«По размышленьи зрелом…»

Мы в Петербурге! Живем у тещи в квартире, что рядом со станцией метро «Проспект Просвещения». Иду в ближайшую «Пятерочку» за едой, жена кричит во след:

— Купи для меня булочку!

В магазине утром безлюдно, три молоденьких девчушки выгружают из ящиков на полки только что привезенные хлеб и булки. Они весело щебечут, переговариваясь между собой. Сколько ни ходил вдоль хлебного стеллажа, искомого не нашел, ассортимент явно отличается от нашего, ульяновского.

— Девчата, а у вас «Городские» булочки есть?

— Это какие? Мы не знаем таких, можете их описать? — они оставили работу и переглядываются между собой, мой вопрос их явно озадачил.

— Ну, такие, с продольным разрезом и вывертом…

— Наверное, у нас таких нет…

Но им хочется помочь покупателю, они переполнены молодостью и доброжелательностью. Видя, что я старик, одна из них задает наводящий вопрос:

— А как они раньше назывались?

В ее слове «раньше» мне слышится не произнесенное «в древности», и я брякаю первое пришедшее на ум:

— Филипповские!

— А а! Это булочки Филиппа Киркорова! У нас таких нет!

Бреду домой с батоном «Солнечный» — такое изделие есть в каждом городе страны. Но о хлебе не думаю, меня одолевают мысли. А что читают эти девушки? В их возрасте мы зачитывались творением Гиляровского — «Москва и москвичи». А далеко ли мы сами ушли от современной молодежи? Недавно купил свой первый смартфон и установил мессенджер. Сразу оказался уведенным в сети и записанным в группу ветеранов нашего военного училища из семнадцати человек. И вот уже несколько недель наблюдаю общение бывших офицеров возраста под семьдесят лет. Оно заключается в пересылке друг другу алкогольных хохм или поздравительных роликов из китайского Тик-Tока. Раньше считал, что в нем «сидят» только одни недоразвитые школьники, оказалось, что нет, клиповое мышление захватило и наш возраст. Мы разучились общаться, нам нечего сказать друг другу. О чем можно свободно поговорить в нашем возрасте? Наверное, о культуре, увлечениях, все остальные темы — личные, политические — могут представлять опасность. Но и этих двух тем не вижу, народ отмалчивается… Жена советует: «Ты бы сам вбросил какую-нибудь тему для разговора, про книги, или по садоводству!» По садоводству — бессмысленно, многие избавились от дач, некоторые даже машины умудрились продать. Спросил у одного такого товарища: «Чем вы занимаетесь?» Ответ: «Мы с женой ходим гулять в парк!» А если обсуждать книги, то какая у всех на слуху? Наверное, только «Мастер и Маргарита». Но читали ли ее «наши», это тот еще вопрос. Современный читатель прочитать­то роман прочитает, но понять, что хотел сказать Булгаков, сможет только так, поверхностно. С другой стороны, и Булгаков умер раньше того момента, как кто­то в его романе поставил точку. Да и то ли он хотел сказать?.. Современникам Булгакова многое было понятно, ведь до революции они изучали Закон Божий. Многие же, в нашей военной среде, не читали ни «Фауста» Гете, ни «Божественную комедию» Данте, понятия не имеют о каббале; четыре Евангелия, тоже, думаю, никто не прочитал. Для нас роман — просто фантастика и мистика. Да и как мы будем его обсуждать, когда наши разговоры между собой обычно скатываются к перемалыванию прошлого, всем хочется попасть обратно в свою лейтенантскую молодость, в свой утерянный рай… Удивительно, но даже всемогущий Булгаков в лице Воланда осмеливается наградить Мастера всего лишь будущим — новым домиком, новой жизнью. У какой вселенской силы есть возможность одарить тебя прошлым?.. И почему в будущее заглянуть можно, а в прошлое вернуться нельзя? Чей-то голос возвращает меня из мечтаний к действительности:

— Ты мне булочку принес?..

 

* * *

 

Сегодня воскресенье, но нужная мне организация, расположенная в самом центре Петербурга, работает. Правда, в офисе сегодня только одна хозяйка фирмы, которая, по­видимому, поставила перед собой задачу мне понравиться. Ей под тридцать, и уже через пять минут я знаю о ее высшем гуманитарном образовании, нежелании хоть секунду работать по специальности и что в этом шикарном помещении, появившемся у фирмы совсем недавно, они не успели еще сделать ремонт. В ней чувствуется прирожденный продавец, возможно даже гениальный, ведь общеизвестно, что хороший продажник — половина успеха любой фирмы. А ее не остановить, еще пять минут, и я верю, что именно она, а не Петр/ I, вложила серебряную ложку в уста Петербурга. И что жители города все вместе и каждый из них в отдельности должны быть счастливы от ее появления «на брегах Невы». В довершении своего монолога хозяйка решила показать мне офис. В окно третьей комнаты виден кусочек Невского проспекта. По мельчайшим деталям чувствуется, что эта комната — «женская», в предыдущих двух работали мужчины. На стене, противоположной окну, одиноко висит синим пятном маленькая репродукция известной картины в деревянной рамке. Не удержался, спросил:

— Это ваш рисунок?

— Нет! Висит тут чья­то мазня… — Она не удостоила картину даже взглядом.

Мазня — «Звездная ночь» Ван Гога.

И сразу из памяти всплывает другое лицо — из ульяновской маршрутки…

Утро, автомобиль набит людьми под завязку. Перед моими глазами кисть руки в разрисованной перчатке держится за поручень. Приглядываюсь к рисунку — синее небо, желтые блюдца звезд, витки спиралей облаков… Кто те кудесники и маги, что умудрились сначала набить на ткань миниатюру известной картины, а потом сшить из нее элегантные женские перчатки. Рядом со мной стоит молодая девушка, уже собирающаяся выходить, маршрутка тормозит на остановке. Говорю:

— Креативно… Ван Гог?

Она в ответ:

— Мне так приятно! У меня и шарфик со «Звездным небом»!

Она вся так и светится, просто сияет от счастья! Ее заметили, ее оценили! Ей хочется продолжить разговор и в то же время надо выходить, на взволнованном лице читаются внутренние метания.

Девушка выпрыгивает в дверь, маршрутка сразу трогается — мне не видно ее… Но я знаю, что такие счастливые люди, как она, не приземляются, они так и продолжают лететь и лететь над Землей…

 

* * *

 

Возвращаемся из Петербурга в Москву «Ласточкой». Сидим с женой в разных местах, рядом билетов не было. Моя соседка, девушка, читает толстенную книгу. Разговорились… Оказалось, что она пытается осилить «Краткую историю человечества» Харари. Автора она почему­то считает японцем. Мне приходилось читать и «Краткую историю человечества», и «Краткую историю завтрашнего дня», второй раз к ним не вернусь… Девушке среднестатистической наружности двадцать восемь лет, окончила пединститут, логопед, долго работала учителем младших классов в школе. Решила разом свою жизнь поменять. Бросила школу в Петербурге и переехала в Москву работать стюардессой, обещали платить в два раза больше, девяносто тысяч. Заодно бросила и мужа, хотя прожили десять лет, детей она принципиально заводить не желает, карьера и деньги важнее. Муж без образования, ремонтирует машины, увлечен своей работой, но домосед, ей это не нравится:

— Мы никуда не ходим! Мне это надоело! Буду разводиться, но только тогда, когда выплатим ипотеку, продадим квартиру и деньги поделим, а пока год поживу с мужем раздельно.

— А куда вам так хотелось с мужем ходить?

— Как куда? Гулять!

Сама из Иркутска, дед — офицер­подполковник, отец — офицер­капитан. Какое­то внутреннее неудовольствие заставило спросить:

— Вы Льва Толстого читали?

— Нет, ничего не читала, но помню, что в школе его проходили…

Удивился такой «образованности» учительницы, выпускницы пединститута, причем, учившейся очно — Харари у нее впереди Толстого идет. Спросил еще, наобум:

— Вы «Робинзона Крузо» читали?

Оказалось, что тоже нет… Как быстро происходит расчеловечивание людей, одно­два поколения, и мы имеем совершенно другую страну, чем СССР.

 

* * *

 

У дома дети играют в песочнице.

— Бабулечка! — кричит одна девочка своей бабушке и бежит к ней…

Я иду мимо и ловлю себя на мысли, что не помню, как шестьдесят лет назад называл любимую бабушку. «Бабуль, бабусь, ба?» — так и не смог вспомнить, а ведь как-то называл. Хорошо ребенку, ему не надо думать, он видит перед собою родное лицо, и подходящее слово само по себе находится.

 

* * *

 

Театральный спектакль по пьесе Григория Горина «Поминальная молитва» движется к концу. «Выселяют вас за черту оседлости!» — произносит Урядник на сцене. И эта фраза режет мне слух, в ней кроется какая-то неточность! Понимаю, что губернская власть изгоняет евреев из родных мест за черту — значит, такую черту или вновь провели, или ее откуда­то сдвинули. Но кто это сделал?.. Что-то не помню, чтобы границы оседлости менялись, да и не губернское это дело. Покрутил головой вокруг, посмотрел на зрителей в зале — никто ничего не заметил, шевелений нет. Может, ошибаюсь?.. Дома полез в интернет. Точно, черта не менялась, тут у Горина явная неточность. Местные власти могли идти на хитрость: переименовывать «местечки» в «деревни», а в сельской местности, как известно, евреям селиться было запрещено, и тогда они подлежали выселению. Посмотрел в «Тевье­молочнике» у Шолом­Алейхема, вот у него такого факта нет, речь идет не о «черте», а об изменении статуса населенного пункта. Но ведь в пьесе Горина фигурирует «деревня» — Анатовка, и на ее кладбище лежат три поколения предков молочника Тевье. Тогда получается, что всех евреев должны были выселить еще как минимум три поколения назад, но их почему­то в нарушение закона, не выселили. А сейчас, когда по пьесе никакого переименования из «местечка» в «деревню» нет, их выселяют — явная неразбериха и путаница.

Горин: «В деревне Анатовка с давних пор жили русские, украинцы и евреи… Выселяют вас с деревни… Губерния… За черту оседлости. И наша Анатовка, и хутор Махеповка, и Касриловка… Все теперь — за чертой!»

Шолом-Алейхем: «Губерния выселяет… Да не одного тебя, и не только отсюда, а из всех деревень кругом: из Злодеевки, из Грабиловки, из Костоломовки и даже из Анатовки, которая раньше считалась местечком… Сейчас и она деревней становится, и выгоняют оттуда всех, всех ваших…»

В «Тевье…» слово «черта» вообще не употребляется ни разу. Возможно, Горин посчитал: какая разница так или эдак, все равно гонения были, кто будет разбираться в частностях? Но разница есть, причем очень большая! В первом случае «черта» — это осознанная политика государства. Как в гитлеровской Германии — холокост, в царской России — антисемитизм. Во втором случае «переименование» — самодеятельность местных властей, не исключено, что даже одного заинтересованного человека… Может, автор использовал словосочетание «черта оседлости», которое у всех на слуху, как литературный прием, и все понимают, о чем идет речь? А о последствиях переименования «местечек» в «деревни» никто не знает, необходимо будет полчаса растолковывать зрителям историю этого вопроса? Сегодня прояснить загадку уже не у кого, была бы такая возможность, обязательно нашел бы способ задать вопрос Горину. С другой стороны, а зачем возводить лишнюю напраслину на государство, у него и так своей напраслины хватает? Такие исторические неточности сеют вражду. Одна правда ничего не сеет.

 

* * *

 

В народе говорят — «Имярек пробоялся всю жизнь!» А ведь и правда! В яслях боишься «опрудониться», сидишь на стульчике, вокруг тебя не видно горшков, а где они, как их спросить у воспитателей — еще не знаешь, разговаривать не научился… В детском садике боишься, что тебя «не заберут», смена воспитателей закончилась, они ушли и сдали тебя сторожу, сидишь с ним в потемках на кухне, помогаешь дровами топить варочную плиту, ждешь мать… В школе боишься не поступить в вуз, скажут «дурак»… В вузе боишься напиться и учудить такое, «что весть мир содрогнется»… На службе боишься, что тебя «посадят»… На пенсии боишься, что рано умрешь, подумают «неудачник»… Ты умер, тебя уже нет в живых, а все равно боишься — не говорят ли чего плохого тебе вослед!

 

* * *

 

Мои сорок карликовых яблонь цветут, запах — как в раю, брожу по дачному участку со шлангом, поливаю деревья. В голову лезут только райские мысли. Вот случилось чудо, тебя воскресили и отправили в Эдемский сад, стоишь, озираешься вокруг, доволен, что живой, но никак не поймешь, в каком ты сейчас пребываешь возрасте — старый или вновь молодой? Если глазами ищешь Еву — наверное, молодой. Если ничего не хочется, а только тянет на сон — ты в средних летах, а если твой взгляд бегает по яблоням сада, оценивая, какие деревья необходимо обрезать, а какие вырубить — ты воскресший старик. А при втором пришествии, в каком возрасте всех должны оживить? Посмотрел в интернете, оказывается, в тридцать три года, в возрасте Христа, да еще бесполыми существами. Получается, что работать не надо, женщин нет, детей нет, еда не требуется… И что делать? Слоняться бездельником по белу свету целую вечность? Не понравилось.

А что думает на эту тему русский народ? Он обычно самое сокровенное выражает в сказках. Так там все просто и однозначно, используется только то, что под рукой — вода. Побрызгали «живой» водой комнатной температуры, воскрешаешься в том возрасте, в котором умер. Хочешь омолодиться, прыгай в котел, там вода — кипяток. Но, заметьте, в сказках воскрешают только молодежь, старикам туда хода нет — в этом, наверное, и состоит глубинная мудрость народа. Что-то еще никто не додумался воскресить Кощея бессмертного, его игла ломается окончательно и навсегда. В этом пункте сказки входят в противоречие с толкованием воскрешения церковью. Как выяснилось, мне — старику, рассчитывать не на что, лучше продолжу поливать сад.

 

* * *

 

Гуляю по больничному коридору и периодически слышу смех молодой медсестры. К ней пришел ординатор, и они уединились в комнате для отдыха, сидят на диване. Девушке радостно от своей молодости, от понравившегося парня, оттого, что она ему тоже нравится. И этот радостный девичий смех — смех ожидания чего­то нового, неизведанного — ни с каким другим смехом спутать невозможно, замужние дамы смеются по­другому.

 

* * *

 

Размышляю над цитатой Толстого: «Я знаю в жизни только два действительные несчастья: угрызение совести и болезнь. И счастие есть только отсутствие этих двух зол». С болезнями все понятно — каждый из нас на своей шкуре может их прочувствовать, а вот угрызения совести? Не остались ли такие страдания только в веке Толстого? Кто ими мучается в наши дни? Мне такие неведомы… Политики, богатеи, ВИПы — что­то не видно покончивших с собой из-за моральных терзаний или поруганной «чести»… А ведь должны такие быть, раз о них писал Толстой, и некоторым нашим современникам совсем не помешало бы разочек застрелиться. Из 19-го века на память сразу приходят генерал Гартунг, зять Пушкина, и капитан Гунниус. Из советских времен — чернобыльский спаситель академик Легасов, маршал Ахромеев, а из современной действительности — никто. А если не «угрызаются» обездолившие миллионы, то что спрашивать с себя? Кто тогда будет переживать, обидев соседа, товарища, брата?

 

* * *

 

Как же легко можно извлечь из памяти зрительные образы событий многолетней давности и как же сложно вспомнить, а какие запахи тогда этим событиям соответствовали. Хотя знаешь, что детский сад пахнет кипящим молоком и подгоревшей кашей, а еще теплым и влажным воздухом, из­за постоянно закрытых форточек; что в школе по коридорам носится дух подсыхающих мокрых полов — технички постарались, а в спортзале — от бросаемых на пол спортивных матов — всегда стоит запах пыли. От отца много лет подряд можно было учуять кисловатый запах перегара. Когда вижу болгарский перец, то сразу вспоминаю его коронную фразу: «Пе­е­ерчик! Закусь!» А мать всю жизнь пахла едой. А какие пироги она пекла! Один противень с начинкой из мясного фарша, другой — из свежей капусты с зеленым луком и яйцом! Вынув из духовки, сначала давала им «отпыхнуть», смазывала верх сливочным маслом и накрывала полотенцем. Вкуснейший дух стоял по квартире, «объядение»! Сейчас любая увиденная еда, источающая аромат, немедленно вызывает у меня ассоциацию: «Эх, матери нет, как бы она порадовалась!» А в прихожей деревянного дома, где дедушка и бабушка в 1960-х годах на двух «керосинках» готовили еду, пахло керосином. Став профессиональным «горючником» и получив многолетний опыт, понюхав, свободно отличаю моторное масло от трансмиссионного, бензин от дизтоплива, но тот, незабываемый, родной, запах дедушкиного осветительного керосина, который он приносил из лавки и разливал по бутылкам, смогу распознать из тысячи (жаль, сегодня керосина днем с огнем не найдешь). А бабушка пахла цветами. В сенях, ее епархии, где по многочисленным железным пятилитровым банкам стояли обвязанные мокрыми марлями букеты цветов, подготовленные к утренней продаже на рынке, чудно пахло флоксами. На улице, по двум углам дома, в жару, пахло подтухшей водой, там стояли деревянные бочки, куда по желобкам с крыши стекала дождевая вода для полива. А Кудьминский проезд, на котором в Горьком стоял наш дом, пах лебедой, которую мы, ребятня, выдергивали вместе с комом земли на корнях и, играя, запускали друг в друга, как дротики. Я вырос из детства и огрубел, хотя мир запахов за это время не изменился, он просто стал меня меньше волновать, и только когда на даче сорвешь и понюхаешь флоксы, из памяти сразу всплывает: «Бабушка!..» А чем буду пахнуть когда-нибудь я?

 

* * *

 

Сентябрь 2022 года, в России идет частичная мобилизация. Из глубин памяти всплыл рассказ бабушки Ольги Юлиановны, как летом 1943 года из Гороховецких лагерей под Горьким она провожала дедушку на Ленинградский фронт: «Вся местность до горизонта, вокруг грузящихся эшелонов с теплушками, была усыпана лежащими под кустами парами, на открытой местности их тоже было не сосчитать, никто никого не стеснялся… В воздухе стоял вой — с живыми прощались, как с мертвыми!..»

 

* * *

 

Недавно мне приснился удивительный сон… Будто в команде корабля «Санта-Розия» я плыву через Злой океан на юг открывать Добрые земли. Мы плывем уже много лет, но непонятно куда движемся: то ли вперед, то ли назад. Капитан давно заперся в своей каюте и беспробудно пьет. До поездки мне приходилось видеть его на площади Старого города, где он, всегда со свитой, ораторствовал перед горожанами. Он так интенсивно размахивал руками при выступлении, что создавалось впечатление полета, видно, оттуда пошла людская молва, что он умеет летать. Странно, но на корабле он скукожился, стал меньше ростом и не выходит из каюты даже смотреть в подзорную трубу. Мы пустились в опасный путь на неподготовленном корабле, на котором нет руля, нет ветрил, нет компаса, нет карт, борта не проконопачены и постоянно текут, мы измучились вычерпывать воду. Подрядчики, все как один друзья капитана, отвечавшие за снаряжение экспедиции, украли выделенные на это деньги и сбежали в соседние страны. Команду матросов никто не готовил, она оказалась говорящей на разных языках, мы не понимаем друг друга. Офицеры боятся матросов, матросы ненавидят офицеров и готовы их растерзать. Зачем нам мифические Добрые земли, если правители у себя в Городе не могут сделать так, чтобы жизнь для горожан, а не только для них самих, стала доброй? Нас швыряет из стороны в сторону как щепки, мы утратили понимание, что в нашей жизни хорошо, а что плохо. Какую доброту мы на эти Новые земли принесем вместе с собой? Кроме языка, на котором мы говорим, нам иноземцам дать нечего — бусы и зеркала наши ремесленники давно не изготавливают, магнаты посчитали их излишествами. Да и требники на родном языке они запретили печатать, из-за боязни появления там ереси, направленной против них самих. Последний раз праздник родного языка — «уру», в городе справляли четыре поколения назад, о чем напоминает тогда поставленный памятник, как его не додумались снести? Мы еще не утонули, но кажется, что по кораблю бродят одни тени покойников. Есть у капитана план спасения корабля, или его нет, никому неведомо. В офицерских каютах стоит дух обжорства и предательства, в матросских кубриках — дух недоверия и обреченности. Вахтенный журнал не ведется, последняя запись в нем: «…И корабль плывет…»

 

* * *

 

Государство последнее годы стало пропагандировать многодетные браки. Чем на это ответил наш двадцатиэтажный жилой дом? Русские, среднего детородного возраста, кажется, все как один позаводили собак. Мусульмане — наоборот, детей: коляску в колясочной негде поставить… Причем первые гораздо успешнее в материальном плане, чем вторые. Спускаемся в лифте, забитом под завязку: люди, собаки, дети, коляски. Громко, чтобы услышали, задаю сам себе вопрос:

— Почему русские вместо детей заводят собак?

Народ молчит.

Двери открываются, собаки выбегают, хозяева за ними.

— У меня уже двое есть, хватит, — отвечает женщина, у которой собачка одета в защитную вязаную шубку, в мою сторону она даже не поворачивает головы. Если бы она хоть как­то отшутилась. Но по ее ужасному недовольству и по тому, что она теперь при встрече старается на меня не смотреть, понимаю, что попал в больную точку. Интересно, а что в ней теперь победит — дети или собаки, или потребительский эгоизм выше тех и других и непобедим вообще?

 

* * *

 

Вспомнилась цитата из Льва Толстого: «Кроме смерти, нет ни одного столь значительного, резкого, все изменяющего и безвозвратного поступка, как брак. Жениться надо всегда так же, как мы умираем, т. е. только тогда, когда невозможно иначе». Толстой женился в 34 года, долго выбирал — и все равно ошибся. Написал в дневнике после первой брачной ночи: «Не она…» Попробуем порассуждать на эту тему.

Что Толстому могло не понравиться в Софье Андреевне? Что он мог оценить за столь непродолжительное время, как ночь? Только неспособность жены к оргазму. И Толстой сразу понял масштаб проблем, которые ему предстоит нести до конца жизни. Перед свадьбой он проверить этого не мог, понадеялся на везение. Не повезло… Толстой выбирал жену по взаимопониманию, по способности понять зашифрованный смысл его послания, скрытого за начальными буквами «В.м.и п. с. с. ж. н. м.м.с.и н. с.». Фактически, это приспособленный для взрослых аналог детских загадок из русских народных сказок, когда невеста согласна выйти замуж только в том случае, если жених правильно ответит на три вопроса. Вспомните себя! Мы все задаем своим симпатиям такие загадки. В том или ином виде это самый быстрый способ оценить человека. И тут Толстой опять ошибся. Он проглядел главное — психическое здоровье избранницы, вернее, просто об этой проблеме не знал, не догадывался, был к ней не готов, поторопился. Спустя годы, он наверняка додумался, в чем его ошибка, но до этого надо было еще дожить. Если просмотреть все известные фото Софьи Андреевны, то ни на одном она не улыбается и не смеется. Дети говорили, что «мама шуток не понимает». Она сама писала в дневнике, что насмешек, шуток, пародий и критики она не любит. Отсутствие здорового чувства юмора, самоиронии, улыбчивости, неспособность отшутиться, плюс оргазмическая дисфункция — и мы имеем явное отклонение в психике, которое к старости привело к параноидальной подозрительности и к неоднократным попыткам демонстративно­шантажных самоубийств.

Современные женихи и невесты, смотрите на смех и чувство юмора у своего избранника! Хотя… Кто в молодости смотрит на это? Все мысли о любви. Еще могут обратить внимание на образование, на способность заработать деньги, на наличие жилья и богатств у родителей. Наиболее прагматичные оценят возможность рождения детей. А на «характер» никто даже не глянет. Примерно так действовал при женитьбе и Толстой. Но со временем именно «характер» вышел на первое место в его отношениях с женой, и закончились эти противоречия «побегом». А у истоков трагедии стоял всего лишь «смех». Так произойдет у каждой женатой пары в схожих обстоятельствах? Если да, то это закон.

Конечно, психика гениальных и простых людей явно отличается, а в семье Толстых соединились два выдающихся человека с ненормальными психиками! Как в жизни бывает: мало у пары любви, они расходятся; много любви, так это еще хуже, теперь они с шага переходят на бег, бегут, как Толстой от жены: «Когда эти люди не будут так суетны!»

Какой все­таки мудрый был Толстой, что в старости не уничтожил свои дневники, а ведь мог. Оставил, чтобы мы могли читать, думать и делать свои выводы на основании его жизни. И Софья Андреевна сохранила свои записи, тоже под стать мужу. Чему нас учит их опыт? Что если в первые сутки брака отношения супругов не сложились — то они не сложатся уже никогда, в конечном итоге, такой союз все равно закончится разрывом. И даже 13 детей от него не спасут, лучше сразу разбежаться и не мучить друг друга всю жизнь. Если в молодости еще можно как-то существовать рядом с тираническим супругом, то в старости это становится совсем невозможным, а уход в старости из привычного, налаженного десятилетиями образа жизни, означает смерть. Жить с психически больным супругом — только мучиться. Большие деньги могут свести с ума даже выдающуюся личность с неустойчивой психикой… Если я правильно понял Толстого, то выбор супруга не должен подразумевать компромиссов с самим собой. Там, где компромиссы появились, там уже нет любви, и это сигнал — не стоит продолжать отношения, надо бежать. Конечно, когда брак изначально строится на расчете, то там это правило не действует.

 

* * *

 

Прочитал рассказ «Терпение» Юрия Нагибина о «самоварах». Сразу ожили воспоминания о современных безногих. В феврале 2003 года мне пришлось провести месяц на обследовании в госпитале Бурденко в Москве. В соседней палате лежал 18-летний солдат-срочник, весь израненный на Чеченской войне: без руки и ноги, из мочевого пузыря — трубка, передвигался он в кресле-каталке, но ловко. 23 февраля, на праздник, в госпиталь приехали президент и министр обороны, на встрече с ними сосед получил часы и крупную сумму денег. Не помню, что стало с часами, а полученные деньги со своими друзьями-колясочниками они пропили за неделю. Потом, по вызову, из Орловской глубинки, приехала семья раненного: отец, мать и двое девочек-подростков. Посидели они в палате тяжелораненых, пообщались с сыном, походили с ним на процедуры. Слышу разговор начальника отделения и отца:

— Мы вашего сына подлечили, угрозы жизни нет, лежит давно, можете забирать его домой.

— Э э­э, нет! Вы у нас взяли здорового сына, а возвращаете лежачего инвалида? Нам такой не нужен! Он угробит всю семью! Делайте с ним что хотите, нам с женой по 39 лет, родим еще несколько человек, но здоровых!

И уехали. Вот и думай, что хочешь…

А рассказ Нагибина мне не понравился, слишком надуманный сюжет, пересластил, в жизни так не бывает. Мне даже показалось, что он своим рассказом решил посоревноваться со славой «До свидания, мальчики!» Нет, Бориса Балтера он не победил.

 

* * *

 

Январь, на улице холодрыга, наша маршрутка останавливается в самом центре города у ЦУМа, тут всегда маршрутчики стоят подолгу, набирая пассажиров. Народ в салоне начинает нервничать, слышны крики: «Поехали! Чего ждешь!» Водитель тоже на взводе, огрызается:

— У меня свой график, поедем через пять минут!

Салон затих, все наблюдают через стекла, как к маршрутке шаркающей походкой бредет глубокая старушка, едва передвигающая ноги. Водитель предупредительно открывает дверь, но она не заходит, крутит головой из стороны в сторону, ищет номер на борту, а подслеповатые глаза ничего не видят. Зато в маршрутку врывается холодный воздух, народ опять приходит в раздражение:

— Заходите быстрей, чего стоите!

Наконец, старушка решается спросить:

— Я на кладбище попаду?

Взрыв смеха:

— Обязательно попадете!

Парни втаскивают старушку в маршрутку, женщины освобождают ей место, маршрутчик, забыв про график, трогается. Видно, он не без юмора, обычно у нас остановки не объявляют, но он решил объявить:

— Следующая — «Кладбище»!

 

* * *

 

Замечали ли Вы, как разительно отличаются закаты солнца от рассветов, особенно в августе? В это время в нашей местности наступает жара, дождей нет, и на загородной даче горизонт просматривается во все стороны на многие километры. По логике вещей, заход и восход должны происходить одинаково, только в противоположной последовательности. В действительности все совсем не так! Рассвет неинтересный, наступает резко, его косые лучи слепят глаза и своими отражениями от зеленых листьев огурцов обесцвечивает корнишоны так, что их невозможно собирать. Идя по участку и мотыжа сорняки, лишь отвернешься от слепящего солнца, как увидишь свою длиннющую тень, которая тут же начинает подгонять тебя работать еще быстрее, тем, что день наступает тебе на пятки.

Совсем другой закат. Он нетороплив, идет себе и идет. Вдруг ты замечаешь, что все в окружающей природе изменилось: предметы замерли и приобрели какую-то необычность и таинственность, вокруг каждого появился световой ореол в виде светящегося нимба, верхушки облаков сначала окрасились в ослепительно белый, потом в розоватый цвет, все затихло в умиротворении — на землю сошла благодать. А когда солнце совсем скроется, то становится еще загадочнее. Наступает самое любимое время. Ничего делать уже не хочется, садишься с матерью или женой на лавку у дома и ждешь, когда из-за соседской крыши появится луна, ведешь неторопливый разговор…

 

* * *

 

В больнице нет мест. Меня временно, на сутки, положили в отделение трансплантации почки. У парнишки-соседа удалили обе почки. Отец, лежащий рядом, отдал ему для пересадки свою почку. Отцу 55 лет. Подумал, а я бы смог отдать свою почку дочери? А мне бы мой отец отдал свою почку?.. К ответам на заданные вопросы даже побоялся подступиться.

 

* * *

 

Присматриваешься к современным людям и замечаешь, что их условно можно разделить на два типа — смотрящие и думающие. Первые, их стало большинство, — созерцатели. Всюду ездят, все осматривают, от стран до музеев, коллекционируют заграничные поездки и посещение диковинных морей. Такие в сетевой переписке написанием текста себя не утруждают, пересылают фотографии или смайлики. Удивительно, но и наше поколение, воспитанное на книгах, на мыслях о благе народа, тоже опустилось до пересылки роликов из Тик-Тока — надо признать, что оболванивание действует. Вторые — редкий тип: думающие, размышляющие, считающие, что увиденное за тридевять земель должно трансформироваться у них внутри и привести к созданию чего-то своего, нового, а если нет, то и ездить не стоит — творцы, созидательный тип. На таких, иногда, натыкаешься.

 

* * *

 

Можем ли мы, думая о Пушкине, назвать его уменьшительным именем? Произнести «Саша Пушкин» для русского человека немыслимо, это граничит с кощунством. Встречал однажды такое написание в сети, так оно больно резануло слух… «Петя Первый» тоже не произнесешь… Получается, что сама генетическая память народа поставила Пушкина вровень с царями. А кто из деятелей нашего времени удостоился такой чести? Тут надо помнить, что в 20-м веке в сознании людей произошел переворот. От самых значимых особ отпало имя — Ленин и Сталин задали такую тенденцию. Но Никите, Лене, Мише и Боре народ их имена вернул назад… А как в будущем будут называть правителя?..

 

* * *

 

Прочитал «Тьма в конце туннеля» Юрия Нагибина. Прошло 30 лет, и стала очевидна ошибочность его политических взглядов. Мне понятен Толстой, понятен Горький, понятна даже Софья Андреевна, но совершенно не понятны Нагибин и его мать. Как могли они вдвоем, из политических соображений, пойти на прекращение своего рода? В жизни всякое бывает, но делать такое сознательно! Водка, видно, здорово мозги затуманивает. Напрасно мы ждем от гениальных людей еще и умных поступков в повседневной жизни.

А ведь это занятно! Перед нами две противоположные жизненные позиции — Льва Толстого и Юрия Нагибина. Первый всю жизнь прожил с одной женой, как ему трудно с ней ни было, имел 13 детей, питался овсянкой и яйцами, не пьянствовал, был искренним в жизни и творчестве. Второй всю жизнь пропьянствовал, имел множество жен и ни одного ребенка, питался водкой и икрой, был двуличным, только в конце жизни вылил на власть и людей все то, что он о них действительно думает. О «толстовстве» знают во всем мире, о «нагибинизме» никто не слышал, в самом этом слове уже слышна погибель. Живи Толстой в наше время, он занял бы точно такую позицию, как в 19-м веке — жить на земле, выращивать для себя еду, думать и писать о жизни людей, зарабатывать деньги своим трудом, рожать детей ровно столько, сколько Бог пошлет. Вижу его и за рулем автомобиля, и на тракторе, и за компьютером. Странно, но опять не вижу его ни в Думе, ни в Правительстве, ни у царя?

Лев Толстой — эталон для подрастающего поколения: живи как он, и будет тебе счастье.

 

* * *

 

Тем и велик Толстой, что он к своим «правилам», особенно семейным, пришел в юности, а мы — в старости, когда ничего уже изменить нельзя.

 

* * *

 

В финале бытия самый большой жизненный крах ждет людей «порядочных», «правильных», поступающих всегда в соответствии с принятыми вокруг нормами поведения, ибо продуктивны только наши безумства, нелепости и глупости…

 

* * *

 

Недавно продавец на рынке, по внешнему виду возрастом за 100 лет, сказал мне на прощание:

— Приходите в пятницу, дедушка!

Мда­а! Есть над чем задуматься. Когда дома бреешься и смотришь в зеркало, то наблюдаешь в нем незнакомого старца, копирующего мои движения, причем лицо этого отражения имеет наглость быть похожим на моего отца!

Своего старения не замечаешь, пока тебе не напомнят. Время! Не беги так быстро!

 

* * *

 

Чем дольше думаешь об «уходе» Льва Толстого, тем больше убеждаешься, что его неудовлетворенность семейной жизнью, копившаяся долгие годы и из которой он не пожелал вырваться в начале супружества, неизбежно должна была привести его к «поступку» в виде чего угодно, вплоть до самой крайней крайности. Судьба выбрала «уход». В школе проходят «Анну Каренину», а надо бы дополнительно изучать еще ненаписанную «Историю семейной жизни Толстых». Толстые — эталонная несчастливая семья двух выдающихся людей. Они поженились не по расчету, это общеизвестно. Как же так получилось, что в конце жизни муж сбежал? И почему только в конце? И кто в этом виноват? Не сошлись характерами? А можно ли вообще сойтись характерами? Скорее всего, нет. Еще говорят, что надо уступать друг другу. Думаю, что если бы Лев Николаевич во всем уступал Софье Андреевне, уход все равно был бы неизбежен. Почему он ушел? Исправлял свою ошибку, не смирился с ней, всю жизнь ее нес и в конце все же решился, сбросил с себя. Он в первую ночь понял, что жена «не та», записал это в дневнике, но потом новизна семейной жизни на время затуманила его нехорошие предчувствия. Произошла ошибка выбора. Что делать? Выжидать? Руководствоваться принципом «стерпится, слюбится?» Но его опыт показывает, что этот путь ни к чему хорошему не приводит. Сейчас в моде семейный психолог, все ответы и подсказки ищут у него. Мысленно представил картину: к современному дипломированному психологу пожаловала на прием чета Толстых! И как психолог самого Толстого наставлять будет, которому внемлет половина человечества? Невозможно понять при женитьбе, как у тебя сложится жизнь с этим супругом. Даже такой гигант, как Толстой, не угадал. Он был влюблен и действовал честно, а все равно ошибся. Сейчас свободные нравы, и многие живут до свадьбы, но даже за пять пробных лет понять супруга невозможно, несовместимость вполне может проявиться и через тридцать лет. И даже рождение детей ничего не решает. Софья Андреевна — это такой тип женщин, что не выходят замуж, они женятся. Как точно народ назвал это состояние — замуж, за мужа. Для Толстого такая жена была бы спасением, скорее всего, он быстро бы ее угробил, но при этом сам остался вполне доволен собой. Сколько Софья Андреевна ни пыжилась, а в народной памяти сохранилась как жена гения, много раз переписывающая «Войну и мир» и рожавшая детей. Такой тяжелый волевой характер имела, что ни в чем мужу не хотела уступать, даже повесть «Чья вина?» написала в противовес «Крейцеровой сонате». Она вышла замуж не за Толстого, а за саму себя, такой она родилась. В другом браке, возможно, все было бы по-другому. И тут не спасет ни ум, ни образование, это данность от рождения, женщина сама о ней не знает, на данность повлиять невозможно, нереально ее тренировать или скрывать, все равно вылезет. Говорят, Чехов скрывал свой дурной характер, но и тот в конце жизни не мог себя контролировать. Так и тут. С другим мужем, тихим и в подчинении, характером Стивы Облонского — немного выпивающим, немного погуливающим, все мысли которого не идут дальше вкусного ужина с вином — все были бы счастливы. Толстой принципиально не пил и не изменял, с таким стоиком справиться женщине невозможно. Софья Андреевна пряталась за детей, за собственность, за деньги, но это только туман. Не сошлись их миры, они выстроились самостоятельно внутри них, или были даны им от рождения. Мир Софьи Андреевны — как у всех, у Толстого — отличен. Его мир разрывал его изнутри. «Лев» не мог не исправить свою ошибку, он восстал. А ведь Толстой мог изменить что-то в стране, люди ждали этого, правительство понимало его потенциал и опасалось! И тут Софья Андреевна перешла дорогу, забрала все его думы на себя, весь пар ушел в свисток. Всего лишь уход человека из дома грохнул так, что его эхо мы слышим спустя сотню лет. Банальный случай, таких трагедий в стране не счесть, а вспоминается именно эта. Противостояние с Софьей Андреевной забрало у него всю энергию, возможно, он мог написать в два раза больше. По Толстому, как только ты в первый раз обнаружил, что жена «не та», так надо сразу бежать. Вот они, домашние трагедии великих: Пушкин, Толстой, Достоевский, Некрасов, даже Сталин… Получается, что жизнь супругов Толстых выступила олицетворением векового житейского опыта русского народа — не зря моя теща, необразованная деревенская женщина, всегда говорила, что для счастья в семье: «Муж должен любить жену чуточку больше», а Лев Николаевич был известным женоненавистником.

Так все же, что важнее — везение или любовь? Или любовь вбирает в себя понятие «везения»? Хотя везение вполне может существовать и без любви. Видно, Толстому не хватило везения, он осознает это, мучается, считает себя невезучим, что в его глазах означает немилость судьбы. И не важно, было ли так в действительности, или Толстой сам это для себя выдумал, главное, что не в его силах было что-то изменить, он смог только отстраниться и уйти.

Весь корень в ожиданиях. Видно, не того ждал Толстой от жены. А что еще он мог ждать от нее, кроме рождения детей? Чтобы она была его отражением, но только в юбке? Что­то не припомню женщину такого масштаба во всемирной истории. Чего ждешь, того никогда не получишь — чего же ты тогда будешь ждать?

Толстой — одиночка. Бывает, что супруги растворяются друг в друге, существуют как единый организм. По-видимому, Толстой ждал от судьбы именно этого, но не сложилось. Поняв, что ничего не исправить, он еще больше обособился в семье. А Софья Андреевна, очевидно, не могла существовать без скандалов, командирша, таких женщин полно, они до последнего будут отстаивать свое «я», может, и вполне заслуженное, тем самым только усугубляя положение. Впрочем, с какой стороны на эту ситуацию ни посмотри, она не имеет решения. Толстой считал себя гением, но и Софья Андреевна, родив 13 детей, написав несколько литературных произведений и держа на своих плечах огромное семейное хозяйство, считала себя гением ничуть не меньшим. Каждый из ныне живущих может увидеть в Толстых отражение положения дел в собственной семье. Получается, что Толстые — самая значительная семья русской цивилизации. Помимо эталона в литературе, изучаемого до сих пор, они создали еще такую семью, интерес к которой не падает и через столетие. Перебери в уме все семьи русской истории, и не найдешь больше ни одной столь значимой семьи. Дети, изучив в школе литературный мир произведений Льва Николаевича и став взрослыми, теперь могут открыть для себя еще один не менее интересный мир — мир семейных отношений Толстых. Жалея в чем-то супругов Толстых, мы отчасти жалеем в них самих себя…

 

---

Владимир Иванович Тарасов родился в 1958 году в городе Горьком. Окончил военное училище, военную академию. Кадровый военный. В последние годы увлекся литературным творчеством. Публиковался в журналах «Молодая гвардия, «Александръ», «Сцена» и других изданиях. Автор трех книг. В журнале «Подъём» печатается впервые. Живет в Ульяновске.