Светлые души
- 11.09.2026
Журналистские пути-дороги особо привлекательны встречами с необыкновенными людьми. Кажется, они для того и существуют, чтобы везде вокруг них крутилась неспешная карусель бытия. Все случившееся с ними обычно остается в памяти занятными историями и легендами. Даже после того, как закончился их земной путь. А еще от истинных талантов, от этих людей светлой души приходит к нам ясное понимание красоты, добра и мудрости, их Божья искра наполняет светом и нашу жизнь, чтобы мы могли внимательнее присмотреться к самим себе.
«У МЕНЯ ДВА ГАРМОНИСТА — МОЛОДОЙ И СТАРЕНЬКИЙ…»
Этот свой коронный запев Зоя Федоровна Фирсова обычно заканчивала под овации: «А меж ними я стою, как цветочек аленький».
Всю жизнь — сколько себя помнит — выходила она на сцену и энергии, озорства, милого кокетства никогда не занимала. Слава и песня за нею, как иголка с ниткой по шитью: красиво шьешь, да пальчик колешь. Куда не встрянет баба Зоя — везде буза. Однако и веселье такое: тряхнет стариной, задробит каблуком, заведет голоском — душа смеется. Такой уж чин у нее — лучшая частушечница Черноземья, и доля высокая — продолжательница самой Мордасовой.
Было дело, попала она в Москву на свадьбу ко внучке. Ей нравилось сначала: видать, справный жених у кровинушки — на вокзале встретили на легковой машине, приветили и накормили сладко. Впервые забеспокоилась Зоя Федоровна, когда высватывали внучку. Все не так, как в Лебедяни, али под Воронежем — бригада ряженых артистов по листкам читает. Но она стерпела — у каждого города свой норов. Чин чином зарегистрировали, обвенчали молодых. Лишь когда загрузились в ресторан и опять достали листки, поняла старушка, что торжество надо брать в свои руки. К девкам тем накрашенным-напомаженным так и выскочила, так и выпрыгнула: «Вы пошто, лахудры, даже слов на память не запомнили?»
Что тут началось! Три пузатых дядьки с телефонами на поясах за девок горой встали.
— У нас контракт не с тобою, бабка! — кричат. — Мы тут по сценарию работаем.
— Так! — баба Зоя кулак себе в бок, праву ногу наискосок. — Я буду петь да плясать, а вы свой хренарий читать. Перечитаете меня, то и ваша власть. А не хватит слов, то садись за стол.
Один глаз прищурила, чтобы петь с удовольствием, другим присматривала, чтоб контроль не потерять.
Я куплю себе колечко
С золотою пробою.
Если замуж не пойду,
Все равно попробую…
Последнее слово, конечно, было за нею, с ее губ слетело. Сценарист и вправду угнездился за столом, во все глаза глядя на неистовый концерт. И уязвила-таки Зоя Федоровна конкурента по первое число.
Пойду плясать,
Прикушу губку.
Твои модные штаны
Перешью на юбку.
Раскудрявилась свадьба что надо! Гости на стульях покатываются. Жених изумлен. Невеста-внучка хохочет до слез — ей ли бабушку не знать! Сама топнула ногой, поддержала родственное ремесло — отчебучила частушку.
Ах, была я молодая,
Ах, была я резвая,
И в окошко за гармошкой
К гармонисту лезла я.
Слава Богу, знала девица, о чем пела. Юный муж в совершенстве играл на аккордеоне. Был знаком, естественно, с баяном и, в конце концов, на своей собственной свадьбе потребовал в руки гармошку, чтобы подыграть необыкновенно объявившейся родственнице.
А уж Зое Федоровне к тому не привыкать. Прежде троих своих детей да двоих внуков, да, считай, пол-округи от Воронежа до Лебедяни на постельку свадебну уложила. И после внучкиной свадьбы всякие московские тузы рукой махнули на сценарии-хренарии — подавай им теперь бабку черноземную.
Вот так у нее всегда по судьбе и было: гром крестился не молнией, а фейерверком. Столько лет она дразнила-веселила-чудила народ на сцене, на улице и в доме. Все время вокруг нее — то изумление, то восхищение.
Родителям, видать, спасибо. Такие ж были оглашенные — что в труде, что в песне. В колхоз подались первыми. Агитаторы-»синеблузники». Нынче уже пояснять надо, что в 20-х — 30-х годах прошлого века было у комсомольской молодежи такое увлечение — ликвидировали неграмотность, двигали пролетарскую культуру в массы, ставили концерты-спектакли. Свою Зойку-кнопку на таком концерте на сцену и вытолкнули. Что удивительно, она до деталей помнила тот дебют в глинобитном сельском клубе с соломенной крышею. Самая юная артистка «синеблузой» агитбригады, вцепившись по швам в холщевую юбку, прошептала стих себе под нос. Шумный зал, ничего не поняв, возник криками: «Стул неси, чтоб было видно, и кричи, чтоб было слышно!» Так она и грянула отчаянно звонким голоском:
Колхозники-ударники!
Вы слышите врагов упрямых лай?
Из-за угла шипят на пятилетку
Кулак, прогульщик и лентяй!
От аплодисментов хилый клуб едва не развалился. Классовый враг с концерта позорно бежал. Соломенную крышу с клуба скормили потом колхозному скоту. А она на всю жизнь осталась Зойкой-артисткой. Теперь по ее частушкам можно писать не только историю жизни, а историю нашей многострадальной страны. Ведь так оно и есть — все проходит через человечье сердце, чтобы стать строчкой истории.
У Зоиного двора по вечерам всегда вертелась гулянка. У молодежи что на уме, то и на языке. От довоенных пятилеток у Федоровны в памяти осталась индустриализация.
Мой миленок — металлист,
Все гремит, как жести лист.
Распаяем, перельем
И сдадим в металлолом.
Война прогремела. Выплакались молодые вдовы. Девки заневестились. Растянула Зоя гармошку. Чтобы спеть и погрустить, и снова спеть, и улыбнуться.
Ягодиночку убили
Под Воронежем в бою.
Из кармана доставали
Фотографию мою.
* * *
Танк танкетку полюбил,
В лес гулять ее водил.
От такого романа
Вся роща переломана.
* * *
Ох, Германия, Германия,
Наделала чего:
Девяносто девять девок
Обнимают одного.
Впрочем, жизнь во все времена брала свое. Горе запивает человек радостью. Ломовую работу разбавляет трудяга песней-прибауткой.
В министерстве нам велят
Доить телок и телят.
А прикажут из ЦэКа,
Мы подоим и быка…
В любые моменты душа Федоровны накрепко была прибита к политике. Наш диалог мы вели так: я — вопрос, она частушку в ответ. И, представьте, в моей журналистской практике это было самое необычное и интересное интервью.
— Зоя Федоровна, за вашими плечами жизнь. А как оцениваете новые порядки?
Новый рынок, несомненно,
Сделал много перемен.
Одному — севрюга с хреном,
А другому — один хрен.
— Но ведь пережили столько лет реформ. На кого грешить?
Перестройка и реформы,
Вот такие, брат, дела.
Никому я не давала,
Мише с Борею б дала.
Ельцину дала б по шее,
Горби — ниже пояса,
Чтоб летели без оглядки
До самого полюса.
— Зоя Федоровна, но сейчас все меняется к лучшему. Вот и налоги мы платим самые низкие в мире…
Ох, малы у нас налоги,
Да страховка велика:
Я кота застраховала,
А плачу, как за быка.
— Ну, уж депутатов наших сейчас, наверное, не за что упрекать…
Закадрила депутата —
Повезло, ядрена мать!
Оказалось, он умеет
Лишь на кнопки нажимать.
И еще есть.
Депутат смотрел в глаза,
До утра остался.
Всей душой была я «за»,
А он воздержался.
Словом, с такой бедовой бабкой где мне сговориться. Не случайно Зоя Федоровна Фирсова прославилась далеко окрест как лучшая частушечница Черноземья. Был как-то в командировке в Белгороде, где на фестивале славянской культуры фурор произвели елецкие певуны. Почетный гость, в ту пору Чрезвычайный и Полномочный посол России на Украине Виктор Степанович Черномырдин, сам к тому же гармонист, спрашивает у ребят: «Молодцы, а как там поживает ваша старушенция? Ох, и давала она мне дрозда, когда был премьером…» Федоровна, конечно, такое замечание своего оппонента без ответа не оставила.
Говорят, что я старуха,
Только мне не верится.
Ну, какая ж я старуха —
Во мне все шевелится.
Энергию Зои Федоровны и впрямь трудно было не угомонить. То у нее концерт, то спектакль. Она ведь еще прославилась и как прима-актриса народного драматического театра «Улыбка». Любила похвалиться: «В сказке «Чудеса на дому» я играла придурковатого царя. Никого потешней меня не нашли…» Книгу частушек издала…
Расставались мы с нею тогда с большим сожалением. «Да уж, я понимаю», — по-южнорусски распевала она слова. А потом и ручку в бок, и праву ногу наискосок:
Кари глазки, кари глазки,
Кари глазки ни при чем.
Мы и серыми глазами
Кого хочешь завлечем!
Ну, чего бы мне стоило родиться пораньше…
«ОЙ, МОРОЗ-МОРОЗ…» РОДИЛСЯ ПОД НОВЫЙ ГОД
У всенародно любимой песни, оказывается, есть авторы.
Песни мы поем в радости. Ими разбавляем горе. Они идут с нами по жизни. Да, собственно, они и есть эта самая жизнь. Ведь, бывает, живешь, как поешь. А иногда пропетое вдруг представится маленькой звонкой жизнью. С удивительной магией рождения человеческой любви и печали. Со всеми невероятностями и тайнами. Однажды в компании с друзьями мы заслушались соловьиным голосом бывшей певуньи Воронежского русского народного хора. Пытались даже подпевать, но наших талантов, как всегда, хватало на куплет. В одном, правда, не подкачали — «Ой, мороз, мороз…» выдержали до последней строчки.
— Вот что значит истинно народная песня, — набивался на похвалу товарищ.
— Так у «Мороза» есть авторы, — неожиданно возразила певица. — Мария Морозова и Александр Уваров. В 1950-х годах они были в нашем хоре на первых ролях.
— Да этой песне тыща лет, — недоверчиво загудела компания.
— У меня где-то была старая газета с воспоминаниями Марии Николаевны Мордасовой. Именно о том, как создавалась эта песня. Я принесу, — пообещала гостья.
Обещание она сдержала. В давнем-предавнем интервью Мария Николаевна действительно рассказывала об интересном эпизоде. В 1950 году шел очередной набор в Воронежский русский народный хор. Прослушивали новичков. Девчушка из какого-то сельского района, волнуясь, пропела:
Ой, мороз, мороз,
Не морозь меня,
Не морозь меня,
Моего коня…
Этот напев особенно пришелся по душе солистам хора Морозовой и Уварову. Они поговорили с девушкой. Выяснили, что пела она старинную казачью песню. Впрочем, кроме запева, других слов она не знала. Вроде бы шла там речь о каком-то разбойнике… «В тот же вечер, — рассказывает далее знаменитая певица, — Мария Морозова, избрав свою тему, сочинила еще три куплета. Она же написала первый голос песни. А Уваров переложил мелодию на ноты. Вот так буднично пробил их звездный час…»
Марию Павловну Морозову и Александра Михайловича Уварова удалось найти аж в Липецке, куда они переехали после активных гастрольных выступлений. Здесь их знали как неутомимых энтузиастов русского песенного творчества. Маша Морозова — одна из первых прим Воронежского народного хора. Она была солисткой прославленного певческого коллектива по сути с его зарождения — с 1943 года. На видных ролях выступал в нем и Саша Уваров. Так и объединила песня две судьбы, так и повела по жизни вместе. И в зрелых годах они не оставили дела, к которому прикипели сердцем. Мария Павловна руководила ансамблем русской песни «Россиянка». Александр Михайлович был известен как самый искусный в округе мастер по изготовлению народных музыкальных инструментов. Он делал их для ансамбля из старинных рояльных крышек и прочих инструментальных запчастей. Его жалейки и флейты, пищали и гусли, гармошки-невелички пели удивительно чистыми и нежными голосами, потому что в них звучала неравнодушная, красивая душа. Впрочем, это отдельная тема. А мы говорили тогда о создании песни, без которой не обходится, пожалуй, ни большой, ни малый праздничный запев.
— Да, собственно, так оно и было, — подтвердила Мария Павловна. — Если Мордасова и ошиблась, так только в незначительных деталях. Девушку, спевшую казачий напев, звали Ниной Тарасовой. Она была моей землячкой, из Павловского района Воронежской области. На прослушивании я за нее переживала, потому что Массалитинов, наш руководитель, напустился на конкурсантку: «Чего ты там бубнишь — пой громче!» А мне запев так понравился, что я записала его на листке. Нину в хор приняли. Но потом месяца через два приехал ее жених и увез домой. А бумажку с «Морозом» я положила в письменную коробку. Пела. Тут появился Саша. Наши голоса так сливались, что стало ясно — нам нужна своя песня. Перебирала я как-то бумажки, и нашелся тот заветный листочек. Я была так зачарована простотой, искренностью тех строчек, что и мои слова к ним легли, как снег на землю. А музыка в душе звучала. Ведь мы с Сашей только поженились. Я напевала, а он мой голос положил на ноты. Неточность у Мордасовой одна: песню мы сочинили не в 1950 году, а в декабре 1954 года. Как раз под Новый год…
Премьера песни, без которой нынче ни в одной новогодней компании не обходятся, тоже состоялась за новогодним столом. Гости собрались тогда у Машиной сестры Елены. Веселое застолье звонкоголосые молодые супруги предложили разбавить своей новой песней. Спели на два голоса. И… тишина. Исполнители даже испугались. А оказалось, этот чудный «Мороз» очаровал всех до крайнего изумления. Потом эту песню только и пели, пока утро не заглянуло в заиндевевшее окошко.
Лучшая подруга, звеневшая частушками на всю Россию Мордасова, тоже сказала: «Маша, это твоя песня…» Однако будущему всенародному хиту поначалу была уготована вовсе незавидная судьба. Почти два года песня, что называется, пролежала на полке. Может, тому причиной стали прохладные нотки, которые стали проскальзывать в Машиных отношениях с Константином Массалитиновым. Хотя он-то понимал что к чему и дал распоряжение хоровому дирижеру Павлу Шматько сделать оркестровку песни.
— Мы уж о «Морозе» и подзабывать стали, — вспоминала Мария Павловна. — А тут вдруг Павел Иванович Шматько приглашает: «Послушай, Маша, свое чудо. Распевайтесь с Сашей — песню включили в гастрольную программу». На ноябрьские праздники тогда, в 1956 году, у нас была запланирована большая поездка по городам Поволжья. На денек перед этим заехали в Москву. Такая традиция была — перед гастролями на Всесоюзной студии грамзаписи обычно записывали и шедевры, и новинки. Мы спели всего один раз и даем знак звукорежиссеру: «Готовы». А он рукой машет и улыбается: «Записано». Просим: «Дайте хоть послушать». А он в ответ: «Ухожу обедать. Слушайте радио». Вот так и подловил во время единственного прогона…
Первый же концерт в Глазове превратился в их бенефис. Море записок с просьбами исполнить новую песню. Они пели и недоумевали, откуда люди узнали? А девочки из танцевальной группы говорят: «Да вашу песню сегодня передавали по радио». И пошел гулять «Мороз» по России…
— Хотите послушать ту первую пластинку? — спросила Мария Павловна.
Ну, еще бы, кто откажется! И льется чарующий голос. Раздольный напев. Простые слова, рожденные русской душой.
…Не морозь меня,
Моего коня,
Моего коня
Белогривого.
Моего коня
Белогривого.
У меня жена,
Ох, ревнивая!
У меня жена,
Эх, красавица!
Ждет меня домой,
Ждет, печалится…
— Мария Павловна, удивительно, а где же последний куплет?
— Да вот, первый куплет не мой, и последний — тоже чужой, — открыла тайну Уварова. — Артист Валерий Золотухин в 1973 году в журнале «Советский экран» рассказал, что нашу песню он якобы впервые услышал в одной из алтайских деревень на съемках фильма «Хозяин тайги». С киноэкрана он ее спел с собственным финалом:
Я вернусь домой
На закате дня.
Обниму жену,
Напою коня.
Мария Павловна тогда очень сокрушалась, для чего, дескать, уважаемый актер сказал заведомую неправду. Ведь до того, как он исполнил песню в фильме, она уже полтора десятка лет звучала по всей России. Был даже момент — в 1961 году хотела Морозова-Уварова узаконить свое авторство. Побывала в Москве в Управлении по авторским правам. Там сказали, что это в принципе возможно, но теперь только через суд — со свидетелями, документами. Словом, махнула она рукой: такая волокита, а тут петь надо. Да если подумать — больше полувека поют люди ее песню и сколько еще будут петь — чем не почет?
— Ладно, Маша, хватит бередить старое, — успокоил ее Александр Михайлович. — Ты лучше вспомни наши замечательные гастроли на Дальнем Востоке.
Они увлеченно вспоминали Благовещенск своей молодости… Искрится от снега набережная Амура. Летит навстречу легкая, как мечта, белогривая тройка. Захватывает дух. Но у голосов хватает восторга и силы подхватить ликующе-печальные ноты. И плывет песня, кажется, не только над толпой — над всем миром: «Ой, мороз, мороз, не морозь меня…»
— Саша, как это было похоже на счастье, — тихо проговорила Мария Павловна. Она прильнула к мужнину плечу, а глаза затуманились слезой.
— Ну, Маша, — только и проговорил седой гармонист, бегая пальцами по кнопочкам баяна. — Давай лучше песню сыграем…
Они запели. И, странное дело, мне показалось, что я тоже знал все слова этой песни.
КАК БАБА АНЯ ВЫСТРОИЛА ХРАМ
Хоть деревушке-Терновушке уже больше трех веков от роду — удивления от нее соседям хватает на каждый день.
Как-то в Терновое американцы приезжали, кино для телеканала SNN снимали. Потом прислали бабке Цегурке кассеты со странноватым названием — «Спрятанная душа России». Терновцы в своем клубе посмотрели на себя с зарубежной точки зрения и разочаровались. Да как им можно запрятаться-то на их горе! Это окрестные села нырнули в долинки-лощинки, а они — на вышине. Соседи сеют, а они уже косят. Скотину пасут, скажи — не придумаешь: хвосты у той на спине, а копыта в небе…
Ясно, что такое может нагутарить только Цегурка. Ведь ее, уж точно, и от Америки трудно было припрятать. Цегурка — уличное величание Анны Иосифовны Сухининой. На казацком диалекте означает — говоруха. Язык у нее и правда узлом никто не завязал. Наповествует, порасскажет — хохотать будешь, про блокнот забудешь. Журналистский интерес, хоть отечественный, хоть зарубежный, она удовлетворяет с веселой прибауткой:
— У нас бабы да девки так песни играют, что повсюду нарасхват. Раньше, бывало, идет бригадир с приказом: «Кукуруза нынче королева. Ей, мол, все внимание». Мы — в поле, а нашу «королеву» в сорняках не видно. Как запоем, она на три вершка за час подскакивает. Так и гоним ее в рост песней. Глядь, уж в кукурузе своей заблудились. Зато вырвались в районные лидеры. Нас тут же прямиком на отстающую ферму. Мы частушки задробим. Коровенки веселеют. Молоко рекой. Грамот начальство столько надавало — обоев на стенки не покупали…
Вот и американцы слушали наши песни и про кино свое забыли. Один лишь все допытывался, что такое самогон? К концу дня на лавке у моего забора и притомился. Мужики, видать, действительность разъяснили. Потом просил сердечный «колы» своей, а я ему — нашего россола. Он голову поправил и денег нам на церкву дал. «Интересный вы народ, — говорит. — То храмы рушите, то строите опять».
Анне Иосифовне этот вопрос тоже давно покоя не давал. Терновое — село видное. Люди справные — что на работу, что на веселье. А места, куда душу прислонить, нету. Словом, задумала тогда веселая Цегурка очень серьезное дело — построить в своем селе храм.
— Знамение такое мне упало, — объяснила в разговоре старушка. — Сон видела. Будто сплю я на холме, а мимо бабы идут на сенокос. «Надо Нюрку разбудить, чего это она разоспалась?» А навстречу им женщина: «Пусть отдохнет. Ей церкву строить…» Бабы мне потом объяснили, что была то, очевидно, Божья Матерь.
Так ли это было, кто же знает? Однако сон вышел в руку. Развернулась Анна Иосифовна споро. Организовала команду своих бабулек-товарок. По дворам ходили, деньги собирали. На святое дело кто сколько мог, то и отдал. Никто не отказал необычным агитаторам. Хоть в прежние лихие годы старую церковь бездумно разрушили, но ведь веру не забыли. Знай, в каждом доме хранили Божьи образа в рушниках. Только не может жить вера в одиноких углах. Каждый к ней приходит сам, но становится в общий нравственный круг, чтобы локтем поддержать того, кто в нужде, чтобы на плечо опереться в беде.
Истина эта на слово легкая, да в жизни тяжеловатая. Потому, видать, и 90-летней бабке Цегурке нелегко пришлось в походах по мирским начальникам. Народ церковь построить-то решил. Однако нужно было еще получить и разрешение с высокой печатью. Советское время было на излете. Никто не против, но Острогожск, район кивает на Воронеж, а область — на Москву. Так и довело святое дело Анну Иосифовну до столицы. Вспоминает она о том путешествии, губы строго поджимает:
— Там начальство-то сурьезное. С милиционерами. Дал мне дядька открытку: «Пиши, бабка, жалобу. Передам». А как узнал про мою просьбу, так говорит, что дело тут не к спеху, рассмотрим, мол, по очереди. Призадумалась я в коридоре: «Ему, само собой, спешить некуда, а мне куда за годы мои тянуть?» Опять бегу к милиционерам. Один хлопчик с кобурой отвел меня к главному по религии. В кабинет вошла — оробела: кругом ковры, как в раю. Да и главный-то поначалу осерчал: «Ты как сюда, старуха, пробралась?» А потом поговорили, так, оказалось, наш он, острогожский, из Волошина — село тут поблизости такое. Помощь пообещал и бумаги нужные нам выправил…
Дальше Анна Иосифовна, себя шуткой не щадя, а других — и подавно, рассказывает, как строила церковь. Тут она и за прораба выступала, и за снабженца. Но гордилась больше не за себя, а за людей, которые ей помогали. Говорят, дескать, разучились у нас работать, но смотрите теперь: наши ведь строители церковь сложили — кирпичики будто стрункой отбили. Жестянщиков на купола за сто верст нашла. Колокола в Воронеже отливала. Уж, намаялась, конечно. Однако за восемь месяцев такую красоту построила. И уважили ее люди-прихожане: выбрали Анну Иосифовну Сухинину старостой новой Терновской Георгиевской церкви. И наградой ее отметили.
На своей морщинистой руке она и сама с великим любопытством в который раз рассматривает орден Русской Православной Церкви Преподобного Сергия Радонежского. Потом отыскала в красном углу такой же старой, как сама, горенки именную грамоту Патриарха Московского и Всея Руси Алексия Второго. В небогатой избушке Цегурки-старушки это были самые ценные реликвии.
Да и кто скажет наверняка, чем истинно богат человек? Не раз мы рассуждали об этом с Анной Иосифовной. И словно предчувствие нашептало ей простые искренние слова: «Может, помянут люди добрым словом за то, что теперь есть им куда с верой поклониться…» Так и случилось. Собрался как-то в гости к старушке, а глава Терновской администрации огорошил: «Отговорилась–отгодилась наша бабушка Цегурка. Слава Богу, церковь на память нам оставила…»
Так пронзительно оживает в памяти наше последнее прощание у ее родного храма. Казалось, чем дольше смотришь на его купола, тем круче они стремятся к синей выси. Чем дальше уходишь по дороге, тем заметнее становится церковь на горе. Словно благословляет человека на самый неблизкий и сложный путь. Словно не дает душе одиноко затеряться на огромной земле.
Владимир Евгеньевич Новохатский родился в 1951 году в селе Новоселовка Воронежской области. Окончил Воронежский государственный университет. Более 50 лет работает в печати: в районной прессе, редактором газеты «Молодой коммунар», собкором «Парламентской газеты», в журнале «Подъём». Автор книги «Было у матери три сына». Лауреат ряда журналистских и литературных премий, награжден знаками «Золотое перо», «Благодарность от Земли Воронежской», «Заслуженный работник медиаотрасли Воронежской области». Живет в Воронеже.
