Длится поле без края

* * *

 Память, память…

Клинок твой блестящ и остер!

Из глубокой норы, из дремучих расселин,

Выползает тарантул на яркий костер

И свечою встает, изумлен и растерян.

 

Черным ядом сочится, пузат и пушист.

Утка пьет в камышах, бьется влага о сваи,

Опадает с березы и кружится лист,

Собирая пернатых в тревожные стаи.

 

Ничего не ищу. Все, что надо, нашел!

Мирозданье стоит. Волос долог, но тонок.

И обрушится меч…

Жеребенок смешон.

Бьет копытцем по воздуху. Бей, жеребенок!

 

И губой своей сахарной пей из реки,

Глаз жемчужный кося на узорное стремя,

Потому что уже твой хомут мужики

Обшивают ремнями и слушают время.

 

Время ходит с бубен. Без мухлевок игра!

Мирозданье стоит. Длится поле без края.

Но сова прокричит, и промолвит «пора»

Твой табунщик, аркан в сто колец набирая.

 

То не коршун падет, то веревка змеей

Обовьется, и сердце застонет-заплачет…

Мирозданье стоит. Жеребенок другой

Пьет из той же реки, бьет копытцем и скачет.

 

* * *

 А рассвет не то, что розовый —

Петушиный, озорной!

Я иду страной березовой,

Родниковой стороной.

 

Птицы свищут, звоном радуют,

И поют, поют, поют.

Жемчуга под ноги падают,

Лютой стужей обдают.

 

Стынь такая, что не можется.

Дрожь по телу — что крупа.

И душа болит-тревожится:

Не исчезла бы тропа.

 

Паутин косые кружевца

Все светлее и светлей,

А над полем низко кружится

Пара местных журавлей.

 

На крылах больших качаются,

Мол, не бойся, человек:

Если тропка начинается,

То не кончится вовек.

 

* * *

 Цепь водою сочится на ворот колодца,

Лошадь прядает ухом и с придыхом пьет,

И подсолнух — шпана в бескозырке из солнца —

Умываясь росою, по грядке идет.

 

Пацаны из ночного летят на каурых,

Далеко за рекою визжат оселком,

И корова на травах лежит, как на шкурах,

Лижет ноздри шершавым рябым языком.

 

Дужкой звякнет ведро, птица-селезень шавкнет…

Тихо стукнет калитка…

Петля проскрипит…

Глянет пес на зарю, позевнет и не гавкнет,

Понимает: деревня проснулась, но… спит.

 

Петушок-вестовой в третий раз встрепенется,

Горн сверкающий в небо упрет, и тогда

Молоко звонкой струйкой ударит о донце,

Дым взойдет над трубой — и появится солнце,

И в пруду позолотой иконной вода

 

Заблестит;

Со столба грянет радио песней,

Станет шумно и тесно — коровы идут!..

Вроде пожил, а жить с каждым днем интересней,

И не где-нибудь в дальних краях, а вот тут.

 

ПОЛДЕНЬ

 

Сенокосные задачи!

То сгребаю, то кошу…

Копен с двадцать набатрачив,

Я одну разворошу —

 

Завалюсь в духмяный клевер,

Подарю простор мечтам…

Стая птиц летит на север —

Что они забыли там?

 

Обтекая сизый облак,

Рассыпаются, роят,

И бок о бок, и бок о бок

Небо надвое кроят.

 

Небо слева, небо справа,

Пересвист небесных птах.

Космос, тайна, переправа…

Кони в рыжих паутах!

 

Солнце катит, травы гнутся,

Воздух зыбок: дым не дым…

Клевер!

Сладко задохнуться

Этим духом неземным!

 

Тишина…

Созреет колос…

Станет старицей река…

Чуток сон, приятен голос

Чей-то вдруг издалека.

 

* * *

 …И лампа мерцала, и тени плясали,

И ветер трепал на заборе мочало,

И жарилось что-то на кухне на сале,

И сало шипело и вкусно шкварчало…

 

Я здесь проживаю. Мне нравится это.

Ращу помидоры, творю постирушки,

Читаю Рубцова, Булгакова, Фета,

Стреляю по тучам из старенькой пушки.

 

Я пушку отрыл у себя в огороде.

Приличная штука… Промаслено дуло…

Я в ствол заглянул, и почудилось вроде,

Как будто из дула войною подуло.

 

Я пушку пристроил в кустах у ограды

И если стреляю, то с мыслью одною:

Чтоб слышали люди, как рвутся снаряды,

И не забывали, как пахнет войною…

 

Живу, не тужу. Ни о чем не мечтаю.

Приварок все жиже, все чаще теряю,

Когда ж (по ночам!) в поднебесье стреляю,

Так это я с вечностью время сверяю.

 

* * *

 Мне повезло: я рос в чудесном

Краю, и не тому виной,

Что там пуды — в три пуда весом,

А версты — в три версты длиной.

 

Там все не так, там все иное!

Красоты! Краше нету мест.

Там притяжение земное

Особое!

И вот вам — крест!

 

Там что ни чудо — чудо-юдо,

Там небо — синего синей,

И я горжусь, что я оттуда,

Из тех краев, от тех кровей.

 

Там тучи ходят грозовые,

Там хлеб растят, куют булат,

Там шашель, кольца вековые

Грызя, становится крылат!

 

Там все угодья, все поместья

Ухожены. Там труд — не грех.

Там звезды светятся (из жести)

На всех домах.

Почти на всех.

 

* * *

 Спас медовый…

Износились крылья.

Выходи, сосед, меды качать!

Улей вскрыт. Какое изобилье!

Вот над чем склониться и молчать.

 

Долгий труд под восковой печатью.

Не вскрывать!..

Янтарная пчела

Траченным крылом ведет по платью,

Но взлететь не может. Тяжела.

 

…Бродит август, пахнет огурцами,

Создает из праха миражи,

Дышит медом,

Счастье бубенцами

Ворожит-колдует…

Ворожи.

 

* * *

 Столица и в Австралии — столица,

А вот деревня — только на Руси…

 

Дома светлы. Приветливые лица.

Туман — как шаль, хоть на плече неси!

В три улицы дома, за речкой пойма,

Гогочет птица, уркает пила,

Скрипит журавль;

Все мирно и спокойно,

И только разогретая пчела

Спешит на волю капелькою света;

Никто не знает, знает лишь она,

Что не бывает постоянно — лето,

Что если на канавах белена

Стручки набрала — значит, дело к Спасу…

И впрямь: крестьяне яблони трясут,

И женщины для яблочного квасу

Антоновки в передниках несут.

 

* * *

 По возрасту ли, глупости,

Ценя иные радости,

Уйдя из дома юности —

Пришел к лачуге старости.

 

Вернуться б. Не воротишься.

Бесславьем лишь ославишься.

Чем, времечко, окотишься,

Когда за край закатишься?

 

Кружится время, кружится

Снежинкой-пелеринкою.

Развесистое кружевце —

Не клюква, но с кислинкою.

 

Саднит и вяжет челюсти,

На мысль наводит грустную.

Кручу вожжами вечности,

Хлещу, а бег не чувствую.

 

Копытится, колдобится

Дорожка… ямы, надолбы…

Лошадка не торопится.

По мне — так и не надо бы.

 

СЕРЕГА

 

У Сереги над крышей до неба труба.

Мы с Серегой соседи. Наверно, судьба…

Я к Сереге приду, на крыльце постою,

Ничего не скажу, ни о чем не спою,

Хоть гитара при мне на ремне за плечом.

Есть минуты, когда

Есть подумать о чем.

 

Как Серега играл!..

Он пришел без руки.

Вспоминал: было все — и в упор… и в штыки…

А про снайпера взводный потом рассказал

Как Серегу тот метров с трехсот заказал

Разрывной… Только кто-то Серегу хранил…

Ночь запомнилась: дождь, ни надежды, ни сил,

И безмолвье не русское над головой,

И негромкое русское: эй… ты живой?..

 

Медсанбат… Все срослось, но рука… Я молчу,

Я про эту беду говорить не хочу.

Нету злей и больней, чем, культю обнажив…

 

Что былое? Вернулся. Здесь главное — жив!

 

Он, округе поведав, какой он такой,

Дом листвяжный поставил. С одной-то рукой!

Пацана забабахал. Пацан — ого-го!

И смышлен, и напорист — понятно, в кого.

И хозяйка что надо. Не жмудь, и не чудь,

А простецкая, наша, с хитринкою чуть;

По хозяйству степенна: кружит-ворожит,

Мимо клена пройдет — клен и тот задрожит.

 

А еще мы с Серегой не зря земляки,

Вот играть научились вдвоем в три руки.

Он аккордами правит — я струны шиплю,

Он хмельное не любит — и я не люблю.

Мы поем, нам от песен светло на душе.

Нецензурно порою,

Но правильно же.

 

* * *

 От родного порога, не зная путей,

Без указов-наказов и прочих затей,

Словно в омут с крутого обрыва, с сумой

Я шагнул в неизвестность, укрытую тьмой.

 

Тьма стояла стеной, ни свечей, ни зеркал,

Я входил в эту тьму и в потемках искал,

И слова, что ко мне из потемок являлись,

Прожигали мне грудь и в крови растворялись.

 

Не на год поселялись — на жизнь, на века…

Я об этом не знал и не думал пока,

Но откуда б ни дуло — тащило ненастье,

И не счастья ко мне приходили — несчастья.

 

А когда этих бед набралось по борта,

Вспыхнул свет за бортом — и ушла темнота,

И слова вместе с кровью, как толпы скитальцев,

Просочились по венам к подушечкам пальцев.

 

Как все мудро в природе! Мудро и хитро!

И слова через пальцы легли под перо,

И открылся простор с черной бездной беззвездной,

И себя я увидел стоящим над бездной.

 

И куда я спешил, для чего я бегу?

(Тут бы — в слезы, да выжать слезу не могу.)

Для чего? — если все и печально, и тленно,

Если бездной кончается все непременно.

 

Так зачем я топтал эту мрачную тьму,

Жил не зная зачем, и страдал почему?

И никто (почему?) эту тайну не в силах

На крестах написать, начертать на могилах.

 

* * *

 Зерно прогоркло, стол отравлен,

Раздерган лавровый венец.

Кто загнан в трюм, кто обесславлен,

А то и хуже — обезглавлен.

Смотри и отмечай, певец!

 

Нет ничего, что крепче веры,

Без разницы, каким богам.

Пройдут столетья, сгинут эры,

Эпохи упадут к ногам,

 

Но ты о том не знай, не думай,

Не все, что кануло, мудро,

Ты лишь упорней и угрюмей

Свое оттачивай перо.

 

И в зной, бродя средь молочая,

Пастушьих сумок и осок,

Вдруг обнаружь, что иван-чая

Цветок и ярок, и высок.

 

И медоносит.

Вот что ценно!

И знает он: всему свой срок:

Катон исчезнет, Авиценна,

А он останется, цветок.

 

НОЧЛЕГ В СТЕПИ

 

Сонное марево. Сырость распадка.

Стихли за дальним бугром голоса.

Сладко и весело. Зябко и сладко.

Перепел бьет. Опадает роса.

 

Господи! Жить — это горечь какая!

Думать, печалиться, верить и знать:

Нету тревожней, чем доля людская:

Чувствовать, видеть и все понимать.

 

Тайну за тайной читать и угрюметь,

Давних столетий пласты шевеля.

Лучше, чем быть, ничего не придумать,

Радости большей не знает земля.

 

Ночь…

Под кошмой все теплее, все жарче.

Как отфильтрую свое от всего?..

Веки немеют. Созвездия ярче.

Господи, знать бы, живу для чего.

 

---

Виктор Васильевич Брюховецкий родился в 1945 году в городе Алейске Алтайского края. Окончил Ленинградский институт авиаприборостроения. Служил в Советской Армии, работал в Российском центре «Прикладная химия». Автор 18 книг поэзии и прозы. Лауреат Международной Пушкинской премии (Нью-Йорк), премий журналов «Нева», «Москва», «Наш современник», всероссийской литературной премии им. А. Прокофьева, им. Р. Рождественского, им. св. Александра Невского. Член Союза писателей России. Живет в поселке Кузьмолово Ленинградской области.