Обретая память души

Что формирует судьбу современного поэта срединной России – жителя больших и малых поселений Русской равнины? Наследуя великую литературу, русский человек, как это ни парадоксально, в наше время оказывается слабо укоренён в национальной языковой традиции, в её интонационной и образной основе. Ибо всем строем нынешней жизни отлучён от той условной «няни Арины Родионовны», песни и сказки которой питали прежде душу, одарённую чувством Слова. Едва слышатся, чуть-чуть видятся теперь сквозь толщу времён и перемен заветные сказания – и про синицу, что «тихо за морем жила», и про девицу, что «за водой поутру шла», и иные, хранящие тайну гармонии и красоты народного мировосприятия. В их отсутствие русский человек, да и Русский Мир если и не утратили родовую память, то растеряли значительную часть дорогих и плодотворных воспоминаний.

Восстановление в душе глубинной памяти как национальной основы творчества – непростая задача. Сегодня русскому поэту для полноты художественного высказывания нужно уметь отвлечься от быстротекущей повседневности и сродниться со своим народом именно как русский человек, а не «русскоговорящий», то есть ощутить себя наследником, представителем и выразителем Отчей земли, её нравственных скреп и исторических вех.

Осуществимо ли это для современного городского жителя, где этой старины и памяти о родовых корнях почти не осталось? Жизнь стремительно урбанизируется, былой крестьянский быт и семейный уклад изменились, как и сам облик не только городов, но и сёл. Новые реалии социальной среды универсализируют, интернационализируют современный язык, внося в него небывалые прежде понятия и замещая, переводя в область архаики традиционные смыслы, отсекая многие идущие из прошлого живые краски и особенности значений слов, в которых цветёт разнообразие национального языка.

Роль поэта – вглядываясь в окружающее, вслушиваясь в голос веков, живой и ясной речью запечатлеть протяжённое время, соединив прошлое своего народа с настоящим и будущим.

Языковая новизна – естественная черта литературы – более проявлена именно в «городском» творчестве, особенно в поэтическом, на малых пространствах текста. Причём часто современный стихотворец, рифмуя, просто «выговаривается», ориентируясь исключительно на индивидуальные эмоциональные состояния и не нуждаясь в близком по духу собеседнике, реальном или виртуальном. Единицы ищут личной глубины и размышляют о цели общественного бытия. Мир нынешнего горожанина – высокоскоростной, многосоставный, суетный, спрессованный в коконе необязательных мелочей, с коротким дыханием и взглядом мельком. Вполне соответствуют этому и скудные творческие достижения авторов, порою начитанных и умело версифицирующих, но – как-то бесцельно, просто от умения, вне сверхзадачи. Несут ли такие высказывания художественное откровение, и к кому они обращены, и долго ли проживут? Едва ли.

Потому особенно ценишь те строки, в которых на образном и интонационном уровне преодолено «довление миру злобы его», где не изувечен язык частыми заплатками новояза, где автор стремится осмыслить происходящее с ним самим и вокруг него в координатах родной истории и Веры, а творческие задачи согласовать с судьбой Отечества, с его заботами, бедами и радостями. К этой зрелости души приходят далеко не все, да и обретается подобная высота лишь претерпевшими искушения, метания, падения – но и восстания, и озарения, и взлёты духовные. Но таков бывает путь русского художника слова, путь русского к самому себе и – к Небу.

Об этом задумываешься, читая большую поэтическую книгу Фёдора Григорьева «От весны до ледостава». Она воспринимается не как очередная, но как, в известном смысле, итоговая для автора. И, конечно, не последняя, чему залогом – творческий потенциал поэта. Четыре раздела книги полны пестроты вещного мира, его трудов и радостей; его тягот, усталости, опасностей и печалей. Но присутствует фоном к этому многообразию – возрождённая память человека о принадлежности к Русскому Миру, о характерном для нас типе мировосприятия и традиционном отношении к земле и ближнему, о красоте бытовой национальной культуры. И ещё есть очень определённое ощущение не-конечности бытия – и ожидание прозрений, сквозящих в перспективе.

Вот первый раздел сборника, одноимённый всей книге: «От весны до ледостава». Почему так? Незатейливого сюжета «рыбацкое» стихотворение открывается утверждением:

 

От весны до ледостава

путь короче и бодрей,

если мы во время сплава

не бросаем якорей.

 

Влечёт нас просторный путь по водам многим – будто бы нет ему конца до самого горизонта. Спеши жить мгновением, «не тормози» – и знатный и скорый, видимо, ждёт улов, и компания недурная… Тут отчего-то и вспомнится евангельское обращение Христа к первозванным рыбакам-апостолам и обетование им: «Идите за Мною, и сделаю вас ловцами человеков»[1]. Да мы ведь просто порыбачить собрались, что за параллели, скажут… Но Пётр и Андрей тоже, как обычно, закидывали тогда сети в море, потому что были рыболовами… И вот что удивительно: каждый из нас в своей судьбе таким «ловцом», в конце концов, и окажется и «словит» именно то, к чему душа устремится. Без «якорей», без определения и сохранения того, что́ сердцу дорого, тут не обойтись, «ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше»[2]. Так что заставочный этот текст открывает главную тему книги: о вызревании человеческой души.

А ведь ка́к земная жизнь заманчиво-интересна, с каким, бывает, жадным азартом и воодушевлением летишь-скользишь по её течению!.. И до поры полна планов мужская дружба, и спешит сердце навстречу пригрезившейся любви, а природные красоты чудно сменяют друг друга, замечаемые лишь краем глаза, и играет оттенками каждое новое чувство, стремясь излиться в стихах… И верится, что «тяжесть бед неощутима»…

Но, по древней Соломоновой догадке, «всё проходит». Опыт заставляет лирического героя «вдруг осознать, что ты – не вечен» на земле, когда горюет, гневается и недоумевает душа, оскорблённая человеческой глухотой, жестокостью; когда плачет о потерях близких, об утрате чистоты и искренности отношений. И рождается понимание, которым делится поэт с любимой:

 

Кроме нас самих и Бога

никому мы не нужны.

Впереди у нас дорога

вглубь неведомой страны…

 

И появляются визионерские строки:

 

Плыву я по долгой и зыбкой реке,

где сны говорят на двойном языке.

Не ведаю точно – назад иль вперёд

вода в той реке изначально течёт.

 

Изобилие жизненных впечатлений хранят в себе «зёрна жизни» – стихи. Второй раздел книги Фёдора Григорьева назван именно так: «Зёрна жизни». И с такого признания начинается он:

 

Я оживаю, оживаю!

Цена прозренья высока:

до алой крови обдираю

больную кожу с языка.

 

Ибо творчество животворит, но и требует самоотверженного служения. В его координатах по-новому видится, по-иному осмысливается автором окружающий мир. И здесь уже возникает аллюзия иная, но тоже евангельская – о Сеятеле и о судьбе посеянных зёрен: «…иное упало при дороге, и налетели птицы и поклевали его. Иное упало на места каменистые, где немного было земли, и скоро взошло, потому что земля была не глубока. Когда же взошло солнце, оно увяло и, так как не имело корня, засохло. Иное упало в терние, и выросло терние и заглушило его. Иное упало на добрую землю и принесло плод»[3].

В этом разделе, словно будучи и Сеятелем, и зерном одновременно, «стремясь осилить невозможное, себя пытаясь обогнать», сочетает поэт, кажется, несочетаемое: размышления о поэтическом ремесле и миссии слова, картины природы и приметы современного социума. Многие запечатлённые образы больны и безрадостны, чем и определяется духовное преображение автора и его желание вернуться к родным истокам из «гнилого угла»:

 

На восток, на восход я с закатом ушёл.

Выбрал место у озера, избу срубил…

 

От «весны» личного бытия через перипетии «летнего» полноводья сил, а потом и через знаковые приметы «ранней осени» стремительно мчит лирического героя река времени к «ледоставу» – к той поре личностной зрелости, когда лёд, сковав течение бурливых вод, заставит остановиться, сосредоточиться на главном – и увидеть близкий горизонт, и по-новому почувствовать главные токи и смыслы жизни. Человеческое существование на этом рубеже обретает для поэта всё большую многомерность, он осознаёт себя «В миру – и в бою» (так озаглавлен третий раздел сборника).

Здесь в стихотворной ткани книги Фёдора Григорьева появляются новые сюжеты и совсем иные интонации, которые рождены острым чувством скоротечности земного бытия и вдруг осознанной связью души с Творцом. Оттого – и особое внимание к деталям, и бо́льшая бережность, сопереживание судьбам окружающих:

 

По тихой улице моей…

 

…бредут потерянные люди.

И ждут, Господь, любви Твоей –

так было, есть и, верно, будет.

 

Обновлённый взгляд на мир перенастраивает сердечные струны, позволяя поэту воскликнуть:

 

Страна моя! Мы – плоть от плоти

и кровь от крови – все твои.

На взлёте ты иль на излёте,

во благе, в Спасе-на-Крови…

 

Когда ты корчишься от боли,

идёт и наш мучений час.

Скажи – как быть? Скажи – доколе

терпеть? Скажи!.. Отдай приказ!

 

Теперь в круг размышлений автора органично входит и «столетний тополь на пригорке», где «в одиночестве скрипит чудна́я птица», и спокойное зрелое наблюдение:

 

На Пасху города уходят в города

надгробий и крестов, святой воды и хлеба,

где сосны меж могил в жару и холода

за жителей своих заглядывают в небо.

 

Душа, что устала кружиться в земных заботах, становится ближе к Небу, к шелесту листвы, полёту облаков и крику птицы. Впрочем, поэт остаётся «в миру как в бою», потому не отпускают его мысли о тяжком недуге матери и о тихом, незаметном, кажется, никому, кроме ручного кенаря, уходе больной девочки-сиротки; о чудном, по молитве монашек, исцелении дочки и о безрадостном конце жизни многих товарищей юных лет. И, наконец, о грозном «ощущенье Священной войны», которое вызвал на свет «ужас новоросского сраженья».

Завершает книгу корпус стихотворений, объединённый названием «Русская обитель». Фёдор Григорьев живёт и работает в одном из красивейших малых городов Воронежского края – старинном Борисоглебске.  Имя городу дано в честь первых русских святых – князей-страстотерпцев Бориса и Глеба, младших сыновей святого равноапостольного князя Владимира, которые родились незадолго до Крещения Руси, были воспитаны в христианском благочестии и убиты после кончины отца собственным старшим братом Святополком Окаянным, а впоследствии стали покровителями Русской Земли и небесными помощниками русских князей.

И святые заступники Борисоглебска, вне всякого сомнения, помогают в напряжённых трудах Фёдору Григорьеву. Ведь дар стихосложения, отразивший главные личностные устремления, нравственные и творческие искания – не единственная его жизненная стезя. Земляки знают и уважают автора книги «От весны до ледостава» и как прекрасного врача, и как одного из инициаторов и организаторов Всероссийского фестиваля русской словесности и культуры «Во славу Бориса и Глеба», который проводится в Борисоглебске с 2010 года, и как председателя общественной палаты города.

Здесь, в Борисоглебске да в небольшом пригородном сельце Тюковка у тихой речки Хопёр – малая родина поэта, драгоценная часть великой Отчей земли – Русской обители. Здесь отдыхает его душа, и, питаясь живительными соками родной природы, восстанавливает силы тело. В этих местах лучше чувствуется жизнь, сосредоточеннее думается о прошлом и будущем и яснее видится настоящее, которое намечает наши пути в вечность. И так легко отсеивается преходящее, сиюминутное – то, что неизбежно поглотится временем. Здесь, у родных берегов – место уединения и созерцания. И снова рядом – текущая река, её неспешные воды. Но сплав по ним овеян теперь совсем иными впечатлениями:

 

…Над телами морёных дубовых стволов

я на лодке скольжу по владеньям бобров.

 

…И всё чудится, что в ледяной глубине

Бог, живущий в реке, улыбается мне.

 

Чередой проходят в «Русской обители» картины земного бытия. Вот образы детства лирического героя: то он видит себя мальчишкой во дворе «среди другой шнырливой детворы», то летней ночью у реки в просторной палатке рядом со спящим отцом, то восьмилетним – на собственных крестинах с бабушкой втайне от родителей, когда седой сельский батюшка «пропев отреченье от нечисти, / …поднял ладони свои, / подул и пригладил отечески кудлатые вихры». Рядом воссозданы в стихах образы дорогих, близких по духу людей: заботливого провинциального доктора, чьи «больные – словно дети, / живут теплом его огня», молоденькой простосердечной Нюши-землемера, которая «крестьянину, и полю, и русскому «прости!..» / заслуженную долю сумеет отвести».

Опыт и жизненные испытания минувших лет учат нас зоркости и внутренней честности, и неслучайно вспоминает автор мудрого поэтического наставника, что в давние времена, «как молодого первогодка на необъявленной войне», учил его в творчестве «прямой наводкой» бить «по вражеской броне».

В нынешней гудящей жизненной «буче» внутренне поддерживает лирического героя и научает его стойкости наглядный пример стариков – тех претерпевших многие невзгоды, не ожесточившихся и не сломленных людей из уходящего в мир иной «стального поколения», что пережило грозную войну и победило в ней. По их примеру не страшно и самому в урочный час принять неизбежное:

 

Судьба моя – на сельском кладбище

среди знакомых стариков

лежать в гробу ногами к пастбищу,

бездонному от васильков.

 

Поэт верит в то, что возделанная трудами многих поколений русских людей Отчая земля будет жить и впредь, хранимая Богом и людьми. Вот он и сейчас здесь, с ними рядом – со своими предками и с современниками, и потом не покинет родную обитель, а потому вправе с надеждой воскликнуть:

 

Земля моя! Мои поля,

мои опальные деревни…

 

Взошедший век – обычный век,

любви настанет время:

земли родится человек,

возобновится жизни бег,

взрастёт благое племя!

 

Раздел «Русская обитель» многопланов и по тематике, и в интонационном ключе. Иным будет то, что увидит поэт теперь, в пору «ледостава»: какие детали приметит, какие сюжеты – и что́ станет дорого ему. Его сердцу, которое сроднилось с травами, деревьями, цветами, водами и небесами. Душе, что летит, возвращаясь на родину вместе с гусиной стаей, или вольно дышит, провожая взглядом с открытой веранды улетающих в тёплые страны «окрепших птенцов за гирляндой гирлянду».

Для православного человека родная земля – изначальный священный удел, райский сад, данный ему Богом. И сердце, и руки его всю жизнь должны пребывать в трудах, храня и возделывая полученное наследие. В этих знакомых поколениям предков заботах обретает покой лирический герой книги Фёдора Григорьева: с любовью обрабатывая сад, укрывая на зиму «пламенеющие розы» или оборачивая от ветра и от голодного зверья стволы яблонь холщовым полотном, прилагая старания для украшения и сохранения чудной Русской обители. И в этих радостных усилиях узнаётся обретшая опыт и родовую память душа человека, которая по природе своей христианка и тянется к Небу, а на земле исполняет первый завет Творца, помня, как «взял Господь Бог человека, которого создал, и поселил его в саду Эдемском, чтобы возделывать его и хранить его»[4].

[1] Мф. 4,19.

[2] Мф. 6,21.

[3] Мф. 13,1-8.

[4] Быт. 2, 15.

 

---

Римма Викторовна Лютая окончила музыкальное училище, Литературный институт им. А.М. Горького. Работала художником в театре, ответственным секретарем в газете и региональной организации Союза композиторов России. Выпускающий редактор православного издания «Вестник Антониевского храма». Публиковалась в журналах «Смена», «Литературное обозрение», «Москва», «Подъём», «Простор», «Новая Немига литературная», «Сура», «Гостиный двор». Дипломант национальной премии «Золотое перо Руси». Член Союза журналистов и Союза композиторов России. Живет в Воронеже.