Прокурорская кровь

Умер Серега Хрунов.

Об этом мне сообщил мой однокашник по юрфаку Леонов, позвонив по телефону.

— Елки… зеленые, — невольно вырвалось у меня, и связь неожиданно прервалась.

С Серегой я виделся последний раз лет десять назад, когда приезжал в Н-ск в командировку. Встретились мы мельком, перекинулись несколькими словами. И я обратил внимание, что он не по возрасту сед. Это не было странным. Он всегда вел напряженную жизнь человека, пытающегося всех вокруг подвести под некий идеал. Потому не дружил с коллегами, бодался с начальниками. При всем при этом он оставался милиционером, был опером угрозыска и опером хорошим.

Мы были знакомы с детства. А детство наше прошло в маленьком сибирском городе на тридцать тысяч жителей с названием Черноводск.

Когда мне было семь лет и я готовился идти в школу, мои родители переехали на новое местожительства. Так я оказался в некоем поселке, сейчас его назвали бы микрорайоном, где жили работники маслозавода. Хотя сам маслозавод был уже за городом, поскольку его поглотил построенный молкомбинат. В пятидесятые годы прошлого века, как писали передовицы газет, «полным ходом шла реализация программы развития мясомолочной промышленности».

С мальчишками маслозавода я еще не познакомился, хотя знал, что они в контрах с кодлой ребятишек с соседней улицы — Рыбхозовской. Хотя, смешно сказать, рыбзавод тоже перенесли за город, и на территории «рыбхозовских» остался только рыбхозовский магазин.

 

Была макушка лета — июль. Стояла неимоверная жара. Но до двенадцати дня на улице было вполне терпимо. Мать отправила меня в магазин за постным маслом, объяснив, что рыбхозовский магазин ближе, чем другие. Она понятия не имела, что ходить в этот магазин маслозаводским ребятишкам, было заказано.

Из магазина я вышел, прижимая одной рукой к туловищу бутылку с маслом, горлышко которой было заткнуто газетой, другая рука у меня была занята сдачей.

Неприятное чувство вдруг охватило меня. Это было чувство опасности. И я не ошибся. Из-за угла магазина горохом высыпало с десяток разновозрастных ребятишек. Все они в соответствие с сезоном были одеты в разноцветные, видавшие виды майки и черные сатиновые трусы. Правда, и то и другое было настолько выгоревшим, что больше походило на серое.

На лицах их была неописуемая радость, какая бывает у охотников, в ловушку которых попался тот, на которого эту ловушка настораживалась.

Но бить противника просто так было нельзя в соответствие с некими правилами уличного жития. Правильные пацаны не могли опуститься до такой низости. И один из них сказал:

— Я знаю его, он из маслозаводских.

— Ну и что? — возразил другой, которого я мысленно назвал Толстиком, потому что он был толст и имел карие глаза навыкате. — Он к кому-нибудь лез?

— Он ко мне лез, — не унимался первый, — тогда…

Это «тогда» имело глубокий смысл, оно связывало моих противников некоей обидой, нанесенной им маслозаводскими. И именно она позволяла не в западло нанести первый удар. А дальше в этой стае просыпался некий инстинкт молотить противника так, чтобы потом никто не мог сказать, что ты делал это плохо или, не дай бог, боялся бить. А действие это называлось весьма нейтрально — помолотом.

— Он не мог к тебе лезть тогда, потому что только приехал, — сказал Толстик.

— А ты откуда знаешь? — спросил его кто-то.

— Я все знаю, — ответил ему Толстик.

— Лез, лез, — настаивал первый.

— Не мог он к тебе лезь, — возражал Толстик. — Докажи.

— Что тут доказывать, — ерепенился первый. — Лез и все.

— Хватит базарить, у вас чего, рук нет? — вмешался еще кто-то, озвучив уличный афоризм, услышанный, видимо, от старших пацанов.

— Последнее дело — пацанов ни за что бить… — сказал Толстик. — Тем более, что у него руки заняты…

Слова его возымели действие, и толпа расступилась, давая мне с бутылкой постного масла уйти невредимым на свою территорию.

 

Осенью мы пошли в школу, точнее в школы. Рыбхозовские попали в восьмилетку, а большинство маслозаводских по территории — сразу в среднюю. Это еще более усилило наше разделение.

Так продолжалось два года, пока судьба снова не переместила нас. Мои родители и родители Толстика построили, наконец, дома на новой улице. И мы оказались соседями. И только там я узнал его фамилию и имя.

У Толстика, то есть Сереги Хрунова, были два старших брата и это, с одной стороны, позволяло ему иметь защиту от чужаков, но с другой — это же постоянно подвергало его неким притеснениям внутри семейного клана со стороны более взрослых сородичей. А потому характер его формировался своеобразно. Наверное, потому он и стал правдолюбцем и хранителем норм мальчишеского существования, которые сводились к ряду истин. Таких как: бить ни за что — нельзя, врать, чтобы избежать помолота — тоже и так далее.

После окончания школы мы оба были призваны в армию, но я служил в Москве, а Серега в Н-ске, в милбате, как говорили в Черноводске, «в огородах».

Отслужив, он поступил в школу милиции, окончил ее и стал работать в одном из левобережных отделов милиции. Я к тому времени окончил юрфак и несколько лет работал адвокатом в Н-ской адвокатуре.

В восемьдесят восьмом, когда все ждали прихода социализма с человеческим лицом, Серега разыскал меня.

Был он в милицейской форме с погонами капитана, сказал, что у него возникла проблема.

— Излагай, — сказал я ему.

— Сведи меня с Леоновым, — произнес он.

С Леоновым мы когда-то учились в одной группе. Он работал в городской прокуратуре.

— Для чего? — спросил я.

— Дело есть, — ответил он.

— А ты откуда знаешь его возможности?

— Я все знаю, — ответил Серега так же уверенно и безапелляционно, как тридцать лет назад во время нашей первой встречи в Черноводске.

— И все же?

— Ладно, тебе скажу. Козла одного из прокуратуры наказать надо, совсем совесть потеря…

Мы поехали к Леонову.

Там Серега рассказал, что к нему коллега из соседнего отдела привел парня, с которого вымогал взятку за прекращение уголовного дела помпрокурора района.

— Статья? — деловито поинтересовался мой одногруппник Леонов.

— Сто семнадцатая.

— Ну, батенька, это же частно-публичное обвинение. Такие дела возбуждаются по заявлению потерпевшей. Такое заявление есть?

— Есть, — сказал Серега, — ваш коллега принудил мнимую потерпевшую такое заявление написать.

— Ну, если вы уверены в этом, то ваши начальники должны получить санкцию прокурора города на проведение операции, а все остальное дело вашей милицейской техники, — сказал Леонов.

— Мои начальники бояться идти за санкцией, — сказал Серега.

— А я причем? — спросил Леонов.

— Я скажу им, что консультировался у вас.

— Ну, я еще не прокурор города, — ответил Леонов и продолжил: — И вряд ли им буду в обозримые пятьдесят лет.

— У вас репутация порядочного профессионала. А это действует.

А надо сказать, что Леонов, несмотря на свою молодость, тоже был правдолюбцем, и, наверное, это было известно Сереге.

— Ну, если это подействует, тогда свирепствуйте, — сказал Леонов.

И Серега с коллегой снова пошел к начальству. Но начальство не хотело ссоры с прокуратурой. Однако Серега дипломатично намекнул, что он уже консультировался с сотрудниками прокуратуры, и назвал фамилию Леонова.

— И что сказал Леонов? — поинтересовался начальник райотдела.

— Он сказал, что это обычное дело и прокурор города заинтересован в том, чтобы оборотней в погонах было как можно меньше, в том числе и прокурорских.

Намек на то, что Серега консультировался с Леоновым, возымел действие. Начальству ничего не оставалось делать, как идти за санкцией на операцию к прокурору города.

Но там вышла неожиданная заминка. Прокурор потребовал предоставить сотрудников, которые…

— Которые… хотят провести операцию, — попытался продолжить начальник райотдела.

— Да, — сказал прокурор города, — которые возжелали прокурорской крови.

На этой стадии дрогнул Серегин коллега, который, собственно, и был инициатором вывести взяточника на чистую воду. Он отказался от участия в операции, понимая, что любая промашка может стоить ему не только карьеры, но и службы.

И Серега поехал к прокурору города один. Точнее со своим начальником. В кабинете прокурора города он изложил последнему ситуацию.

— Ваш сотрудник, — сказал он, — вымогает взятку.

Но прокурор города не был бы прокурором, если бы не выяснил всех деталей и Серега, был подвергнут квалифицированному допросу.

— Как вы узнали об этом? — спросил прокурор.

— Мне рассказал об этом коллега.

— А почему этого не сделал сам коллега?

— Он не верит в то, что ситуация разрешится в соответствии с законом.

Серега выбрал правильную тактику, если бы он сказал что-либо о справедливости, то прокурор вряд ли понял бы его. Справедливость — не прокурорская категория.

— А вы, значит, верите?

— Безусловно, — сказал Серега.

— Взяточник назначил срок?

— Да, но мы тянем, говорим, что еще не собрали денег.

— Вы — это вы и возможный потерпевший?

— Да.

— А скажите, капитан, инициатива проведения операции исходила от вас или… от потерпевшего?

— Потерпевший обратился за помощью к нам, — дипломатично ответил Серега.

— Как вы собираетесь проводить операцию?

— Тривиально, — ответил Серега, — мы вручаем потерпевшему меченые купюры, а потом задерживаем с поличным, изымаем купюры и фиксируем их процессуально.

— Процессуально, — повторил прокурор, поднялся из-за стола и подошел к окну, — процессуально…

Он некоторое время смотрел в окно, а потом сказал Сереге:

— Вы свободны.

Серега вышел из кабинета. Был субботний день, в приемной прокурора города никого не было. Серега закрыл внутреннюю дверь кабинета, но внешнюю дверь тамбура оставил открытой.

— Проводите мероприятие, — сказал начальнику райотдела прокурор города. — И готовьте документы на увольнение этого правдолюбца. Если ситуация сфабрикована или операция провалится… В тот же день представление о его увольнении мне на стол.

— Возможно, он откажется… — начал начальник отдела.

— Это уже ваши проблемы, — ответил прокурор.

Продолжение разговора было уже в кабинете начальника отдела, куда Серега переместился на общественном транспорте, поскольку начальник в машину его не взял.

— Прокурор сказал, что тебя нужно увольнять, если ты не откажешься, — сказал ему начальник.

— Основания? — спросил Серега.

— Дискредитация надзорных органов, — заявил начальник.

— Я не знаю такого основания, — ответил Серега. — Разрешите приступить к операции.

— Приступай… — сказал начальник, а потом добавил: — …те…

С человеком, который уже одной ногой вне системы, всегда нужно говорить вежливо и официально.

Серега не знал, что начальник уже отдал распоряжение и потерпевшего «с собаками» ищут коллеги, дабы убедить отказаться от участия в операции. Но Хрунов не был бы Хруновым, если бы не предусмотрел подобных действий со стороны коллег. Он еще до посещения прокурора города спрятал потерпевшего у старшего брата на квартире.

Разумеется, шансов того, что операция закончиться удачно, при таком мощном противодействии у Сереги было мало, но помпрокурора настолько уверовал в свою безнаказанность, что не почувствовал подвоха и попался в расставленную Хруновым ловушку.

Серегу не уволили, но и героем того времени он почему-то не стал.

Хотя одно время его за глаза называли «ловцом прокуроров», а рассказ о нем для молодых милиционеров в отделах на левом берегу начинался словами:

— Тут было один наш сотрудник «возжелал прокурорской крови»…

Единственным дивидендом Сереги после той операции стала дружба с Леоновым…

 

Телефон вновь зазвонил…

— Ты чего трубку бросаешь? — спросил Леонов.

— Это не я, это связь такая.

— Ты понял, о чем я говорил?

— Да, — ответил я, — жалко Серегу, а где он работал последнее время?

— Там же, — сказал мой одногруппник, — на левом берегу.

— Слушай, — спросил я, — а в каком звании он был в последние годы?

— В капитанском, — ответил Леонов. — В каком ему еще звании быть.

 

---

Сергей Александрович Трахимёнок родился в 1950 году в городе Карасук Новосибирской области. Окончил Свердловский юридический институт. Доктор юридических наук, профессор, полковник в отставке. Драматург, прозаик. Автор многих книг прозы и сценариев художественных и документальных фильмов. Последние три с половиной десятилетия живет в Минске.