сокола,

Ясного сокола залетного,

Доброго молодца заезжего

Ивана Кузьмича».

Песня длинная, еще куплетов пять таких. Во время пения невеста плачет без остановки. Так положено.

Утром в день свадьбы, в рождественский мясоед, жениховы дружки с кнутами за поясом появились у дома невесты.

— Все ли готово у вас? — спрашивают они отца с матерью. — Можно ли нам взять невесту к венцу?

— Вот возьмите от нас, — подают им по платку.

Те затаркивают их за кушаки и едут обратно к жениху.

После отъезда дружек из дома невесты к ней собираются подружки, одевают к венцу, усаживают в передний угол за стол, сами садятся вокруг и в молчании ждут жениха.

А там уже вся природа26 собрана.

— Невеста готова и ждет за собой жениха, — горланит с порога Ганька.

Кузьма благословит сына, и весь поезд27 отправляется за невестой — дяди родные и двоюродные, тетки, бабки, дедки, сваты и свахи.

Вот уж показался поезд жениха. Родня невесты выбегает из избы, не пускает никого из поезжан. Стали в воротах.

— Что вы за люди? Мы не знаем вас! — кричат.

Дружки вынимают из-за пазухи бутылку водки и наливают каждому из невестиной родни по стакану. Преграда уничтожена, и вся женихова природа свободно заходит в дом. Помолившись Богу, они молча кладут на стол благословение своего жениха — образ и хлеб. Жених со всею роднею стоит у порога не снимая шапки, как бы не замечаемый никем.

— Что вы за люди? — спрашивают девушки из-за стола.

— Мы люди свадебные.

— По которой дороге ехали, по верхней ли, нижней ли, середней? — спрашивает Алевтина, самая бойкая.

— По верхней дороге птицы летают, — отвечают дружки, — по нижней вода протекает, а наш князь молодой ехал по середней дороге.

— Кого вам надобно?

— Нужна нам молодая княгиня.

— Наша княгиня в чужих дальних землях, — отвечают девицы, — сидит за тремя дверями, за двенадцатью замками, вышивает ковры шелками. Около моря мы гуляли да ключи потеряли. Надобно б вам ключи достать, нам честь воздать.

— У молодого князя нашего, — говорят дружки, — есть невод шелковый. Он рыбу ловил и ключи поймал. — Сыпят они на блюдо медные деньги.

— Что нам в меди, — морщатся девушки, — из меди не колокол лить. И ключи у нашей княгини не медные, а серебряные.

На блюде появляются серебряные монеты.

— У нашей княгини пол в доме медный, потолок серебряный, а кровля крыта бумагой красивой, — продолжают игру девушки.

Дружки бросают на блюдо несколько рублевых бумажек, спрашивают:

— Кто посадил вас здесь?

— Молодая княгиня посадила нас, велела сидеть до вечера, и взять вам нечего… — И опять с вопросом: — Уродился ли у вашего князя какой-нибудь хлеб?

Дружки вынимают из-за пазухи пирог и кусок говядины, кладут на стол.

— Дружки, дружки, верные служки, ехали дорогой, не видали ли зеленого столба?

Старший дружка вынимает полуштоф водки, младший стакан и обносят всех девиц, сидящих около стола.

— Без ворона коня не выйти нам из-за стола, — говорит Алевтина.

Дружки вынимают из-за пояса по кнуту и выгоняют девиц из-за стола. Каждой дают по три копейки серебром с подноса, остальное забирают обратно себе. За столом остаются две самые близкие к невесте подруги.

— Покажите нам, что краснее солнышка, — спрашивают они, — яснее светлого месяца, милее отца и матери.

Те выводят вместо жениха дядьку его.

— Этого ли вам надобно? — спрашивают.

— Нет, нам молодой князь нужен.

— А как вам этот? — выводят они второго дядьку.

…

— Может, этот? — выводят Ивашку Меньшого.

— Нет, наш постарше.

Наконец дружки выводят от дверного порога самого жениха и собираются усадить его подле невесты.

— Заплати мне, дружка, за место с подушкой, — требует подруга.

— Умница разнопригожоглазая! — вставляет Ганька свою любимую скороговорку. — Говори-говори, да не причебаксаривай.

— Заплати за косу, — требует вторая.

Дружки протягивают им по медной монете.

— У княгини нашей коса не медная, а серебряная, — отворачиваются от монет девицы.

Дружки дают им 25 копеек серебром, подруги освобождают место, и жених усаживается подле невесты. За столом рассаживается вся природа жениховская.

— Родимый батюшка Викула! Прошу покорно пожаловать к винной чарке! — вызывает к столу невестину родню старший дружка. — Родимая матушка, родимый сватушка, — вызывает он всех, кто в доме, по очереди.

Последним подносит чарку жениху, тот выпивает половину, подает невесте, та допивает, не снимая с головы покрывала.

— Повидайтесь! — что есть мочи кричит Ганька.

Невеста снимает покрывало и целует жениха.

Начинается обед из трех перемен. Жених и невеста к еде не притрагиваются.

После обеда отец и мать невесты стелют на полу шубу, молодые становятся на колени, родители благословляют их хлебом. Во все время жених в шапке, показывает, что он выше всех, невеста под покрывалом. Дружки заворачивают в скатерть хлеб и образа, жених и невеста поднимаются.

— Благослови, Христос! — громко кричит Ганька. Берет в одну руку свою руки жениха и невесты, другой кнутом стегает по полу крест-накрест — выводит жениха с невестою из дома.

Жених берет невесту в охапку, сажает в сани. За ними уезжает весь поезд…

 

8

 

Прошел год. Ивашко Большой с Анютой все-таки перебрались в Мичурино. Позвал его помещик Кудрявый к себе в приказчики. Анютка на сносях. Ивашко с Ганькой баню справили на новом месте, дом пока не поставили.

Раз уж роженица живет в бане, значит, и байный28 в ней поселился уже. Всем известно, если не побывает в бане роженица, то и байный в ней не поселится. Моется и парится он после всех, мешать ему нельзя — отомстит непременно, если прощенья не попросить. Являются байные на люди в виде знакомцев. Тут способ один узнать: если без бровей, то не тот за кого себя выдает.

Трудно и медленно идет хозяйство Кузьмы на скудной дарами земле, все силы идут на борьбу с причудами природными. Молодая девка в хозяйстве хадулинском нужна шибко. Надобно женить Ивашку Середнего, да чтобы не убег следом за старшим в большое село.

Отправился Кузьма в святочные деньки опять за советом к отцу Николаю. После молебна собрались у пастыря крестьяне испрашивать, как быть: болезни на скотину напали, на солдат жалуются, пересказывают, об чем странники сказывают.

— Большой падеж ныне был, — говорил им отец Николай. — Рассказывали, как боролись с ним крестьяне способами языческими. Сожгли во рву кучи вереску, прогнали скот свой через огонь — опалили вымя коровам. Очищение скота от заразы посредством огня есть огнепоклонство, кроме вреда от него ничего нет. Прячут обряды эти крестьяне то за практические истины, то за христианские идеи, а то смешивается все в какую-то темную массу. Не лучше бы с большим тщанием позаботиться о мерах против младенчества умов крестьянских, против странных воззрений на все то, что окружает? Сколько такие взгляды на мир Божий приносят вреда истинной религии — даже подумать страшно! Умственное и нравственное образование нужно, искоренение старых привычек вредных, которые наговаривают пастухи-шарлатаны, бабки-повитухи, колдуны да знахари.

— А вот захаживали странники и говаривали, что специально скот травят лихие люди-завистники, что нечистая сила прогневалась и надобно ей принести жертву.

— Много зла вносят в среду крестьян бродяги-странники, — отвечал отец Николай. — Под видом благочестия скрывают они свои корыстные виды и низкий разврат. Своими нелепыми россказнями о небывалых странах и чудесах усиливают они суеверие и народные предрассудки. Из опасения обличения своего обмана умными и образованными людьми они клевещут на них, возводят разные небылицы и стараются представить их безбожниками. Никто более не развращает народ, как странники.

— Солдаты снялись с постоя, ушли давеча — много семейных раздоров принесли. Парни молодые в карты играть стали, а ребятишки малые горланят солдатские песни по улицам.

— Вносят солдаты в среду крестьян семена разврата нравственного, — говорит отец Николай. — Холостая казарменная жизнь убивает чувство целомудрия, грубый цинизм считается у них необходимым условием франта. Глядит на постое солдат на молодую хозяйку как на свою жертву и своими происками желает достичь своих целей. Сказками да россказнями о своих похождениях знакомит крестьян молодых с ухватками и выходками солдатской удали.

«И куда я со своими невестами тут…» — размышлял Кузьма, но как разошлись крестьяне, все-таки подошел со своим вопросом к отцу Николаю. Тот показал на Таисию из Рутово. Влияние на рутовских отец Николай имел небольшое. Решил через хадулинских воспитание нравственное на них применить. Расхваливал невесту как работящую девицу, скромную, в большое село или в город не побежит, страшно ей. Не то что Анютка Ивашки Большого.

Знал ту деревню Кузьма. В пяти верстах в сторону от реки к лесу. Жители там малорослые, скуластые, лицом темные, волоса тоже темнее хадулинских, часто рыжие и совсем не курчавые, глаза узкие бледно-серые, нос приплюснутый, волосы на бороде у мужиков редкие. Не по нраву они Кузьме — дикие, плутоватые, питаются пустыми серыми щами и солонухами29. На всю деревню три самовара.

— Не хвали день по утру, — бурчал себе под нос на обратной дороге Кузьма, — а хвали день под вечер.

Дорога шла через болота. На дворе Святки. Кикиморы в эти ночи овец стригут, треплют и жгут кужли30, ежели оставить не благословясь у прялок.

«Надо поторапливаться да проверить все хорошенько. Не ровен час…»

 

---

1 Кладка — (здесь) доска или бревно, положенные через ручей или болото для перехода.

2 Курная изба — изба с печью без дымохода; дым выходит на улицу через двери, окна и отверстие под потолком.

3 Белая изба — изба с печью с дымоходом.

4 Волоковое окно — задвижное окно в курной избе, через которое выходит дым.

5 Прель — то, что преет.

6 Покляпый — (устар., диал.) кривой, согнутый, крючковатый.

7 Лядина — пахотный участок среди леса на месте вырубки или пожарища.

8 Тенета — паутина.

9 Ухожь — лесное или полевое угодье.

10 Падера — буря с вихрем, дождём или снегом.

11 Призор — присмотр, наблюдение.

12 Лесовой (лесовик) — леший, дух-хозяин леса, часто враждебный людям.

13 Дворовой (дворовик) — недобрый дух, живущий во дворе.

14 Азям — верхняя долгополая одежда из толстого сукна.

15 Тагас — частый большой невод для зимней ловли.

16 Рюси — рыболовная снасть; представляет сеть, расправленная на обручах.

17 Мутник — небольшой, часто ячеистый невод, при котором мутят воду посредством особых веревок.

18 Себра — рыболовная снасть, которой действуют с четырех лодок восемь человек, выбрасывая с двух противоположных сторон по неводу.

19 Снеток — мелкая озерная корюшка.

20 Водяной — дух, обитающий в воде.

21 Крючничество — ручная погрузка и разгрузка товара с речных судов.

22 Поярковый — сделанный из поярка, шерсти ягненка от первой стрижки.

23 Перемет — деталь праздничной сбруи.

24 Позвонок — маленький колокольчик.

25 Куделя — вычищенный пучок льна или пеньки, изготовленный для пряжи.

26 Природа — (здесь) родня.

27 Поезд — (здесь) ряд повозок, едущих друг за другом.

28 Байный (банник, банный) — дух, хозяин в бане.

29 Солонуха — гриб, пригодный для засолки.

30 Кужли — пучки вычищенного льна.

 

---

Сергей Богословский (Иван Иванович Нестеров) родился в 1964 году в городе Тюмени. Окончил Тюменский индустриальный институт. Заслуженный геолог России, писатель. Автор монографии и более 80 публикаций в научных журналах и сборниках. Работал в научных организациях геологической направленности. Печатался в литературных журналах «Бельские просторы», «Врата Сибири», альманахе «Новый енисейский литератор» и др. региональных изданиях. Выпустил цикл очерков «Американские истории, рассказанные коллекционером пивных этикеток…». Живет в Тюмени.