Утренний гость

Памяти погибшего друга

 

Но на небо отсюда

восходят угрюмые боги,

По сыновьи даря в благодарность

извечную тьму.

Анатолий Аврутин

 

Иваныча судили товарищеским судом. Конечно, это не был общеизвестный суд с судьей, заседателями и присяжными. Просто сегодня утром, когда он в очередной раз вернулся с позиции без долгожданного для всех результата, командир взвода Алексей Ильич Чесноков, коренастый бритоголовый мужик, в сердцах крикнул:

– Будем судить тебя, Черепанов!

И после паузы добавил:

– Товарищеским судом!

Пятидесятилетнего, седого как лунь снайпера Черепанова судили его боевые товарищи, как могли и как умели, судили сурово, по всей строгости, отбросив в сторону теплые дружеские чувства, которые каждый в этом изрядно потрепанном в непрерывных боях взводе питал к заслуженному ветерану.

– Ты же понимаешь, Иваныч, что за невыполнение боевого приказа тебе светит судилище, покруче нашей дружеской посиделки, и твои несметные заслуги никак здесь не помогут.

Комвзвода произносил эти трудные для него слова, как будто извиняясь. Он не смотрел в глаза знаменитому на весь батальон снайперу и дрожащими от волнения руками прикуривал вторую подряд сигарету. Они были знакомы очень давно по совместной работе в шахте. В одной бригаде в течение двадцати лет изо дня в день Иваныч с другом, тогда еще просто бригадиром Лехой Чесноковым, спускались в забой глубоко под землю. Это Чесноков позвал Иваныча как старого охотника в народную милицию и определил снайпером в свой взвод.

Черепанов понуро стоял, прислонившись худой костлявой спиной к стволу корявой, нелепо растопыренной березы, и в задумчивости глядел куда-то вдаль – спокойно и невозмутимо, будто и нет над ним этого позорного суда.

– Ну что же ты молчишь, Володя? – продолжал нервничать Чесноков.

– А что говорить? – Иваныч опустил глаза и скользнул теплым взглядом по лежащей у его ног снайперской винтовке в брезентовом, вылинявшем от времени, дождя и солнца, чехле. – Не получается у меня никак, не выходит.

В его голосе не чувствовалось какого-либо раскаяния, и это еще больше раззадоривало «суд».

– Как это «не выходит»?! – поддержал взводного Мишка Курилов, механик-водитель БМП. Еще недавно этот щербатый, вечно чумазый мужичок водил трактор на собственной ферме, а сейчас укрывался от жарких солнечных лучей в тени родной с залатанным бортом боевой машины. – Ты же профи, Иваныч, а этот утренний гость – стопроцентный молокосос, бликует, гаденыш, аж глаза слепит! Позицию не меняет, уходит, лишь когда разведка к нему прется, иль со всех стволов по нему пуляем.

Мишка зло пнул пыльным носком сапога в облепленный рыжей грязью опорный каток:

– Неужели ты ослеп, Иваныч?

Он смачно плюнул в сторону и отвернулся носом к машине.

Иваныч молчал. Он продолжал «гулять» зорким охотничьим взглядом за широким пшеничным, выжженным под корень, полем, там, где на серой, густо посыпанной пеплом земле, с редкими островками травы и желтых одуванчиков светлым пятном выделялся большой с рваными краями овраг, а за ним – обугленный пригорок с черным безжизненным остовом военного грузовика. Дальше взгляд уходил в небольшой, но непролазно дремучий пролесок, почти нетронутый огнем ежедневных боев. Там он каждый день с рассветом хоронится на оборудованной позиции и наблюдает сквозь сетку оптического прицела за синей еловой рощей, что упирается своими верхушками в облака, а корнями цепляется за выпуклый, как линза, пригорок через большую просторную поляну. Из этих мрачных зарослей то и дело бликует прицелом его оппонент, прозванный с чьей-то легкой руки во взводе «утренним гостем». И эти яркие солнечные вспышки заставляют его волноваться и отдаются тупой тягучей болью под сердцем. Вот и сейчас он терпел щемящую боль, представляя это безумное бликование лучшей в мире снайперской оптики в руках явного дилетанта.

«Молокосос», – в который раз подумал Иваныч, в этом он был солидарен с товарищами.

Самый молодой боец во взводе, бывший студент Донецкого универа, Эдик Буянов с позывным «Буян», интеллигентный, всегда тактичный парень из семьи врачей, поправил очки на маленьком веснушчатом носу и, проследив за взглядом Черепанова, как всегда заикаясь, промямлил:

– В-вы, В-владимир Ив-ванович, н-не об-бижайтесь. П-пять ч-человек з-за н-неделю. Р-ребят п-погибших ж-жалко, д-да и с-самому ж-жить ох-хота…

Эдик снова коснулся дужки очков, он всегда так делал, когда волновался, и перед боем, чтобы избежать ненужных движений, попросту прятал очки в чехол. «Г-гранат-таметчику и т-так с-сойдет», – всегда успокаивал он себя, близоруко оценивая ближайший сектор обстрела.

«Иваныч» – это был позывной взводного снайпера. Он сам его придумал, да тут и придумывать было нечего – по отцу он и был Ивановичем. Черепанов Владимир Иванович, урожденный курянин, покинувший еще в девяностых родной Курск вслед за красавицей женой. Чернобровая кареглазая львовянка Татьяна, закончившая Курский мединститут, получила распределение в Донецк, и Володя, только сменивший солдатские кирзачи на гражданскую обувку, не задумываясь, поехал с ней устраивать счастливую семейную жизнь.

Таня погибла два года назад. Ракета с той стороны угодила в поликлинику, когда ее заведующая на минутку забежала в свой светлый крохотный кабинет за забытым шарфиком. Небольшое двухэтажное здание осыпалось на его глазах, и волосы в один миг стали пепельно-белыми.

Сын Колька работал в Киеве «на хорошей должности» в крупной IT-компании. На похороны он не приехал. Только позвонил в тот день поздно вечером:

– Держись, батя. Считай, что я рядом.

Он не успел ответить, потом много раз набирал Колькин номер, но тот упорно не отвечал. Иваныч хорошо понимал это молчание, потому и не осуждал сына.

А через месяц закрылась его родная шахта, где Владимир Черепанов проработал проходчиком более четверти века. И вот он здесь – в третьем взводе четвертой роты первого мотострелкового батальона «Викинг», отличный снайпер с позывным «Иваныч».

От воспоминаний к суровой действительности его вернул прокуренный басок взводного, после выступлений бойцов тот снова взял инициативу в свои руки:

– Значит так, в этом деле ясно одно: снайпер с той стороны, хоть и молокосос, но жизнь нам осложняет изрядно.

Он глубоко с хрипом затянулся сыроватым табаком, не вынимая сигарету из тонких обветренных губ:

– Работает он по нам, как по будильнику: каждый божий день на рассвете, пока мы еще тепленькие после сна глаза продираем. Бьет этот утренний гость метко, но маскируется плохо, при первой же опасности уходит. Его оппонент с нашей стороны… – Взводный в очередной раз, уже не так строго, посмотрел на Черепанова: – Проявляет удивительный непрофессионализм. Неужели ты не можешь его достать, Иваныч?!

Почувствовав поддержку бойцов, он обрел уверенность в голосе и на этот раз пристально глаза в глаза посмотрел на снайпера, выждав многозначительную паузу, задал неудобный для «подсудимого» вопрос:

– Или не хочешь?

 

На следующий день, ровно за час до того, как острый, как серп, алый краешек солнечного диска показался над землей, Иваныч облачился в свой любимый наряд – «костюм лешего», извлек из чехла винтовку, неспешно и бережно протер линзы прицела чистой сухой ветошью. Потом достал из подсумка пузырек с этиловым спиртом, смочил им клочок ваты и прошелся пахучим тампоном по оптике, завершив этот ежедневный ритуал сухой протиркой. Взглянув в подготовленный к боевому применению прицел, он, удовлетворенный результатом, нежно погладил «боевую подругу» по щечке приклада.

В серой предутренней мгле все кругом казалось унылым и тусклым, что соответствовало его настроению. Именно сейчас он страстно желал, чтобы солнце из-за темного леса на востоке не вставало, чтобы небо заволокло тучами, и пошел непрерывный проливной дождь. Но этому желанию не суждено было сбыться – день обещал быть солнечным, небо – голубым и безоблачным, а еловая рощица на пригорке снова бездумно заиграет солнечными бликами.

Невольно подумалось: «Как ему удается так метко бить против солнца?». Он давно заметил, что во время особой активности утреннего гостя восходящий солнечный диск как раз находится на уровне глаз.

Тяжело до хрипа в груди вздохнув, он повесил чехол от винтовки на кривую ветку той самой нелепой березы, у которой его вчера «судили». Когда-то он сам сшил его по примеру охотничьего (со многими карманами под боеприпасы, ЗИП и даже сухпай) и берег также, как штатное оружие. Перед тем как сделать первый шаг, Иваныч точно так, как вчерашним вечером, прошелся взглядом по извилистому маршруту от лагеря, мимо оврага, к еловой роще. «Небось уже заждался меня», – с этой мыслью снайпер вскинул винтовку на плечо и выдвинулся на давно облюбованную им позицию.

– Достань его, Иваныч, – сзади, кажется с брони БМП, раздался сонный голос Мишки Курилова.

Он не обернулся, оборачиваться перед боевым выходом у снайперов так же, как у разведчиков, – плохая примета. Это как цепляться взглядом за то, с чем вынужден проститься, на время или навсегда. Но сегодня Иванычу особенно хотелось обернуться и посмотреть назад, до жжения в затылке, до зуда в спине, но усилием воли он сдержал себя и продолжил движение к цели. За спиной оставался лагерь со спящими товарищами, землянки, траншеи, блиндажи, три БМП, БРДМ[1], еще холодная полевая кухня и одиноко висящий на ветке березы самодельный винтовочный чехол с забытыми в его карманах полным боекомплектом и выключенной рацией.

Прохладная с ночи земля еще не пылила, в пологой низине перед самым оврагом его радушно принял в свои объятия легкий полупрозрачный, как женская вуаль, туман. По этому маршруту он мог безошибочно пройти с закрытыми глазами, от начала до конца, так как последнюю неделю терпеливо изо дня в день утаптывал его своими тяжелыми берцами. Иваныч самостоятельно начертил его на карте с учетом особенностей рельефа местности, после чего изучил каждый кустик и бугорок и ходил по нему спокойно, буднично и уверенно. Эти сами особенности рельефа местности (склоны оврага, кусты, деревья, кочки и холмы) надежно защищали его от зоркого глаза снайпера с той стороны, а сейчас, бесшумно двигаясь в тумане, он был практически неуязвим.

Оказавшись на дне ложбины, он, как в мягкую перину, опустился на рыхлый белый песок, неохотно отдающий новому дню колючую ночную прохладу, отстегнул от ремня увесистую, наполненную по горлышко, солдатскую флягу и долго глубокими жадными глотками пил холодную колодезную воду. Напившись досыта, он бережно положил на колени винтовку и откинулся спиной на почти вертикальный песчаный склон.

Сегодня Иваныч почти не спал, он в задумчивости лежал на спине с закрытыми глазами, закинув свои большие жилистые руки за седую голову. Чем старше становится человек, тем больше он живет воспоминаниями. Этой ночью его прошлое вернулось к нему во всем своем разнообразии, с радостями и печалями, взлетами и падениями, сладостью любви и горечью потерь. Детство в деревне: маленькая бревенчатая хатка, яблоневый сад, дед – ветеран двух войн, бабка – знаменитая доярка, делегат партийного съезда. Потом Курск: отец – старший прапорщик ВДВ, мама – медсестра в этой же дивизии. Татьяна. Как же он любил эту хрупкую смуглолицую девчушку с густой копной смолянистых волос. Они поженились, когда она заканчивала четвертый курс. Через год родился крепкий, совсем не крикливый мальчишка, названный в честь прадеда Николаем. Он лишь единожды здорово расшумелся, когда поезд увозил их семью со всем их скромным скарбом в Донецк. Парня успокаивал весь вагон, а он все плакал и плакал, словно не хотел покидать место, где сделал свой первый вдох.

Иваныч зарабатывал на шахте хорошо, хватало и на еду, и на одежку. Каждое лето всем семейством грузились в плацкартный вагон скорого поезда «Донецк – Симферополь» и, счастливые, убывали на целый месяц в Крым. Как же давно это было.

Вспомнилось, как он в первый раз взял с собой Кольку на охоту, и сильно об этом пожалел. Мальцу только исполнилось семь, и его маленькая узкая ладошка впервые по примеру отца нежно, чуть касаясь, погладила цевье старенькой двустволки, доставшейся старшему Черепанову в наследство от деда. А уже через час он плакал навзрыд над бездыханной крохотной тушкой сраженного отцом на взлете молодого селезня с красивыми изумрудно-перламутровыми крылышками. Больше Колька с ним на охоту не ходил.

Но это все было в прошлой жизни. Минула целая вечность с того дня, как Иваныч схоронил жену и сменил свою древнюю, потертую временем «Белку»[2] на новенькую, только освобожденную от энзэшной смазки СВД[3].

Он снова погладил лежащую на коленях «спайперку» и неохотно впустил в воспоминания вчерашний «товарищеский суд». Уставшие от дневных бдений бойцы быстро выдохлись в этом нескладном и, как оказалось, безрезультатном, процессе, и самоназначенный судья решил его как-нибудь покрасивше и запоминающе свернуть:

– Значится так, Черепанов, не выполнишь задание, спишем к едреней фене. Незаменимых, как известно, у нас нет.

Иваныч ухмыльнулся в усы, он был уверен, что никто никуда его не спишет, хорошего снайпера, поди поищи. Совсем недавно, в период зимнего затишья, Черепанов поразил командиров и товарищей своим умением «бить вслепую». С завязанными глазами он поразил на звук все ростовые мишени, поочередно подающие звуковые сигналы.

– Ну ты даешь, Черепанов, – только и вымолвил пораженный комбат. – Мы тебя, Иваныч, не спишем, даже если ты ослепнешь.

Неделю назад он мог бы по звуку попытаться ликвидировать снайпера с той стороны, когда тот рубил топориком еловые ветки для улучшения маскировки, но решил почем зря не рисковать, понаблюдать за утренним гостем и не пожалел об этом.

Так что озвученная взводным угроза его совсем не тронула. Гораздо больнее ударила последняя фраза, которую в тот вечер, уже наедине с ним, произнес Чесноков:

– Запомни, Иваныч, если завтра до 7:00 ты его не шлепнешь, твою работу сделают другие. Мне, наконец, удалось получить добро на дружеский завтрак с нашим РАД.[4] Ровно в 7:00 они, на этот раз не жалея горячих пирожков, врежут «Градом»[5] по тем чертовым елкам. Если к тому часу результата у тебя не будет, не жди угощения и рви когти к лагерю.

Он по-дружески, предварительно зыркнув взглядом по сторонам, положил Иванычу ладонь на плечо:

– Ежели вдруг замешкаешься, получишь стопроцентный шанс продолжить диалог с оппонентом на том свете.

Уже прощаясь, как будто вспомнив что-то особенно важное, комзвода бросил, обернувшись через плечо:

– Для связи получи рацию. И не артачься.

Через четверть часа Черепанов был на основной позиции, с виду неприметная гора валежника надежно защищала его от посторонних глаз. В ста метрах по обе стороны были оборудованы две запасные позиции: такая же куча сухостоя и заброшенная медвежья берлога с великолепным обзором. От каждой из них до ельника было примерно пятьсот метров, все это расстояние, за исключением отдельных кустов, занимала поляна, размером с футбольное поле. Незначительным преимуществом утреннего гостя было его вольготное расположение на холме, с которого, безусловно, обзор был на порядок лучше, чем у размещавшегося в низине оппонента. Но в остальном он мог дать фору этому «молокососу».

Иваныч неспешно, привычными отлаженными движениями занял удобную позу «лежка на животе», нашел нижнюю опору для оружия и плотно прижал торец приклада к плечу. В такой с виду статичной позе он мог находиться без заметного шевеления долгие часы. В этом деле его главным секретом было умение кратковременно до ватного состояния расслаблять мышцы спины и ног для быстрого восстановления, при этом зрачки его находились в непрерывном напряжении, а мозг работал как небольшой аналитический центр, способный в считанные секунды оценить обстановку и ее любые, даже самые неожиданные, изменения.

Эластичная резина наглазника мягко и при этом плотно прилегала к глазной впадине, параллакс[6] был идеально настроен. Сетка прицела, как паутина, стала вовлекать в свою вязкость все захваченные обзором предметы: зеленую колючую хвою, многочисленные плотно растущие ели, их бурые стволы, украшенные сизой благородной порослью мха, бескрайний палац лишайника и редкие сочно-зеленые островки папоротника. Он не водил прицелом в поисках оппонента, как в первый раз, так как точно знал его местоположение – вон там, в ложбинке под большим, умело срезанным лоскутом мха, одним краем, как козырьком, приподнятым над землей, с опорой на крепкие деревянные сошки.

За эту неделю Иваныч хорошо изучил повадки коллеги. Утренний гость приходил еще затемно и вел себя по-хозяйски, как дома на кухне – плотно завтракал банкой тушенки с рисом или гречкой, пил горячий черный кофе и на десерт выкуривал сигарету. Глядя в прицел, он даже определил ее марку, «молокосос» курил только «Camel». Как только немного светало, стрелок уверенно, без суеты приступал к своей безжалостной охоте, бесполезных выстрелов не допускал, бил всегда наверняка: выстрел – попадание. И каждый раз, как только он мягко, еле заметным движением пальца нажимал спусковой крючок, Иваныч закрывал глаза, живо представляя, как в этот момент, кто-то из его товарищей падает, захлебываясь кровью. А через час-другой он понуро стоял у свежевырытой могилы и ловил на себе укоризненные взгляды однополчан.

Оппонент тоже умел ждать, иногда не обнаружив добычу, он не позже 8.00 сворачивал охоту, и ни одна пуля не вылетала из его новенькой британской винтовки. Почуяв опасность, он немедленно вне графика растворялся в утренней дымке среди густой еловой хвои.

Сетка прицела наконец замерла, поймав в центр делений открытое волевое лицо черноволосого смуглого парня с первой сединой на висках, красными от хронического недосыпания глазами и впалыми, заросшими черной с проседью бородой, щеками. Он никогда не маскировал голову, что можно было назвать непрофессионализмом или обычным ребячеством еще совсем молодого человека. Всегда в это время снайпер с той стороны водил прицелом по равнине и, сам того не зная, ловил первые лучи восходящего солнца, отражая их яркими хорошо заметными издалека бликами. Ничего не стоило пустить пулю на этот радушно предлагаемый ориентир еще от оврага и таким несложным макаром завершить эти, надоевшие всем, утренние визиты, но Иваныч к всеобщему недоумению не делал этого. А чтобы хоть как-то оправдаться угрюмо говорил, что от оврага до ельника не добьет, а крикунам грубо бросал в руки винтовку со словами: «На, стреляй!», и пыл горлодеров угасал на глазах.

Сегодня он снова, так же, как и вчера, как и каждое раннее утро прошедшей недели, наблюдал из своего укрытия за утренним гостем через линзы прицела. За все прошедшее время его указательный палец лишь раз коснулся спускового крючка и мгновенно, как от неожиданного удара электрическим током распрямился. Сейчас мозолистая подушечка пальца была плотно прижата к скобке, а сетка прицела своей серединой упиралась парню точно в переносицу. Казалось, что карие глаза с паутиной алых прожилок на белках также внимательно в упор смотрят на Черепанова. В очередной раз посетило необъяснимое ощущение того, что снайпер в ельнике давно знает о его существовании, чувствует, но, к счастью, не видит. При этом он понимал, что если даже малейшим намеком выдаст себя, горячего свинца между глаз не избежать.

Черепанов взглянул на командирские часы, подаренные ему в прошлом году на юбилей родным взводом. В это утро казалось, что стрелки на циферблате движутся как никогда быстро, а ему так хотелось, чтобы они замерли на месте и время остановилось. Там, в ельнике, отчетливо слышалась ранняя песнь жаворонка. Часы показывали 6:55. Он снова приложился к окуляру и бесконечно долго смотрел на стрелка, затаившегося в синей еловой роще, потом нехотя оторвался от наблюдения и смахнул ладонью набежавшую слезу, через секунду поднял сетку прицела выше обычного и будто погладил делениями, как гребенкой с мелкими зубчиками, густую давно нечесаную шевелюру утреннего гостя. Циферблат показывал 6:59.

«Наблюдение за оппонентом закончено», – мысленно доложил старый снайпер, а вслух вполголоса, еле размыкая сухие потрескавшиеся губы, произнес:

– Как же ты повзрослел, сынок…

Он отложил винтовку в сторону, медленно, еще по привычке сутулясь, поднялся, неспешно стряхнул ладонями прилипшие к коленям травинки и, уже не таясь, расправил плечи и в полный рост вышел на середину большой, густо заросшей свежей весенней травой поляны.

Еще минута, и они снова будут вместе – Иваныч, Татьяна и Колька.

 

---

[1] Бронированная разведывательно-дозорная машина.

[2] Популярная некогда марка охотничьего оружия – ружья с двумя вертикально расположенными гладким и нарезным стволами.

[3] Общепринятое сокращение снайперской винтовки Драгунова.

[4] Общепринятое сокращение ракетно-артиллерийского дивизиона.

[5] Ракетная система залпового огня с зоной стабильного поражения живой силы 2,4 га.

[6] Смещение или разница в видимом положении объекта наблюдения, рассматриваемого вдоль двух разных линий визирования, измеряется углом или полууглом наклона между этими двумя линиями.

 

---

Вячеслав Евгеньевич Ременчик родился в 1965 году в городе Бобруйске Могилевской области. Окончил Бобруйское художественное училище, Львовское высшее военно-политическое училище, факультет международных отношений Института государственной службы Академии управления при Президенте Республики Беларусь. Член Союза писателей Беларуси, автор трех книг прозы и публикаций в журналах «Новая Немига литературная», «Москва», «Молодая гвардия», «Невский альманах», «Аврора» и др. Полковник запаса, дипломат. Живет в Минске.