Злоключения бумажника

Не знаю почему, но с детства терпеть не могу кошельков. Мне их даже в руки брать неприятно. Даже слово это выговаривать противно. В Сибири кошельки называют гаманками — это еще хуже: ни от других услышать, ни самому обозвать… Откуда такая брезгливость, понятия не имею. Не велик барин. Но тем не менее. Так уж получилось. А вот бумажник — совсем другой коленкор. Приятное русское слово. Даже когда его по фене лопатником обзывают — у меня никаких внутренних возражений. Но я — человек не сидевший, так что буду говорить на своем языке.

Самый лучший бумажник, разумеется, тот, в котором не кончаются деньги — берешь, а не убывает. Но такие подарки достаются только сказочным дуракам, а я — дурак обыкновенный: для того, чтобы на меня посмотреть, не надо включать телевизор, достаточно выйти на улицу.

Мне достался бумажник нетеряемый.

Совсем случайно. Захотелось на память о первом дне после дембеля купить что-нибудь симпатичненькое, но не разорительное. И под руку подвернулся бумажник. Не какой попало, конечно, — красивый, из хорошо выделанной кожи и по краям кожей прошит, на лицевой стороне — городской прибалтийский пейзаж, короче, приятная вещичка. Но с другой стороны, мало ли их, приятных: купишь, к примеру, ботинки — загляденье, и нога как в раю, а через год уже и выбрасывать пора…

Да знаю я, что бумажник деньги носит, а ботинки — человека. Естественно, что с человеком труднее, чем с деньгами, они, как многие считают, не имеют запаха, правда, у меня на этот случай особое мнение, ну а ножной аромат… стоит ли обсуждать. Но согласитесь, что бумажники пропадают все-таки чаще, нежели ботинки.

А мой не пропал. Хотя случаев потеряться я ему предоставил предостаточно.

Первый раз это произошло в Ивделе. Бумажнику пятый годок шел, он уже пообтерся, пообмялся, но выглядел еще молодцом.

Спрашиваете, где находится Ивдель?

Объясняю: на севере Свердловской области. Там большой гидролизный завод, большой лагерь, разумеется, не пионерский, потому что пионеров стараются отправить на отдых в южном направлении, а комсомольцев — в северо-восточном. Большой завод при маленьком городишке. Еще там была река…

Почему была?

Потому что сплавлялся по ней с местным дедком двое суток, и на тридцати километрах поймали единственного хариуса на двоих. Куда деваться реке после такого позора? Сгореть со стыда. Испариться. Сквозь землю провалиться. Куда угодно. Я вообще о ней говорить не хочу. Такая река не имеет права на существование. И еще там был лес. Полагаю, не стоит объяснять, что леса у нас имеют нехорошую привычку исчезать. Но тогда он еще был. В нем-то все и случилось. Вышел я на природу от гидролизных паров отдохнуть. Брожу среди березок, костянику от нечего делать клюю. И вдруг вижу — бумажник. Притаился в тенечке, греясь на августовском солнышке. Вот именно — и в тенечке, и на солнышке; не каждому такое дано. Ничего себе, думаю, подарочек. Нагибаюсь, тяну к нему руку, потом отдергиваю, хвать себя за внутренний карман пиджака… Пусто. У меня аж сердце остановилось от таких перепадов. Все, думаю, и деньги, и документы пропали. Потом к находке присмотрелся — да это ж мой, родненький, прилег и ждет хозяина, как верный пес.

Выпал он, разумеется, когда я костянику щипал. Но представляете, если бы я раньше хватился и начал бы в панике бегать по лесу? Ищи-свищи. Аукаться бесполезно. А он, умница, как-то исхитрился подозвать меня, послать дурачку свой сигнальчик.

Я, конечно, извинился перед ним за то, что считал его неодушевленным предметом. Пообещал относиться как к лучшему другу и никогда не оставлять его пустым.

Если бы мы всегда держали слово. С перепугу чего только не наобещаешь, а чуть отпустило — и снова ветер в голове, а в заднице — шило.

Через год оказался в Норильске. В самую полярную тьму и в самые морозы. Вместо пиджака вынужден был под шубу меховую душегрейку надевать. Бумажник пришлось переселить в задний карман брюк. Про норильские гостиницы я уже рассказывал. Жизнь там скучнее, чем кажется с материка. Сами норильчане веселятся в гостиницах других городов. А мы — у них, на сколько возможности позволяют.

Подхожу к администраторше доплатить за койкоместо. Возле нее молодой, лет пятидесяти, южанин вьется: «Вазмы, дарагая, агурчик, угощаю…»

Девица упитанная, блондинка. Не знаю, чего уж он добивался: или заселиться хотел, или чего более теплого… Странные люди эти южане, обыкновенный огурец умудряются преподносить будто он не из воды состоит, а из чистого золота. Но девица пусть и молодая, а понимает, что незнакомые мужики подарки даром не дарят. Он пододвигает огурец. Она отодвигает. Он: вазмы, дарагая, у вас такых сроду нэ расло. Она: не росло и не надо. Южанин: вазмы, он мне нэ нужен. Она: и мне ни к чему.

Надоело их слушать. Кладу огурец себе в карман. Южанин открыл было рот, а я спокойненько объясняю, что взял никому не нужный огурец. И крыть нечем. Не скандалить же при даме из-за огурца.

Там же, в гостиничном буфете, я позавтракал этим трофеем, а через час почувствовал острую потребность уединиться и превратить южное золото в продукт для золотаря. Повезло, что рядом оказалось кафе. Я вроде говорил, что в Норильске полно заведений, где можно выпить, пожрать и так далее. Забегаю в кафе, пулей — в царский кабинет. Рассиживаться было некогда, тем более, там вентиль барахлил, и на полу сантиметров десять воды накопилось. Выхожу на улицу. Стою на остановке. Вижу, автобус подходит, а рука моя, без команды, сама по себе потянулась к заднему карману…

Вот именно.

Мороз сорокаградусный, а меня — в пот. Бегом обратно. Быстрее чем в первый раз бежал. Успел. Плавает, родименький… Мокрый. Обиженный. Но верный. Поднимаю. Чтобы хоть как-то загладить вину, несу его обсохнуть и обогреться. В кафе у входных дверей «тепловой занавес», мощная струя подогретого воздуха. Подставляю бумажник под нее. Из угла бомжишка поднялся, остановился в двух шагах, смотрит, как я документы и деньги перебираю. Сначала молчал, потом слабеньким затухающим голоском выговаривает:

«Минут двадцать плавал, если не дольше».

Не знаю, говорю, не засекал.

«Верняк. Я же видел, когда ты входил первый раз. Ой, дубина, ой…», — и, не договорив, завалился на подоконник.

Я тронул его — не отзывается.

Я сильнее за плечо потряс — молчит. Лицо серое, и вроде как не дышит уже. Пульс проверять или искусственное дыхание делать, что важнее, не соображу. С перепугу бегу к поварихам. Кричу, чтобы «скорую» вызывали — бомж умирает. Но когда у нас «скорая» спешила, да еще к бомжам? К ним даже милиция не торопится. Но не о милиции речь, если себя убийцей чувствуешь. Ищите, кричу, девоньки, какого-нибудь валидола. В таблетках я не специалист. Видел в кино, что большое начальство принимает от сердца. А вот помогает ли валидол бомжам — понятия не имею. Но надо же спасать. Мы же христиане, кричу. Этим, наверное, и достал. Две тетки, постарше, вывалили на стол аптечку, пошерудили — нашли чего-то. Взяли стакан воды… Короче, отпоили. Открыл мужик свои мутные зенки, отыскал меня взглядом, а прощения в этом взгляде — нету. Достаю червонец. Забрал. Но, чувствую, все равно не простил.

Да Бог с ним, думаю, чужой человек, странно встретились и странно разойдемся. Но перед бумажником стыдно — ведь обещал же, слово давал…

И снова дал.

И снова не сдержал.

Помните, году в восьмидесятом на железной дороге поломались все графики. Поезда шли с опозданием на сутки и больше. Такую чехарду лучше пересидеть дома, но эта мудрость полезна для тех, у кого дом имеется.

Я уже говорил, что наше начальство или не умеет думать, или думает только о себе. Извините, что повторяюсь — накипело. Должен был лететь из Уссурийска в Красноярск. Бац — приказ: срочно — в Балей.

Значит, сдавай заранее купленный билет, а дальше — как повезет. У меня деньги на исходе. Даю телеграммы другу, брату и начальнику. Прислали все трое. Деньги пришли в Балей. Но приехал-то я напрасно: там других ждали, нестыковочка получилась. Проводы были короткими, а дорога оказалась долгой. Не буду вдаваться в подробности, но до Иркутска в четыре приема кое-как добрался. А там застопорило. Напарился до одури в аэропортовских очередях, потом плюнул в небо, поймал такси и поехал на вокзал. А там не то что яблоку упасть негде… Яблоку, впрочем, там и неоткуда падать. Одним словом из двух букв — — ад. Билеты, кстати, были на ближайший по расписанию, но когда он придет, никто не знал, потому что еще вчерашние поезда не проследовали. Решил ждать без билета, а там по прибытии разбираться. Пока с кассиршей любезничал, мужичок ко мне пристроился. Я билет не взял, и он не стал брать. Я хожу по залу ожидания, и он за мной. Выследил кое-как местечко, плюхнулся, ноги вытянул, и мужичок тут как тут. Рядом ничего не нашлось, места в летнем вокзале — как грецкие орехи на помойке, кучкой не валяются, штучный товар. Но на соседней лавке с краешку пристроился.

Да не бойтесь — не вор.

Я сначала тоже заподозрил, потом присмотрелся — перепуганный домашний мужичок, просто принял меня за бывалого и решил держаться поближе.

А в зале духотища — все в пропотелых рубахах, в нестиранных носках… Оно по-другому и быть не могло от бесполезной суеты и ненужных волнений. Мужички, у которых прихвачено было в дорогу, пробки начали откручивать. А много ли уставшему человеку надо? Смотрю, одного милиция под руки ведет, потом второго, третьего вообще за ноги тащат, бедняга головой о ступеньки колотится, то-то утром удивляться будет, шишки ощупывая. Опасно пить в дороге, особенно если один путешествуешь. Милиция рейд провела, отдыхать удалилась. Но свято место… сами знаете. Сначала — метла, потом — веник. Мужик без погон, но с повязкой дружинника. Ходит, билеты спрашивает — вроде как профилактика против бомжей. Но цепляется-то к нормальным людям. И не подряд метет, а ищет, кого на испуг проще взять. Может, штраф на дурничку сорвать надеялся, может, власть показывал, может, просто из вредности. И выцепил именно того мужичонку, которого я за вора принял. Бедняга растерялся, оправдывается, губенки трясутся, с носа пот капает… И такая злость меня разобрала, подхожу и говорю: чего к людям цепляешься, развели бардак на дороге, а виноватых на стороне ищете. Мне-то бояться нечего, у меня полный бумажник всевозможных билетов. Пру буром. Тот грозится милицию вызвать, а я же трезвый, меня бесполезно милицией пугать. Дружинник для виду постращал и заспешил дальше, но уже без остановок. Мужичонка раз пять спасибо сказал. Но я-то не ради благодарности встрял и даже не из благородства, просто неудобно перед собой стало, что за вора его принял.

Ночь темна, да не на век. Под утро петух закукарекал — какой-то чумарик надумал с птицей путешествовать. Услышал я любимую песню и понял, что не засижусь — вернейшая примета. Так и получилось — сел в первый же поезд.

Еще не тронулись, а я уже спал на верхней полке и проснулся только к вечеру. Соседи рассказывали, что где-то в поле останавливались на четыре с половиной часа. Я не заметил. Да какая разница, лишь бы в обратном направлении не повезли. Сходил в ресторан, поужинал, триста граммов от бессонницы принял, и снова на боковую. Пусть, думаю, еще одну вынужденную стоянку устраивают, к обеду все равно доберусь. А ночью просквозили по холодку с опережением графика, и утром проводница еле добудилась меня.

По дороге с троллейбусной остановки к общежитию увидел открытый гастроном и… Даже карман проверять смысла не было. Вспомнил, что оставил бумажник под тюфяком. После ресторана сунул его в изголовье и спросонья забыл забрать.

Все, думаю, Бог троицу любит, два раза прощал, а на третий — послал к черту. Но на всякий случай вернулся на вокзал, нашел дежурного и объяснил, что в таком-то вагоне, в таком-то купе на верхней полке лежит бумажник с документами и деньгами.

И вот когда я это сказал, сразу почувствовал, что мой родименький не высунется на глаза, пока за ним не придут нужные люди. В невидимку превратится, но дождется.

Дежурная при мне позвонила на следующую станцию. Через пять дней я получил перевод, а чуть погодя — и бандерольку с бумажником.

Если бы этим кончилось.

Но чтобы вам не надоесть, постараюсь покороче.

Сижу в портовой гостинице Дудинки. Вечер. В десять утра — мой самолет. А не порыбачить ли мне, думаю, на прощание. Речка там великолепная. А гостиница убогая. Начал переодеваться, к соседу знакомая пришла. Сгреб манатки и топаю через весь коридор в туалет.

Догадались, наверное, уже?

Пока переодевал брюки, бумажник выскользнул из кармана. Мне, собственно, и в рыбе нужды не было, гостиничным теткам хотел оставить, но — красивая река, белая ночь, хорошо клюет — разве оторвешься. В гостиницу вернулся в начале седьмого, чтобы не торопясь помыться, позавтракать и выйти к автобусу. Раздеваюсь в душевой и чувствую, что чего-то не хватает. А чего может у меня, растяпы, не хватать? Ясно чего — ума и бумажника. Ума с рождения не было, а где посеял бумажник, я не сомневался. Только там, где штаны снимал, где же еще… Сходил, на всякий случай, проверил. Но не будет же он ждать меня в туалете целую ночь. Спросил у горничной, может, какой честный человек подобрал и передал ей. Нет. Честные люди в ту ночь в туалет не ходили. Спокойно так ответила, будто я о забытой зажигалке или о журнальчике беспокоился. Привыкла, наверное, что мужики вечно что-нибудь теряют. Но все-таки посоветовала сходить еще раз в кабинку и посмотреть в ведре для использованной бумаги. Иду за последней надеждой. Переворачиваю ведро и вижу поверх кучи скомканных и ссохшихся обрывков газет — он. Лежит и чуть ли не человечьим голосом выговаривает: сколько, дескать, можно, подлец ты неблагодарный…

Как только не оправдывался, как только не извинялся: не я, мол, тебя в эти поганые бумажки бросал, чужие нехорошие люди над тобой надругались — да много ли толку от запоздалых оправданий.

Заглянул внутрь, смотрю — все на месте: и паспорт, и билет на самолет… В те времена достать летом билет на материк для северянина было труднее, чем зимой купить цветы или арбуз. А родимый бумажничек сохранил мне билетик. Ну, вытащили последнюю четвертную, да плевать на нее. Мелочишка в карманах пиджака завалялась — на автобусы хватило, а завтракать мне расхотелось, какой уж там аппетит. Держу бумажник в руках, благодарю, извиняюсь, а он молчит в ответ, устал от моего разгильдяйства.

И последнее, вы уж потерпите, осталось совсем чуть-чуть.

Бумажник мой постепенно из коричневого превратился в черный, прибалтийский пейзаж с него исчез.

Нет, не потому что Прибалтика отделилась от Союза. Мой бумажник всегда вне политики. Пейзаж просто вытерся. Кожаная оплетка пообтерлась и полопалась. Я капроновыми нитками подлатал, но скорняк из меня неважный. Знакомые корят: неужели не стыдно, неужели новый нельзя купить? Нет уж, от старых друзей не отказываемся, не так воспитаны.

Потом я вообще бросил якорь в Красноярске, ездить перестал, а по городу можно передвигаться и без бумажника. Карманные деньги я ношу в карманах. Бумажник отлеживался на законном отдыхе.

Но совсем недавно жизнь заставила слетать в Якутию.

Недоразумения начались еще в нашей бухгалтерии. Три лимона командировочных!!! Кассирша выставила на стол штабель пятисоток, и я ахнул. У меня ни сумки, ни портфеля — как их унести? В полиэтиленовом пакете такое богатство по автобусам не потащишь. В бухгалтерии ведро с помидорами стояло. Говорю, давайте переложим помидоры в пакет, а деньги в ведро и сверху тряпкой обвяжем. Но шутки-то шутками, а уходить как-то надо. Рассовал пачки по всем карманам — в два раза толще сделался. В кассе «Аэрофлота» на треть похудел. Но пачки доставал с одной стороны, вышел на улицу кособоким и прихрамывающим. Заглянул в сберкассу, там очередища. В двух магазинах кое-как сумел обменять три пачки на пятидесятитысячные. Потом знакомые стотысячную дали — бутылку пришлось ставить. Сколько ни старался, а нужда заставила упаковывать деньги в сумку, сейчас их барсетками величают. Набил, как подушку. И — в путь. А дорога дальняя и с пересадками, от Якутска еще полчаса лету…

Кстати, бумажник тоже прихватил. Пусть он и не приспособлен к новым деньгам, но из уважения, и старичку надо иногда проветриться, молодость вспомнить, а чтобы ему достоинство не терять, положил в каждое отделение по трояку, которые не успел обменять, когда свистопляска с деньгами началась.

До места добрался без приключений. А там работать надо. Я, в принципе, не против, для того и летел, но куда девать деньги. В гостинице оставлять опасно. Представляете, что будет, если украдут? Раньше всегда у местного населения можно было перехватить. Но времена изменились, человек человеку уже не брат, а волк. Кто-то, может, и дал бы — так нечего. Кто-то перестал доверять. А кто-то просто перестал стесняться своей шкурности. Так ведь и сам-то раньше мог с чистой совестью пообещать, что вышлю долг сразу, как вернусь домой, а теперь — не совсем уверен, найдется ли что отсылать.

В общем, сплошные волнения, не знаешь, о чем думать: как работу половчее сделать или как сохранить деньги до отъезда. Ведь даже в сберкассу не сдашь, ну сдать-то сдашь, но когда получишь… это уже еще как повезет.

Успокоился только в Якутске, когда купил билет на обратный рейс, когда появилась гарантия, что выберусь на материк, а там уж как-нибудь не пропаду, на крыше или в кузове доеду. Да и денег-то осталось… Но коли начал сравнивать времена, справедливости ради, надо отметить, что раньше в аэропортовских гостиницах для простого пассажира мест не было. Сам половину жизни на лавочках откантовался. А там зашел — выбирай на любой вкус. Перестал народец болтаться без дела. А если в этой гостинице у меня сперли бумажник, так это могло случиться когда угодно и где угодно. Не хочу говорить о несчастном воришке, хочу сказать последнее слово о моем верном бумажнике.

Увели.

Прошляпил.

Прощелкал клювом.

И хватился-то перед самой посадкой, когда уже билет зарегистрировал. Сунул руку в карман и вдруг холод почувствовал, настоящий лед, только сухой. Пусто в кармане. Стою и не знаю, что делать. Нет, я, конечно, не кинулся на поиски, занятие бесполезное, даже если бы рейс отменили, все равно бы не нашел. Пригласили на посадку, и я побрел в хвосте толпы. Но, честное слово, на душе было так паскудно, будто я больного друга в беде бросил.

И только в самолете до меня дошло, что бумажничек мой сам воришке подставился, отвлек внимание от моих последних рублей. Вызвал огонь на себя, можно сказать. Понял, или, точнее сказать, выдумал свою ненужность и гибелью своей решил сослужить хозяину последнюю службу. Жалко, что так получилось, не хотелось мне такого расставания, но я ему не судья.

 

ГАНС МОИСЕЕВИЧ

 

Над окошком висела табличка: «ПРОВЕРЯЙ ДЕНЬГИ, НЕ ОТХОДЯ ОТ КАССЫ», но едва Хангаев расписался в ведомости, как его оттеснили. Он не боялся, что обманут, но если написано, значит, так и положено, значит, надо проверять. Народу в коридорчике набралось много. Хангаев на кого-то натыкался, его толкали, на него шикали, но он сосредоточенно пересчитывал зарплату, тем более что получал на своем складе намного меньше рабочих, денег всегда не хватало, и видеть их в куче было, кроме всего, приятно. Из кассы он сразу пошел к дядьке Намжилу в отдел кадров, где тот работал начальником уже много лет.

В кабинете у дядьки сидели посторонние, и Хангаеву пришлось ждать минут пятнадцать, а может, и дольше. Несколько раз он собирался уйти и отложить разговор на другой день. Собственно, и говорить-то было не о чем. Всего и дел — отдать долг. И он бы ушел, если бы верил, что деньги смогут продержаться до другого дня.

— Как дела, Ганс Моисеевич? — спросил дядька, отпустив посетителей.

— Получку сегодня давали. Должок принес.

— Возьму, когда принес. Только надолго ли?

Хангаев понял намек, но промолчал. Ссориться с дядькой Намжилом он не хотел. У него бы и язык не повернулся.

— Ехал бы ты, однако, домой, парень. Делом бы занялся. Сестра бы тебе невесту в улусе нашла. Я, когда летом в отпуске отдыхал, таких невест подсмотрел, красавицы выросли — пальчики оближешь. Эх, где мои семнадцать лет и правая рука! Не оставь, однако, все это на фронте — неужели бы я здесь брюки просиживал. Да ни за какие деньги! Разве здесь место настоящего мужчины?

Хангаев приподнялся со стула и положил перед дядькой долг, но тот сердито дернул культей и продолжал:

— Живи как знаешь. Самому скоро тридцать лет. Но если оставаться на заводе, тогда надо и специальность хорошую получать, так я, однако, думаю, Ганс Моисеевич.

— Мне и на складе неплохо. Все время на людях. По имени-отчеству называют. А денег всех не заработаешь. Вот если бы ты милиционером меня устроил. У них работа чистая, в галстуках ходят, и зарплату, я слышал, им прибавили.

— Я тебе не про зарплату говорю, а про специальность.

— Я пошел, дядя Намжил, некогда мне. Спасибо, что выручил.

Дядькины разговоры он слышал уже много раз. Знал, чем они начинаются и чем кончаются. Говорились, может, и правильные слова, но ему они не подходили. Что он не видел в своем улусе? Каких настоящих мужчин или — еще смешнее — красивых невест можно там встретить? Да и откуда старому однорукому дядьке знать, что такое красота! Конечно, на войне могли попасться ему польки или венгерки, но сколько времени прошло с тех пор. Старикан, однако, и не помнит их. И красота теперь другая стала. Вот если бы дядька на Лидию разок посмотрел — был бы настоящий разговор… Только и здесь Хангаев не шибко надеялся, что дядька Намжил сможет оценить новую красоту как положено. Поэтому он и не пытался ничего объяснять, не переводил слова попусту.

В общежитии дежурила Вера Ивановна. Ей Хангаев был должен два шестьдесят. Вахтерша взяла трешку, дала ему сорок копеек сдачи, а когда Хангаев пошел к телефону, спросила:

— Что, Ганс Моисеевич, опять будешь гостей собирать?

— Не знаю. Наверное, нет, — быстро ответил Хангаев.

Ему стало неудобно звонить Лидии при Вере Ивановне, набрав наугад несколько цифр, он подержал трубку возле уха и ушел.

«А может, и вправду не звонить, — подумал он на улице. — Сколько можно позволять издеваться над собой? Пойду лучше в кино».

Хангаев брел по тротуару и доказывал себе, что встречи с Лидией ни к чему хорошему не приведут, объяснял (опять же самому себе), какая она нехорошая, и полностью соглашался со своими доводами.

Только и в кино его не тянуло. Скучно было сидеть в душном зале и смотреть на жизнь, которую никогда не видел вблизи. Другое дело, если бы к ним приехала Эдита Пьеха или ансамбль танца Сибири, ансамбль даже лучше — там столько красивых девушек!

К Дому культуры он все-таки завернул. Ни Лидии, ни ее подруг там не было. Хангаев прошелся перед колоннами парадного и остановился возле Доски почета. Он внимательно рассмотрел все фотографии и не нашел ни одной красивой женщины. Единственная блондинка, воспитательница детского сада Новожилова Н.И., была курносой, а курносых Хангаев не уважал. Рядом с Доской почета стояла такая же — для лучших рационализаторов. Среди рационализаторов женщин не оказалось вообще. А как было бы здорово, если бы здесь висел портрет Лидии. И лучше — цветной. И тут же Хангаеву пришла мысль: а что если навыдумывать штук десять рацпредложений и подать половину под своей фамилией, а половину под ее — тогда их сфотографируют и поместят рядышком, на зависть всему заводу. Он вспомнил свой склад, проходы, заставленные ящиками, и пожалел, что работает не в цехе.

Потом, даже не узнав названия фильма, он прошел к кассе и встал в очередь. Конечно, можно было бы взять два билета и «лишний» предложить самой красивой девушке, он слышал, что в больших городах так делают многие парни. Но в их городишке билетов хватало на всех, особенно летом. Могло, конечно, случиться и такое, что за ним займет очередь стройная блондинка и тогда само собой выйдет, что им достанутся соседние места. Но на место блондинки встал механик транспортного цеха. Хангаев увидел непробритую складку второго подбородка, лицо цвета непромытой моркови, и оставаться в очереди ему стало невмоготу.

 

* * *

 

В магазине продавалось вино с названием «Лидия». Он несколько раз перечитал надпись на этикетке, и все время получалось «Лидия». Глаза радовались от случайной встречи с любимым именем. Он проверил на слух, и вышло еще лучше, еще нежнее. И здесь же, прямо возле входа, оказался исправный телефон. И в общежитии быстренько позвали Лидию.

«Приду, если пообещаешь хорошо себя вести», — ответила она.

Хангаев, не задумываясь, пообещал. Но когда повесил трубку, настроение сразу испортилось. Вспомнились последняя встреча, и предпоследняя, и еще несколько похожих одна на другую. Муторно ему стало, до стона муторно, от стыда и злости на себя.

Из магазина он заспешил в общежитие. Надо было приготовиться к приходу гостей.

Сосед валялся на койке и уходить не собирался, хотя и обещал ночевать у своей «вдовы». Пришлось выставлять бутылку. Пить на двоих вино с таким названием Хангаеву было особенно неприятно. Он молча смотрел на стол и ждал, когда у соседа проснется совесть, а тот повеселел и нес без остановки всякую чепуху. О чем он рассказывает, Хангаев не понимал, но с каждым словом нервничал все сильнее. Сосед небрежно разливал вино, а Хангаев ругал себя за то, что не догадался взять на этот случай чего-нибудь попроще: «Вермута», например, или «Варны». И еще он сердился на дядьку Намжила, который до сих пор не помог ему получить квартиру, потому что будь у него свой угол — все бы шло по-другому. Бутылка опустела, а сосед не вставал из-за стола, но поторопить Хангаев не осмеливался, боясь, как бы тот не раздумал уходить. Забыв, что уже полгода у него нет часов, он широко повел рукой, освобождая запястье от манжеты. Его не очень интересовало время, главное, он пытался дать понять, что надо торопиться: не хотелось, чтобы Лидия застала их вместе. Кто мог знать, какая блажь взбредет в ее шальную голову.

Когда Хангаев, наконец-то, остался один, спокойнее на душе не стало. Он суетился, хватался за ненужные вещи, ставил их обратно, забывал и, сделав с десяток кругов по комнате, снова тянулся к ним. За считанные минуты бедная пепельница успела постоять и на столе, и на подоконнике, и на тумбочке, и в шкафу. Доставая из чемодана фужеры, он чуть не разбил один. Это так испугало Хангаева, что он взял себя в руки. Быстренько навел порядок на столе. Достал из сетки десяток помятых ромашек, которые сорвал по дороге из магазина, и поставил их в пол-литровую банку. Не хватало только музыки, но свой магнитофон Хангаев давно продал, а купить новый никак не мог. Приходилось ждать до зимы, до охотничьего сезона, когда можно съездить домой и попросить у отца денег.

И вдруг он услышал голос Лидии. Ее и еще чьи-то голоса.

Все повторялось: опять Лидия притащила подругу, опять начнет издеваться над ним при людях, и опять он же останется виноват. Хангаеву сразу расхотелось выходить к гостям, говорить какие-то слова…

С Лидией, как всегда, пришла Рита, а с Ритой, как всегда, — новый парень.

— Ну, показывай, где у тебя вино, названное моим именем? Прекрасно. Умничка, Ганс Моисеевич, а теперь поцелуй вот сюда, — она указала пальцем на щеку и нагнулась.

Хангаев, не глядя на ее спутников, медленно подошел и поцеловал, куда велела.

— Когда ты научишься целоваться? И учти, на старости я с тобой все равно разведусь, потому что нагибаться с радикулитом — удовольствие ниже среднего.

— А он подставочку сделает, — осклабился парень.

— Умничка, Боб, ты спас нашу будущую семью!

Шутка Хангаеву не понравилась, но он промолчал.

— Хватит вам. Поцелуй и меня, Ганечка, ты же знаешь, как я тебя люблю.

— Ритка, учти: я не ревную, но предупреждаю, — и Лидия притворно погрозила пальчиком.

Но каким красивым был этот длинный пальчик, ровненький, без единой морщинки, с блестящим ноготком!

Хангаев смотрел на него и не знал, с чем сравнить свое изумление. Где и когда он видел подобное? Разве что в детстве, в лесу, когда неожиданно возникал в мокрой от росы траве стройный молодой подосиновичек с молочно-белой ножкой и малюсенькой шляпкой темно-красного цвета, еще не успевшей распрямиться. А голос! Какой голос! Не голос, а лесной ручеек, бегущий по чисто промытым разноцветным камушкам: зеленым, белым, малиновым. А волосы! И для волос ее Хангаев придумывал множество сравнений, то они казались ему мехом лисицы, то пенящейся на перекате водой, то степным ковылем.

— Ну, Ганечка, когда же ты меня поцелуешь? — надоедала Рита.

Вот у нее совсем не такой голос, глухой, словно холодной воды напилась, и волосы короткие, черные, жесткие, как у девчонок из его улуса. Одно непонятно, как она ухитряется часто менять парней.

А Борис уже совсем освоился в комнате, распорядился закуской, открыл вино и достал два стакана.

— Я, как человек новый в этом доме, буду пить из фужера, из второго, конечно, ты, Лидок, как будущая хозяйка…

Рита увидела, как смотрит Хангаев на парня, и крикнула:

— Боб, не борзей, это Ганечкин фужер.

— Молчу. Но предварительно, девочки, наведите маленький марафет: помойте тару, вытрите стол, и потом — по коням, как говорили предки нашего доброго хозяина.

— Ты моих предков не трожь!

— Прошу пардону. Все понял — предков необходимо уважать.

Когда сели за стол, Хангаев заметил, что исчезла банка с цветами, и сразу подумал на парня — только тот мог выкинуть их. Он почувствовал, как начинают мелко дрожать колени от злости и страха. Но злость перебарывала, и Хангаев почти поверил, что теперь даже Лидия не сможет помешать ему ударить губастого верзилу.

— Куда дел цветы?

— Какие цветы?

— Ромашки.

— Не видел я никаких ромашек.

— Ромашки? — спросила Лидия. — Ромашки спрятались, завяли лютики. Я выкинула их вместе с банкой. Там остатки кабачковой икры на стенках были. И хватит меня томить, хочу выпить моего вина…

Она говорила, а Хангаев молчал, и ему было стыдно, что он крикнул на гостя, стыдно за грязную банку и завядшие ромашки.

— А если машину назовут «Лидия»? «Ладой» же назвали — ты мне подаришь ее?

— Значит, обвинение с меня снимается? — поднялся Борис. — Все хорошо, все мирно. Грянули, девочки.

— Подарю, — шепнул Хангаев Лидии, — обязательно подарю.

Потом Борис начал вспоминать один за другим грузинские тосты, а когда Лидия предложила выпить за любовь, оказалось, что вино кончилось.

— Брось ты, какая в наш век может быть любовь. К тому же за нее поднимают третий тост, а у нас уже десятый… Так я говорю, Боб? — Рита похлопала кавалера по щеке и многозначительно добавила: — А может, и больше.

— Второй, а не третий, если на то пошло, — капризничала захмелевшая Лидия.

— Нет, третий!

— Ерунда, для вас главное первый, а потом хоть тысячный.

— И дурак же мне достался.

— Не верь, Боб, ты умничка. Ганс Моисеевич, дай ему денег, пусть он сгоняет.

— Ганечка, не давай.

— А я хочу — за любовь! И танцевать хочу. Когда ты, наконец, купишь магнитофон?

Хангаев достал деньги. Борис потребовал портфель и собрался уходить.

— А я пойду музыку раздобуду. Я хочу танцевать.

— Лидка, сиди!

— А ты кто такая? И ты молчи! Все молчите. Я хочу музыки и любви…

 

* * *

 

Когда они ушли, Рита присела рядом с Хангаевым.

— Зачем она тебе, Ганечка? Ты же для нее пустое место.

Хангаев наклонил голову, зажмурил глаза. Но слезы все равно выступили и покатились по щекам. Он вытирал их, а они текли и текли. Попробовал встать, чтобы сходить умыться, но Рита не отпускала, а у Хангаева уже не было сил вырваться.

— Хочешь, я останусь у тебя?

— Уйди, пока не схлопотала.

— Глупый, я же тебе добра желаю…

Она нe договорила. В коридоре зазвенел голос Лидии. Хангаев ждал, что Рита сейчас же отодвинется, или встанет, или хотя бы уберет руку с его плеча, ждал, но она продолжала сидеть рядом, почти касаясь его грудью. Она улыбалась и заглядывала Хангаеву в глаза. Тогда он вскочил сам. И вовремя: Лидия стояла в дверях, раскрасневшаяся, с растрепанными волосами. Отсутствие Бориса ее расстроило. Она передала магнитофон через стол, едва не уронив его, расслабленно села на кровать и закрыла глаза. Хангаев долго крутил пленку, пока не подобрал нужную мелодию. Но Лидия танцевать не захотела. Сказала, что танго повредит ее здоровью. Хангаева пригласила Рита. Пришлось идти с ней. И сразу же Лидия живо поднялась и стала танцевать одна, сама с собой.

Когда Борис вернулся, снова начались грузинские тосты: «…не за те рога, из которых мы пьем вино, и не за те, что украшают наши жилища, а за те, что украшают головы наших врагов», — говорил Борис, коверкая слова. Теперь после каждого тоста выходили размяться. Лидия продолжала капризничать: то ей надо было танцевать с Борисом, то с Ритой.

Через час за магнитофоном пришел хозяин. Его начали упрашивать, Рита принялась угощать, а Лидия положила руки ему на плечи и велела переставить пленку. Они танцевали, а Хангаев смотрел на них и подливал в свой фужер. Кончилось танго, и началось другое. Если после танца с Борисом Лидия всегда возвращалась к Хангаеву, то теперь она даже не оглядывались на него, словно пришла не к нему. Они бы танцевали бесконечно, если бы Рита не вызвала парня в коридор. Магнитофон остался в комнате.

— Боб, а ты не боишься, что он Риту заклеит, — поддразнила Лидия.

— Это ее дело.

— Нет, твое. Все вы мужики…

— Сами не лучше… Правда, Ганс Моисеевич?

Хангаев не ответил.

— Я ведь не такая, Ганс Моисеевич? Ну, скажи?

— Да, — прошептал он.

— Что — да? Такая или нет?

— Нет, — сказал он еще тише.

— Слышал, Боб! А если ты тряпка, то попроси меня. Я ее живо приведу.

— А сама останешься, — хохотнул Боб.

— Скотина, — крикнула Лидия и выскочила в коридор.

В комнате стало тихо. Подруги долго не возвращались. Боб предложил выпить. Хангаеву показалось, что парень переживает из-за Риты, и он попробовал его успокоить.

— А ну их всех! — отмахнулся Боб.

— Ритка хорошая, она добрая.

Боб засмеялся.

Потом в коридоре застучали каблучки.

— Наши идут, — обрадовался Хангаев.

— Я же тебе говорил, что никуда они не денутся.

— Это я тебе говорил.

 

* * *

 

— Слушай, Ганс, это правда, что у якутов есть такой закон, по которому хозяин укладывает гостя спать со своей женой? — спросил Борис, когда все уселись за стол.

— Я бурят, а не якут.

— А закон?

— Нет у нас такого закона. И у них нет.

— Рассказывай! Я же читал.

— Нет такого закона.

Тогда Борис перегнулся через стол и зашептал, почти касаясь губами его уха. Но шепот был достаточно громкий:

— Шух бабами. И по росту как раз подходят.

Хангаев долго соображал, о чем ему говорят, потом отпрянул от Бориса и, не удержав равновесия, упал, но быстро поднялся.

За столом хохотала Лидия. Хангаев размахнулся и хотел ударить Бориса, но тот легко, перехватил далеко отведенную руку.

— Да я же тебя щелчком прибью, — Борис действительно медленно и со смаком щелкнул его в лоб.

— Зарежу.

Нож лежал на столе, совсем рядом, но его никто не попытался спрятать, а Хангаев стоял, словно окостенелый, и только хрипел:

— Зарежу!

— Он что, юмора не понимает?

И Лидия, и Рита разом поднялись и начали успокаивать хозяина. Потом оказалось, что кончилось вино, и Бориса послали в магазин.

Снова пришел хозяин магнитофона, пообещал новые записи, и Лидия сразу же увела его в коридор. Ушла и пропала. Хангаев послал за ней Риту.

Потом отправился сам. Долго блуждал по общежитию, никого не нашел, а когда вернулся в свою комнату, все уже сидели за столом.

— Штрафную Гансу Моисеевичу! — — закричала Лидия.

Борис протянул ему полный стакан.

 

* * *

 

Дверь в комнату была приоткрыта, динамик передавал утреннюю гимнастику. Когда разошлись гости, Хангаев не помнил. Но выпили все. Он позавтракал остатками вчерашней закуски и принялся убирать со стола. Сначала спрятал в чемодан фужеры. Бутылки он брал по одной, нес через всю комнату и ставил в угол. Закончив уборку, стал одеваться. Денег в пиджаке не осталось, одни медяки и то не больше сорока копеек. Он спустился вниз, Вера Ивановна готовилась к сдаче смены.

— Дайте, пожалуйста, рубль, — почти шепотом попросил Хангаев, глядя в сторону.

— А что вчера говорил?

— Последний раз, Вера Ивановна.

— Два года уж про последний раз слышу.

Опустив голову, Хангаев направился к выходу. Оставалась надежда перехватить у кого-нибудь на складе и уж в самом крайнем случае — у дядьки Намжила.

— Ладно уж! — окликнула дежурная и протянула трешку, ту самую, что он отдал ей вечером.

— Честное слово — последний раз.

Она ничего не сказала, только вздохнула.

 

ДЯДЯ КИРИЛЛ

 

Рассказ о любимом дядюшке Таисия всегда начинала с фразы: «Дядя Кирилл курит прямую черную трубку». Ей нравилось, как она звучит, и, более того, казалось, что эти слова создают исчерпывающий портрет. Не мог же какой-нибудь заморыш с одутловатым лицом позволить себе курить прямую черную трубку, его удел — банальные сигареты, пусть даже и самые дорогие. Видела она и портрет Есенина с трубкой, но у Есенина другой тип лица, и трубка в его руке казалась чем-то чужим, случайным. Дядя Кирилл покупал «Золотое руно», которое наполняло комнату каким-то романтическим ароматом. Даже некурящий отец не возражал, если зять позволял себе закурить за общим столом. Отец недолюбливал младшего брата жены. До открытой вражды не доходило, да и кто бы ему позволил. И жена, и дочь боготворили красивого и элегантного родственника. Мать понимала, что муж устал от постоянных восторгов, сдерживала себя, а регулировать чувства девочки не хотела и не пыталась. Мужчины преподавали в одном институте. Отец Таисии был доктором наук, заведующим кафедрой, а дядя Кирилл — рядовым преподавателем, правда, с кандидатской степенью, которой был обязан мужу сестры. Один — мешковатый и сумрачный, другой — подтянутый и остроумный. Студентки на его лекции ходили не столько послушать, сколько посмотреть. Читал он артистично, удачно разбавляя сухую теорию историями научных открытий и анекдотами из жизни ученых. Вместо указки использовал свою черную трубку. Завистники распускали сплетни, что красивые студентки ходят в его квартиру на «консультации». Таисия не сомневалась, что у неженатого дяди Кирилла бурная личная жизнь, пусть и ревновала, поскольку сама была тайно влюблена в него, и если бы не кровное родство, она бы… но кровное родство существовало, и любые фантазии на эту тему имели право являться лишь во сне. И все-таки отношения дяди Кирилла со студентками ее неприятно задевали. На одной из вечеринок она подслушала, как Светка Платицина хвасталась, что побывала в чертогах у Кирилла Всеволодовича. Крупная брюнетка с крутыми бедрами, на которую заглядывались не только старшекурсники, могла при желании соблазнить любого мужчину, так что за дядюшку было вроде и не стыдно, и все равно откровение однокурсницы резануло до боли. Досужая болтовня перестала быть сплетней и получила реальное подтверждение. В очередной визит дяди Кирилла Таисия, сославшись на головную боль и желание прогуляться на свежем воздухе, напросилась проводить его до автобуса. На улице без обиняков спросила:

— Ну и как твой роман со Светочкой?

— Какой Светочкой?

— Платициной, с нашего курса.

— Не помню такую.

— Ну как же? Длинноволосая брюнетка с масляными зазывающими глазищами.

— Ничего не говорит. И если на то пошло, я сейчас увлечен Женечкой из музкомедии. Ты не представляешь, какой у нее голос! Давно была в театре? Могу сводить.

— С удовольствием. Но ты не увиливай. Женечка из музкомедии может существовать параллельно со Светочкой. Насколько мне известно, мужчина с твоим характером и внешностью способен иметь одновременно двух женщин. Одну для души, другую для тела.

— И откуда у тебя такие познания?

— Из классической литературы.

— Умница! Начитанная девушка. Чувствуется, что мама работает в управлении культуры. Но мой образ пока еще не описан в классической литературе. Ты меня даже обидела, можно сказать. Я со своими студентками не сплю. У меня есть принципы. Аморально спать с теми, кто от тебя зависит. Это означает превращать их в проституток. Гораздо честнее заплатить профессионалке, но это не мой путь. Для меня важнее всего процесс завоевания женщины — и чтобы в ней обязательно присутствовало нечто кроме тела и смазливой мордашки. Надеюсь, убедил, что у меня с твоей однокурсницей ничего не было?

Вроде убедил, но она все-таки не удержалась от проверки. Как бы между делом поинтересовалась впечатлением от книжного стеллажа Кирилла Всеволодовича. Светка восторженно показала большой палец и, загадочно улыбнувшись, посетовала, что порыться в книгах у нее не хватило времени. Никакого стеллажа у дяди Кирилла не было, единственная полка висела в туалете. Все считали его начитанным мужчиной, но нашумевшие романы он брал в библиотеке, а дома держал только то, что перечитывал: потрепанный том Франсуа Рабле, «Милый друг» Мопассана, «Черный обелиск» Ремарка и десяток сборников стихов. В комнате висело три картины бывшей возлюбленной — два мрачных пейзажа и его портрет, который Таисии очень не нравился. Окончательно убедившись, что девица выдумала свой визит к ее дядюшке, Таисия не без иронии задала себе вопрос, а с чего это вдруг она занервничала, ведь знала же, что у него есть какие-то женщины и время от времени они меняются. Знала, но не видела, а со Светкой училась на одном курсе. И Светка была, может, и не красивее, но эффектнее. Глупо было ревновать родного дядю, пришлось обвинить себя в банальной женской зависти.

Признание дяди Кирилла о певичке из музкомедии не удивило, не расстроило, но любопытство раздразнило, и Таисия, выждав паузу, напомнила о приглашении в театр. Думала, что он смутится, а дядя Кирилл обрадовался, видимо, хотелось похвастаться перед племянницей своей возлюбленной, был уверен, что его Женечка очарует ее.

В день «смотрин» сходила в парикмахерскую. Платье надела самое нарядное. Проскользнула мыслишка явиться в чем-нибудь полуспортивном, но пожалела дядю Кирилла: ему же сопровождать спутницу до места, а сопровождать его имеет право только элегантная дама. Она была уверена, что дядюшка возьмет у артистки контрамарки, не из экономии, разумеется, а чтобы подчеркнуть близость, но он купил нормальные билеты, как рядовой или, точнее, завзятый театрал, приходящий с цветами. По трем скромным розочкам она сделала вывод, что период соблазнения уже пройден. Дядя Кирилл не пошел в гримерку, а остался рядом с Таисией и, пока не открылся занавес, развлекал ее театральными анекдотами. Влюбленный дядюшка был спокоен — или старался держаться невозмутимым, — а она почему-то волновалась. Еле дождалась, когда на сцене появится Женечка. С четвертого ряда можно было рассмотреть ее и без оптики, но с биноклем все-таки подробнее и безжалостнее. Дядя Кирилл, когда принес его семикласснице на день рождения, явно не подозревал, что бинокль используют против него. Густые светло-русые волосы Женечки были хороши, но они могли оказаться париком, а вот фигуру никакими нарядами стройнее не сделаешь. Полновата певичка и не первой молодости. Нашла к чему придраться и успокоилась. Когда Женечка запела, дядя Кирилл склонился к Таисии, едва не касаясь губами ее уха, и прошептал:

— Какой удивительный голос, медовый. Согласна?

Она утвердительно кивнула и дотронулась до его руки. Пока шел спектакль, украдкой подсматривала за влюбленным. Он сидел, откинувшись на спинку кресла и прикрыв глаза. А ей вспомнилась поговорка, что любовь слепа, и вспомнилась в ироническом смысле. Таисия сразу же пристыдила себя, но таким дядю Кирилла она никогда не видела. Веселый дядюшка нравился все-таки больше, чем сентиментальный. Когда артисты вышли на поклоны, он извинился, что не сможет проводить, и понес цветы на сцену. Она обрадовалась, что не позвал знакомиться с Женечкой: даже представить не могла, как вести себя с ней.

Смотрины не то чтобы разочаровали, но вселили уверенность, что увлечение долго не продержится, так же как роман с художницей, нарисовавшей жуткий портрет. Таисия хорошо помнила день, когда впервые увидела эту «гениальную» работу. Они с матерью гуляли по городу и случайно оказались возле дома дяди Кирилла. Мать купила бутылку шампанского и предложила зайти в гости — отметить поступление в институт его любимой и единственной племянницы. Дядя Кирилл был как всегда галантен. Поставил вино в холодильник и, пока резал яблоки, наговорил комплиментов об их красоте и в который раз напомнил, что все женщины в их роду были изящны. Потом не удержался и похвастался работами своей подруги. Мать дипломатично похвалила пейзажи, сказала что-то умное о современной технике и ярко выраженном темпераменте художницы. А Таисия со своей наивной непосредственностью заявила, что это не портрет, а карикатура и его надо выбросить. Дядя Кирилл рассмеялся, обнял ее и поцеловал в щеку.

— Вот за это я тебя и люблю.

 

* * *

 

Дядя Кирилл умер, не дожив до сорока семи. Обширный инфаркт. Ранняя и неожиданная смерть навалилась на близких тяжелой безысходностью. Мать позвонила на работу, попросила отгулы на неделю и первые три дня лежала на диване при работающем телевизоре, но с закрытыми глазами, изредка вставая, чтобы налить вина, выпивала и снова ложилась. Не в силах видеть ее депрессию, Таисия тупо ходила в институт, вела занятия в лаборатории, выслушивала соболезнования многочисленных знакомых, по вечерам садилась рядом с матерью и молча держала ее руку, потом уходила на кухню готовить ужин. Все заботы по организации похорон взял на себя отец. Мало ли что он недолюбливал зятя, но жену-то он любил и, несмотря на ворчливость и сухость характера, был очень заботливым мужем и отцом.

На кладбище Таисия вглядывалась в женщин в траурных одеждах, пыталась высмотреть певицу Женечку, но не нашла, а может, и не узнала — больше десяти лет прошло. Проститься с дядей Кириллом пришли не только институтские знакомые, но и те, кого она никогда не видела, — общительный был и всю жизнь прожил в одном городе. Да и как не прийти, если все его любили? Обратила внимание, что больше половины провожающих были женщины.

Любили, но вряд ли знали, каков он на самом деле. Даже сестру с племянницей удивил. Оказалось, что за год до смерти он составил и заверил завещание. Позаботился после первого инфаркта, о котором тоже никто из близких не догадывался. Квартиру завещал любимой и единственной племяннице. И это оказалось весьма кстати. К тридцати годам она успела сходить замуж и вернуться оттуда. Двух месяцев хватило, из которых один достался свадебному путешествию. Выбрала красивого, высокого, умного, перспективного, любящего — а семьи не получилось. Ушла. Никто не понимал ее, даже мать, которая на правах лучшей подруги признавалась, что и она выходила без особой любви, но за надежного мужчину. Ответила на предложение и ни разу не пожалела: столько лет в мире и дружбе.

Таисия никого не слушала. Не желала ждать, когда стерпится. Не верила, что слюбится.

Оставила мужа, уверенная, что времени еще предостаточно, найдется тот единственный, мимо не пройдет — недурна собой, не дура, и все при ней — даже кандидатская степень. Ждала, и в этом ожидании квартира дяди Кирилла была весьма кстати: все-таки жить с родителями безопасно до определенного возраста, чтобы не испортить отношения, надо вовремя разъехаться. Вместе с квартирой всплыл совсем неожиданный сюрприз — дача в пригороде, о существовании которой Таисия не подозревала. Откуда она у дяди Кирилла и, главное, зачем она ему, одинокому городскому мужчине, который отродясь ни лопаты, ни тяпки в руках не держал? Отец о даче тоже никогда не слышал, а мать знала. Предупредив дочь, что история должна остаться между ними, поведала одну из тайн о любимом брате. Женился он юным и глупым третьекурсником. Праздновали чей-то день рождения, и после вечеринки у него осталась ночевать сокурсница. Не постеснялась, что на соседних койках спят двое парней. А в восемь утра заявилась ее разгневанная мамаша. Заранее знала, в какой комнате искать дочку. Скандал в общежитии, скандал в деканате, а в итоге — комсомольская свадьба в молодежном кафе. Свидетель со стороны жениха был сосед по комнате. Подвыпив на свадьбе, он называл себя свидетелем в квадрате. Вынужденная женитьба благотворно повлияла на успеваемость. Лишенный свободы Кирилл перестал прогуливать лекции, увлекся предметами по специальности и последнюю сессию сдал на повышенную стипендию. Шурин по-прежнему считал его шалопаем, но помог поступить в аспирантуру. Жил Кирюша у тещи в двухкомнатной хрущевке. Он и диссертацию защитил рано только потому, что мечтал об отдельной квартире. Еще аспирантом при случайной встрече в театре старшая сестра познакомила его со своей подругой. У него — жена, у нее — муж, да еще и при солидной должности, но страсть воспылала серьезная, не рядовая интрижка, а можно сказать — настоящая любовь, которую приходилось прятать и от подруг, и от друзей. Измученная небезопасными поисками конспиративного убежища женщина случайно обратила внимание на объявление о продаже дачи. Листок из школьной тетради висел на заборе соседнего участка, и ее осенило, что собственная дача избавит их от постоянных поисков и страхов. Но не покупать же ее рядом с дачей мужа. Больше недели потратила на разъезды в пригородных автобусах и подобрала желаемый вариант: в стороне от собственной дачи, недалеко от города, небольшой, но аккуратный домик, и даже с банькой. Когда рассказала возлюбленному, он признал, что идея хорошая, но… Она знала наперед его возражения и успокоила: у нее имеются возможности скрыть от мужа изменения в семейном бюджете. Тем более что дачи в те годы стоили недорого. Платила она, но оформлять пришлось на него — боялась рисковать.

 

* * *

 

В квартиру Таисия переехала на девятый день после смерти дяди Кирилла. Отец перевез на машине вещи и оставил их вдвоем с матерью помянуть любимого брата и дядюшку.

Открыли бутылку вина, выпили по фужеру и замолчали. Вроде хотели говорить и говорить о нем, говорить самое хорошее — не потому, что так положено об усопшем, а потому, что ничего плохого сказать и не могли. Чувства переполняли, а все уместные слова куда-то спрятались. Обнялись, и обе всплакнули.

— Большой грешник был, но очень добрый и порядочный человек, — сдавленно прошептала мать.

Таисия утвердительно закивала, хотя и не считала дядю Кирилла грешником. Не видела она в его увлечениях даже маленьких грехов, он же никого не обманывал, просто дарил влюбленным женщинам счастливые дни, а это разве грех. Хотела сказать об этом матери, но ком в горле не выпускал слова. Хватило сил только прижаться к ней. Выпили еще раз, и, видимо, почувствовав, что дочка хочет остаться одна, мать засобиралась домой. Проводила ее до двери, но на кухню не вернулась, прошла в комнату. Подняла голову и остановила взгляд на портрете, который возненавидела еще девчонкой. Красивое лицо, искаженное зловещей улыбкой и пустыми глазами. Что хотела сказать ненормальная художница? Неужели таким она видела дядю Кирилла? И почему эта издевательская мазня ему нравилась? Таисия сорвала раму со стены и с размаху бросила на пол. Было желание схватить нож и полоснуть по картине, но сдержалась, подняла и вынесла на балкон.

Трубка лежала на столе, рядом с ней — коробка табака «Золотое руно» и спички: дядя Кирилл объяснял ей, что прикуривать трубку от зажигалки неудобно. Мать иногда даже просила его закурить — чтобы в доме пахло мужчиной, хотя сигаретный дым не выносила. Трубка была вычищена, наверно, собирался покурить и… Снова навернулись слезы. Таисия насыпала в трубку табака и поднесла спичку, но сразу же закашлялась. На вторую затяжку мужества не хватило. Не затушив тлеющий табак, положила трубку на стол. Чтобы избавиться от привкуса во рту, сходила на кухню и выпила вина. Она никогда не пробовала курить. Подруги украдкой баловались и ее соблазняли, но ей изначально не нравился сам процесс. Во-первых, неприятно было прятаться, а во-вторых, не хотелось, чтобы кто-то из рядовых преподавательниц, покуривающих вместе со студентками, донес отцу-профессору… Возвратясь в комнату, она открыла шкаф с одеждой дяди Кирилла. Достала пиджак, понюхала и четко вспомнила запах. В шкафу висело три костюма и больше десятка выглаженных рубашек. Куда девать это богатство, она и представить не могла, но впервые задумалась, кто же следит за его одеждой. Сам? Или его женщины? И не знала, какой вариант ей нравится больше. Задумалась, но представить дядю Кирилла стирающим нижнее белье не смогла. Она убрала разложенные на диване костюмы и почувствовала, что страшно устала, слишком нервным оказался день. Вымыла заплаканное лицо и пошла в спальню, на кровать дяди Кирилла. Под утро приснилось, что жадно целует его, очень жадно — она и не подозревала, что способна на такую страсть.

 

* * *

 

Дождались теплых дней и поехали с матерью смотреть дачу. Отца не взяли, хотя на машине было бы проще, но матери не хотелось лишних вопросов и лишних объяснений. Доехали на автобусе за полчаса. От остановки мать шла уверенно, видно было, что дорога ей знакома. Остановилась возле высокого глухого забора.

— Кажется, прибыли.

— Ну прямо настоящая крепость.

— Подруга поставила, специально шабашников нанимала, от любопытных глаз, любила позагорать, валяясь на травке.

Мать открыла замок на калитке и пропустила Таисию вперед, вроде как осмотреть владения, теперь уже собственные.

Не впечатлило. Высокая больная черемуха рядом с калиткой, неопрятно разросшийся куст сирени возле крыльца, гамак на ржавых столбах, полянка, густо заросшая клубникой без единого цветочка, а дальше — одуванчики, клевер и крапива. Невеселая картинка. Таисия вопросительно посмотрела на мать.

— Подруга предупреждала, что два года не появлялась. Я ожидала — зарастет. Если бы приехали осенью, было бы еще страшнее.

— Мне уже страшно.

— Терпи, надо еще в дом заглянуть.

Ключ прокручивался, и у Таисии появилась надежда, что обойдутся без осмотра, но после настойчивых усилий матери все-таки вошли. Сразу за дверью была крохотная кухонька с черной железной печкой, а за перегородкой — комнатенка, больше чем на половину занятая широкой кроватью. На табуретке стоял кувшин с засохшим букетом.

— Баню смотреть пойдешь?

— Подожди. Хочу на воздух, а то здесь пахнет нехорошо.

— Мышами.

— Я не знаю, как пахнет мышами. И ты говоришь, что дядя Кирилл устраивал здесь романтические свидания?

— Ну во-первых, с милой и в шалаше рай, а во-вторых, подруга умела создать уют или хотя бы его иллюзию. В тот период они часто встречались, и она поддерживала порядок. А Кире стройотрядовские навыки пригодились, гамак соорудил. Я об их романе узнала, когда он перешел в стадию дружбы. У Киры было редкое мужское качество — мирно расставаться с любовницами, умел погасить женскую агрессию. Три года подруга была уверена, что он ей не изменяет. Потом, когда получил квартиру и развелся с женой, у нее появились сомнения.

— Неужели дядя Кирилл терпел нелюбимую жену только из-за квартиры?

— Не без этого. И я ему не советовала спешить с разводом. Ушел бы и получил однушку. Вообще в тот период ему были не нужны скандалы.

— А твоя подруга?

— Она, при ангельской внешности, очень практичная дама. Ее устраивало, что Кира женат. Надеялась, что это отодвигает появление настоящей соперницы. И не ошибалась.

— Так если она такая практичная, то теперь может заявить о своих правах?

— Не желает. Я разговаривала с ней на похоронах Киры, сказала о завещании. Она одобрила. На мое предложение отказаться от дачи в ее пользу даже обиделась, заявила, что не в ее характере забирать подарки, да и надобность в явке уже отпала.

— Она приходила на кладбище?

— Была. И более поздних возлюбленных Киры видела, но к ним я не подходила.

— Мам, познакомь нас.

— Она не согласится. Она очень осторожная. Муж до сих пор не догадывается о ее порочности. Ухитряется не давать поводов. Да и о чем ей с тобой говорить?

— У нее что, и после дяди Кирилла были романы?

— Я не спрашивала, она не откровенничала, но я уверена, что были. Они и с Кирой, после того как решили предоставить друг другу свободу, продолжали периодически встречаться на этой даче. Чтобы участок не забивало сорняками, каждую весну сажали тыквы, а осенью он по ночам вытаскивал урожай на обочину дороги.

— Они же здоровенные. И много ее вырастало?

— Я откуда знаю. Теперь пойдем заглянем в баньку. Подруга ее очень хвалила.

В предбаннике одно на другом громоздились два плетеных кресла-качалки, а в углу — неизвестный Таисии аппарат.

— Ого! — удивилась мать, — Это приспособление могло появиться лет пять назад, раньше триммеров не было в свободной продаже, а к тому времени их отношения полностью исчерпали себя. Значит, покупал кто-то другой.

— А триммер — это что?

— Дачная газонокосилка. Кира на подобные подвиги неспособен. И зачем ему прятаться здесь?! А подруга признавалась, любит покачаться в кресле на зеленой травке с бокалом хорошего вина и закусить клубникой.

— Не соблазняй.

— А что, возьмешь триммер, выкосишь траву…

— Я даже не знаю, с какой стороны к нему подступиться.

— Разберешься. Это я гуманитарий, а ты кандидат технических наук, хоть и защитилась по блату.

— Почему по блату? Ночи не спала, пока диссертацию писала.

— Да это я так, чтобы тебя взбодрить.

— Отец не помогал. Он же у нас принципиальный. И я принципиальная.

— Вот и обиделась. Извини за глупую шутку.

— Ладно, извиняю, но эта дача мне без вариантов не нужна. Я как дядя Кирилл — урбанистка.

— Не торопись. Выйдешь замуж, может, и пригодится, — мать хитро улыбнулась, покачала головой и уточнила. — Например, как моей подруге.

— Была бы юной девушкой, оскорбилась бы, но побывав замужем, не зарекаюсь. И все-таки будем продавать. Ради светлой памяти дяди Кирилла надо освободиться от всего, что ее может омрачить.

— Если так дорога память, то резоннее оставить дачу.

— У меня своя память о нем, и этому гнезду разврата в ней нет места, — высказала и сама же засмущалась высокопарности фразы.

— Да что я уговариваю. Ты наследница, тебе и решать.

— Продам!

 

* * *

 

Не продала.

И триммером научилась пользоваться.

 

Не думала, не планировала, но проснулась после душной ночи, вспомнила, что у дяди Кирилла день рождения, и решила сделать подарок. Бросила в сумку пару бутербродов, бутылку вина, купальник и, пока город не задушила июльская жара, отправилась в тайное логово любимого дядюшки.

Калитка открывалась тяжело. Прямо под ней вымахала высоченная трава. Когда приезжали с матерью месяц назад, участок казался заброшенным, а теперь стал совсем диким. Первым желанием было развернуться и уехать, но подумала о дяде Кирилле и решила остаться, скрасить одиночество, грустно же в день рождения без гостей.

Открыла баню. Недоверчиво осмотрела триммер. Нажала большим пальцем на красную кнопку под рукояткой. Агрегат не заработал. Увидела на полу коробку с кабелем. Посмеялась над собой — как же он будет работать, если не подсоединен к сети? Пристыдила себя, потом спокойно осмотрела триммер, попробовала держать в руках в рабочем положении, протянула кабель на участок, нажала на пуск — и аппарат заработал. Даже завывание движка и вибрация в руках показались не очень противными, особенно когда увидела первый выкошенный островок. Удивление сразу же переросло в гордость за себя — умную и смелую.

Выкосив вокруг столика и гамака, вспомнила, что собиралась позагорать, глянула на ноги, по колени забрызганные травой (хорошо, сарафан не испачкала, а то ведь еще и по городу ехать). Достала купальник и задумалась — стоит ли надевать, забор глухой, никто не увидит? Но работать в чем мама родила не отважилась, вдруг соседи услышат, что на даче косят, и надумают поздороваться. Общительный дядя Кирилл мог с кем-то познакомиться, но его осторожная возлюбленная вряд ли жаждала лишних свидетелей. Работать без купальника все-таки не рискнула, а хотелось. Когда привела в порядок дорогу между калиткой и домиком с баней и вытащила к столику оба кресла, почувствовала, что руки уже устали, а плечи гудят от вибрации. Села в кресло лицом к избушке и с наслаждением полюбовалась плодами своей работы. Не ожидала от себя такого подвига! Нескошенные заросли оставались за спиной, на них можно было не оглядываться. Рассудила, что для первого раза вполне достаточно, и поймала себя на мысли, что в ближайшие дни намерена сюда приехать.

— Ну что, дядя Кирилл, смотри, какой порядок навела. Нравится? С днем рождения, дорогой! — сказала, обращаясь к пустому креслу напротив нее. Подняла бокал, выпила и поморщилась. — Извини глупую, забыла поставить бутылку в тень, нагрелось, но обещаю исправиться.

Исправляться приехала через неделю. Выбрала будний день, чтобы народу в автобусе было поменьше и чтобы свести к минимуму возможность встречи с соседями. Пока шла по дачной улице, высмотрела водопроводную колонку. Отнесла сумку, нашла пару пустых бутылок из-под минералки и сходила за водой. Удивляясь собственной сообразительности, нашла для вина прохладное место под крыльцом бани. Достала уже освоенный триммер и в охотку принялась за косьбу, но, помня, как болели руки на другой день, увлекаться не стала. Да и смысла не было — перед кем хвастаться?

Еще в квартире, вспомнив разговор с пустым креслом, она подумала, а не привезти ли на дачу один из костюмов дяди Кирилла. Пиджак на спинке кресла будет создавать иллюзию собеседника — все не так одиноко. Отцу они все равно не подойдут, брюки на животе не сойдутся. Если вбить кол и привязать к нему поперечину, можно обрядить эту крестовину в дядюшкин костюм. Представила картинку и сразу же отвергла. Огородное пугало никак не вязалось с элегантным дядей Кириллом. Это было бы надругательством над памятью о нем. А вариант с пиджаком на спинке кресла ей показался весьма удачным.

Не стала засиживаться, чтобы на следующий день привезти и полюбоваться. Привезла, примерила, уселась напротив, поговорила, обращаясь к пиджаку, но желаемого не случилось.

Новый вариант появился неожиданно. Она даже удивилась, почему сразу не подумала о нем. Рядом с домом родителей находился кукольный театр, куда в детстве ее водила мать. Вспомнила большой белый бант у себя на голове, тоненькую снегурочку на новогодней елке и куклу в человеческий рост, изображающую какого-то злодея, ворующего детские подарки. Она представила кресло, а в нем человек в костюме дяди Кирилла. На голове его широкополая шляпа, почти скрывающая лицо. Шляпа у дяди Кирилла была.

Придумала, обрадовалась, и уже не терпелось посмотреть, как это будет выглядеть. Не откладывая, поехала в театр и наткнулась на запертую дверь. Не подумала, что летом труппа может уехать на гастроли. Скорее от обиды, нежели с надеждой все-таки постучала.

— Ну, что барабанишь? Звонка не видишь? — в приоткрытую дверь выглянуло женское лицо с двойным подбородком.

— Извините, пожалуйста, мне нужен художник по костюмам, вы не подскажете, когда он приедет?

— Так он никуда и не уезжал, а когда придет, мне он не докладывает. А зачем тебе он?

— Куклу хочу заказать.

— Так это к бутафору. Он тут, недавно заявился, — она пропустила Таисию в дверь и зычным голосом крикнула: — Костя, к тебе заказчица.

Бутафор появился сразу, видимо, был где-то поблизости.

— Что кричишь, не глухой.

— Заказчицу принимай и готовь коробку конфет за посредничество.

— Ты же знаешь, что за мной не заржавеет, — и, повернувшись к Таисии: — Вы по собственной инициативе или от организации?

— По собственной.

— Это проще, а то левые заказы от других контор наше бдительное начальство не одобряет.

— Нет-нет, — поспешила успокоить Таисия, — моя организация куклами не интересуется, у нас живых кукол в избытке.

— Наверное, пединститут. Угадал?

— Угадали, — согласилась Таисия, чтобы не называть место работы и, засмеявшись, похвалила: — С логикой у вас все в порядке.

— У меня и с руками все в порядке. Пойдемте, спустимся в мастерскую и обговорим. А можно и на улицу выйти, я заодно покурю.

От бутафора попахивало, она поняла, что ему не хочется вести ее в неприбранную мастерскую.

— Можно и на свежем воздухе. Специалисту разжевывать не надо, без картинок поймете, — подпустила комплимент. — Мне нужна кукла мужчины в натуральную величину, рост сто восемьдесят, стройный, узколицый, но, главное, чтобы ее можно было сажать в кресло.

— Стройных мужчин любите? — хмыкнул бутафор и посмотрел на нее оценивающим, как ей показалось, раздевающим взглядом.

Таисия смутилась. Бутафор был полноват, невысок, и лицо с круглыми румяными щеками. Полная противоположность дяде Кириллу. Чтобы не обидеть, а заодно уйти от лишних вопросов, сказала:

— Мужа люблю за то, что умный, а кукла нужна для дачи, которая досталась в наследство от дядюшки. На семейном совете решили оставить ему любимое кресло.

— Очень трогательно. С удовольствием помогу. Будет сидеть и не падать, даже выпивши. Сидеть проще, чем ходить. Через неделю будет готово.

Таисия ожидала, что мастер будет тянуть время, чтобы выторговать надбавку за срочность. На радостях даже цену забыла обговорить, и он ничего не сказал, видимо, спешил продолжить опохмелку. Вспомнила про цену по дороге домой и засомневалась — слишком просто все получилось, аванса не потребовал, может, он и не собирается ничего делать? Или загнет дикую сумму? Не знала, что думать, потом махнула рукой — что будет, то будет. Не разорит же?

Не разорил, но удивил скромностью запросов. Она приготовила и готова была отдать намного больше. Кукла не только могла сидеть, но и поворачивать голову.

— Руки тоже могут менять положение, а в правую — можно вложить стакан, — пояснил бутафор.

— Со стаканом угадали. Огромное спасибо! Не знаю, чем заслужила такую доброту.

— Идея очень понравилась. Теперь слеплю себя и завещаю дочери, чтобы после смерти выделила кресло любимому папе Карло. Дачи, правда, пока нет. Придется построить.

Таисия протянула лишнюю тысячу, мастер укоризненно посмотрел на нее, но деньги взял.

В такси ехала, обнимая куклу за талию. Когда бережно выносила из машины, таксист, сально улыбаясь, поинтересовался:

— А у него в интимном месте что-нибудь есть?

— А у тебя что, проблемы в интимном месте? — отшутилась она.

И пропала улыбка. Зыркнул с ненавистью, забрался в машину, потом высунулся из окна и крикнул:

— Стерва!

Не умеют некоторые мужики достойно отвечать на колкости, которые спровоцировали сами. Дядя Кирилл никогда не оказался бы в такой ситуации, потому что, при всей раскованности, ухитрялся избегать пошлости.

Пиджак пришелся впору, сидел как родной, но явно не хватало брюк, и шляпа бы не помешала. Обругала себя растяпой и вложила бокал в руку дяди Кирилла. Появился повод для праздника. Оставалось придумать ему красивое название.

Вечером позвонила мать, поворчала, что ребенок совсем забыл стареньких родителей, после мелких новостей поинтересовалась, не ездила ли на дачу, и предложила составить компанию, если одной скучно. И надо же подгадать, не просто застала врасплох, но позвонила в тот момент, когда Таисия достала брюки от костюма дяди Кирилла. Она замешкалась, не зная, что сказать. Мать заметила долгую паузу, спросила, уж не заболела ли? Сообразила воспользоваться подсказкой и пожаловалась, что нездоровится — в квартире духота, на улице еще хуже… Вопрос о поездке на дачу вроде как пропустила мимо ушей.

Сложила в сумку брюки, шляпу, даже бабочку, о которой не подозревала, потому что в институт дядя Кирилл ходил в галстуке. По всей вероятности, надевал ее для какой-то из своих дам.

Приготовилась вечером, а ночью пошел дождь. Очень переживала, как бы не испортился пиджак. Промаялась до обеда, взяла зонтик и поехала на дачу. На всякий случай упаковала запасной костюм вместе с плечиками. По дороге завернула в хозяйственный магазин и купила широкий полиэтиленовый мешок.

Пиджак промок, но форму не потерял. Аккуратно сняла и отнесла в домик сушиться. Привезенные плечики оказались весьма кстати.

Ходить даже по скошенной траве было сыро. Не зная, чем занять себя, Таисия поехала домой. Послушала по телевизору прогноз погоды. Солнце обещали только через день. Удобный момент навестить и успокоить мать, подумала, но побоялась выдать себя, если зайдет разговор о даче. Достала с полки любимого дядей Кириллом Ремарка, не читалось… Провалялась весь день перед телевизором. На ночь решила помыться. Перед тем как лечь в ванну долго стояла перед зеркалом и — осталась довольна собой. Спала долго и крепко. Утром выглянула в окно. День располагал к поездке, заманивал на дачу. Привела в порядок волосы, подкрасила губы, но, подумав, стерла помаду — лишнее. Нервничала, словно перед свиданием.

Дорога по дачной улице раскисла от луж. Пока прыгала через них, обрызгала ноги. Хорошо, что догадалась поставить тазик под водосток, было где помыть.

Ей никогда не приходилось одевать мужчин. Положила на столик брюки, стояла перед сидящей куклой, не зная, как подступиться, удивляясь незнакомому волнению. Еле осмелилась. Кукла не сопротивлялась, но и не помогала ей. Одевала, разговаривая: «Не капризничай, миленький, давай ножку поднимем… теперь другую… молодец, Кира, умница…» Неожиданно поймала себя на том, что несколько раз назвала его «миленьким» и ласкательным именем «Кира». Спохватилась, что раньше не позволяла себе даже в мыслях. Он всегда был для нее дядя Кирилл. Даже извиниться захотела, но тут же решила, что так удобнее и честнее.

На одевание потратила больше часа. Полюбовалась. Обошла вокруг. Получилось лучше, чем ожидала. «А тебе нравится? Конечно, нравится. Отличный строгий костюм. Бабочка, по случаю торжественного момента, но если хочешь, можно заменить на галстук, правда, я завязывать пока не умею, обещаю научиться. Широкополая шляпа тебе очень идет. Жаль, большого зеркала нет, чтобы сам увидел. Придется поверить на слово. Я не просто красивая девушка, я и умная, и вкус у меня отменный. Предлагаю выпить за наши новые отношения». Она сходила за вином. К бутылке, лежащей под крыльцом, присосался слизень. Таисия, испугавшись, уронила ее на землю. Пересилив брезгливость, сняла слизня пучком травы и помыла бутылку. Даже это не испортило ее торжественного настроения. Поставив бутылку на столик, продолжила: «Я и конфеты привезла, и яблоки, обо всем позаботилась. Я только с виду избалованная неумеха, а на самом деле очень практичная». Вложила в руку дяди Кирилла бокал, с благодарностью вспомнив доброго бутафора, налила вина и сказала самое сокровенное: «За нас, любимый, ты не представляешь, с каким наслаждением говорю это слово. Сколько лет я об этом мечтала. Ребенком позволяла себе невинные нежности, а в старших классах, когда поняла, что влюбилась по-настоящему, стала стесняться, дотронуться до тебя боялась, а теперь ничего не боюсь. Теперь ты безраздельно мой…» Выпила, прошлась босыми ногами по траве. Захотелось покачать дядю Кирилла в кресле, но забыла, что в его бокале вино. Облила брюки. Встала на колени перед ним и пообещала обязательно застирать. «Помнишь картину Эдуара Мане “Завтрак на траве”? Конечно, помнишь, ты еще уточнял для папы — не Эдуард, а Эдуар. У нас почти так же, только народу поменьше, но зачем нам лишние, без них целомудреннее. Хочешь, и я разденусь?»

Сначала оставила купальник, потом решительно сбросила и его. Налила себе вина и, поставив бутылку рядом с собой, присела на траву к ногам дяди Кирилла. Да почему дяди? Теперь уже к ногам любимого Кира. Только, в отличие от сюжета картины, смотрела не в сторону, а на любимого, и взгляд у нее был не отсутствующий, а нежный. «А ты почему на меня не смотришь? Неужели никогда не хотелось видеть меня обнаженной? Посмотри, какое красивое у меня тело. Грудь небольшая, но упругая, и складок на боках нет, и живот подтянут, не то что у твоей певички из оперетты. Только не подумай, что я ревную. Если ты их выбирал, значит, они были нужны тебе. А теперь нужна только я. Посмотри на меня, пожалуйста…» Таисия встала и осторожно повернула голову любимого в свою сторону. Выпила вина и снова легла к его ногам, продолжая говорить и говорить о своих чувствах, которые были под запретом. То ли успокаивая, то ли распаляя накопившиеся откровения, лежала и поглаживала себя по впалому животу… А солнце продолжало вкрадчиво ласкать ее тело. На какое-то время она заснула, потом испуганно вскочила и побежала проверять, заперта ли калитка. Калитка была заперта.

На другой день позвонила мать.

— Ну, как твоя болезнь?

— Какая болезнь?

— Ты же сама жаловалась?!

— Ерунда, легкое недомогание.

— Не обманываешь?

— Нет. Чувствую себя отлично. Мне кажется, что никогда не было так хорошо.

— Спасибо, успокоила. А у меня на службе появился новый начальник отдела. Сорокалетний вдовец. Очень импозантный мужчина. Я подумала, может, устроить вам якобы случайное знакомство.

— Мамочка, спасибо, но у меня бурный роман, ни о каких знакомствах не хочу слышать… Не могу.

— Он женат?

— Абсолютно свободен. Свободнее не бывает.

— У таких романов, девочка, очень грустные финалы.

— Мне все равно. Пока я счастлива. Кстати, ты умеешь завязывать галстуки?

— Разумеется. Я тридцать с лишним лет замужем.

— Научишь?

— Без проблем. И все-таки подозреваю, что не стоит списывать со счетов моего кандидата в зятья.

— Конечно, если он дождется. Ты же дурного не посоветуешь, но это на будущее. На светлое коммунистическое будущее, как любил говорить дядя Кирилл.

 

---

Сергей Данилович Кузнечихин родился в 1946 году в поселке Космынино Костромской области. Окончил Калининский политехнический институт. Более 20 лет работал инженером-наладчиком на предприятиях Урала, Сибири, Дальнего Востока. Автор многих сборников стихотворений и книг прозы: «Аварийная ситуация», «Омулевая бочка», «Где наша не пропадала» и др. Член Союза писателей России. Лауреат Международной литературной премии им. Ф. Искандера и др. литературных наград. Живет в Красноярске.