Наказ

Сегодня особенно гордо сидел Федор Петрович на источенном временем бревнышке у своего дома и степенно рассказывал соседям про письмо сына, полученное утром. Геннадий писал, что в отпуск нынче приехать не удастся, приглашал отца к себе в Москву, просил сообщить согласие и обещал прислать денег на дорогу.

— Чудак человек, — рассуждал Федор Петрович, затягиваясь сигареткой. — Деньги он мне пришлет! Как будто я зануждался.

— А ему там с чего разбегаться-то? В таком городище как шаг ступил — пятак, еще раз — гривенник. — Это Панфилович, сосед, предостерегает друга своего.

В тон ему Матрена Ивановна жизнерадостно:

— Корыстно в городах-то жалованье! Генка получит, поди, аванец и ума не даст, куда с ним: либо на базар, либо в сельпо… Широка сотня-то. Ешь-пей да вперед береги.

У Матрены зять тракторист, по причине язвы вина ни-ни, за каждую услугу — вспахать, дров, сена привезти — берет деньгами. Мужики его не замечают, в деревне это строгое наказание, но жена и теща довольны…

Федор Петрович оживился:

— Про Генку у меня голова не болит, он в такой организации робит, где деньгам счету нет. Они там все на окладах сидят. Отдай и не греши.

— Сколько? — встрепенулась Матрена Ивановна.

— Три с полтиной, — не моргнув, соврал Федор Петрович. На бревнышке ахнули. — Грех говорить-то, Геннадий мне запрещал, но раз такое дело… Генка-то рядом с этими робит. — Он несколько раз ткнул пальцем в небо. — Да. И отпуск не дали. Наверно, опять с американцем или с каким-нибудь эфиопом полетят. Генка там должен быть, без Генки никак…

Уверенность его возымела действие. Разговор о Геннадии закончился сам собой: посудили про погоду, про тронутый солнцем урожай и разошлись.

Федор Петрович долго не спал. Не давало покоя, что соврал. Кое-как угнездился, подремал, со светом поднялся, управился во дворе, дочиста вымел ограду, велел жене собрать малосольных огурчиков и грибов, кое-какое варенье, сам уложил в чистую тряпицу солидный кусок вяленого мяса. Груз получился приличный, кое-как вместился в две большие сумки, когда-то привезенные Геннадием и оставленные за ненадобностью. Федор Петрович отсчитал сотню, спрятал во внутренний карман и для верности пристегнул булавкой. Еще четвертную, набранную рублями и трешками, положил поближе… Сказал жене: «Ну, оставайся, через дней двадцать вернусь, как хорошо примут».

Скоро он уже качался в раннем автобусе, идущем в город. Сидел рядом с Василием Погорельцевым, тот путано пытался рассказать о цели поездки в райцентр.

— Я уж который год прошу. В газете было напечатано, что бесплатно, а они мне: плати половину…

Федор Петрович знал эту историю. Василий спал и во сне видел «запорожца», военком, вручая ему «Красную Звезду», при большом скоплении народа сказал, что герой Погорельцев в скором времени получит от государства легковую машину. Три года прошло. Или в собесе малы фонды, или другие причины, только Василию всякий раз отказывали, дескать, инвалидам третьей группы, к которой пожизненно теперь принадлежал Погорельцев, легковые машины бесплатно не положены…

Василий был изумлен, когда узнал, что Федор Петрович едет в Москву. Он надолго замолчал, отвернулся к окну, изредка сморкался в платок и вздыхал. На вокзале отвел Федора Петровича в сторонку под акации.

— Петрович, ты там время избери, сходи на Красную площадь к могиле маршала Рокоссовского. Как никого не будет, ты тихонько скажи: «Так, мол, и так, товарищ командующий, от сержанта Погорельцева В.С. поклон». Ну, там прибавь чего, сам увидишь по обстановке…

Федор Петрович слушал рассеянно, думая о своем.

В поезде залез на верхнюю полку, лежал до темноты, потом все улеглись, он тоже успокоился, а уснуть не мог: какие-то думки про Погорельцева. Росли рядом, на фронт пошли в один призыв и вернулись в одно лето сорок шестого, Федор Петрович дослуживал, Василий тем временем в саратовском госпитале привыкал к протезу. В деревню прибыл о двух ногах, народ насторожился, потому что Варвара, жена его, еще три года назад сошлась с эвакуированным учителем и перешла к нему в сельсоветскую квартиру, по-хозяйски заколотив окна и дверь своей с Васильем хаты. Деревня ждала, а Василий, как назло, сразу зашел к сестре, там организовалась компания, в которой никто о случившемся не вспоминал. Только когда стало темнеть, Василий молча вышел из дома.

Учитель на кукорках курил у порога, Варвара с кутней стороны стола перебирала клубнику. Его ждали. Василий, сильно хромая, прошел к столу и сказал спокойно:

— Ну, Варвара Семеновна, собирай свое барахло, домой пойдем. Жить.

Как там что было, никто не видел и не слышал, только утром их избушка улыбалась деревне свежевымытыми окошками…

Федор Петрович ехал к сыну первый раз. Десять лет назад Геннадий после службы в армии, забыв про дом, остался в Москве, на удивление всей деревне сдал экзамены и долго учился, никто не знал, на кого. Он приезжал каждое лето, чуть свет уходил на дальние омуты, рыбы приносил полное ведро, с мужиками снисходительно пил бражку и доверительно говорил отцу о своей работе, связанной с космонавтикой. Как-то предупредил отца между прочим, чтобы не говорил никому его адреса, потому что многие деревенские стали ездить на юг и могут некстати забежать в гости…

Лежа на бессонной вагонной полке, думал и думал Федор Петрович над Васильевым наказом. Ни разу до этого не было у них разговоров о его военных путях. Почему же там, под акацией, говорил он таким голосом, что за всей своей отрешенностью Федор Петрович находил теперь до тоски на сердце знакомое и больное, неосознанное и не дающее заснуть здесь, на верхней полке полупустого вагона?

Он задремал незаметно, натрудив память тяжкими воспоминаниями, и во сне слышал трубы, медный звон их — то торжественный, то траурно-грустный, как будто прощальный. Звуки то исчезали, то появлялись с новой силой, сопровождаемые барабанными переборами…

Проснулся Федор Петрович поздно. Убаюкивающее покачивание вагона, сдержанный говор внизу были за пределами его состояния, он чувствовал себя над этим временем, думы растворялись, и ни одна не находила конечной цели. «Василий, Иван Панфилович, Максим, Костя… — Он перебирал в памяти тех, кто еще жив. — Генке не буду ничего говорить, сам съезжу». Поймал себя на мысли, что все-таки собрался просьбу Василия выполнить и осторожно удивился, что нелепость наказа отдалилась, что видел он сейчас какой-то большой смысл в просьбе Василия, смысл больший, чем сама просьба…

Геннадий встретил его у вагона, горячо обнял, давая носильщику знак забрать сумки. По перрону вел отца под руку, отчего Федор Петрович чувствовал себя неловко. Выпростал руку:

— Ведешь меня, как бабу, пусти.

Вместе с носильщиком прошли к остановке такси, сын щедро рассчитался, а Федор Петрович подумал, что и сами, два мужика, могли донести сумки, но ничего не сказал. От площади трех вокзалов отъехали уже солидно, когда Федор Петрович вдруг спросил:

— Генка, ты Василья Погорельцева помнишь?

Геннадий чуть замешкался, потом просиял:

— Который школу чуть не спалил?

Был, действительно, такой случай, когда Василий истопником в школе работал. Если бы из пекарни ночная смена не увидела, сгорела бы школа, и Погорельцев был бы тому виной как истопник. Отец не возразил, ругать старшего сына он отвык. Сказал только:

— Васька-то под началом Рокоссовского воевал, две «Славы» у него да «Красная Звезда». Васька — герой.

Геннадий не обратил внимания на его слова. Федор Петрович возмутился:

— Я говорю: герой Васька-то!

— Ну, чего он там сделал еще, герой ваш? — с улыбкой спросил Геннадий.

Отец оторопел.

В сознании его вновь зазвучали трубы, те трубы, что не давали ему спать ночью, примешивая к своему торжественно траурному звучанию ритмичную дробь барабанов. Неужели трубы эти — только свист ветра, самые яркие сполохи их — гудки своего и встречных тепловозов, а барабаны — перестук колес на стыках?..

В оплаканное ненастной Москвой стекло он видел раскрытые книги домов Калининского проспекта. Машина, став частью потока, сделала его частицей этого большого города. Федор Петрович тронул таксиста за плечо. Тот привычно повернул голову вполоборота:

— Сынок, заверни-ка на Красную площадь.

— Зачем, батя? — насторожился Геннадий.

— Не мешай, — спокойно сказал Федор Петрович. Машина остановилась в тупике, водитель сказал, что дальше ехать нельзя и что он подождет при условии аванса. Федор Петрович положил на сиденье синенькую бумажку.

По площади шли молча. Взявшись за канатик, он смотрел на молоденьких часовых и молоденькие ели. Геннадий стоял в стороне. «Докладываю вам, товарищи командиры, которые в стене, и отдельно тебе, товарищ Рокоссовский, что живы еще ваши солдаты Васька Погорельцев и Федька Бородин, кланяются вам и желают светлого места. На том извиняйте, посторонние тут».

Он чуть заметно поклонился и стер ладошкой туман с глаз.

Когда пошли обратно, Геннадий, чтобы завязать разговор с отцом, спросил:

— Василий-то что, умер?

— Еще живой, — сказал отец.

— Почему ты его вдруг вспомнил? — настаивал сын.

Федор Петрович молча шагал по крупной брусчатке, совсем не слыша сына, принимая из далекой памяти нечеткие звуки, помогающие настроить шаг.

— Батя! — окликнул Геннадий.

Музыка исчезла. Федор Петрович смутился, потоптался на месте.

— Что с тобой, отец? — Геннадий взял его за плечи, посмотрел в глаза. — Нельзя же так волноваться. Ну, понятно, Красная площадь, сердце страны, и так далее. Первый раз это всегда волнует.

Федор Петрович усмехнулся горько;

— Вот ты прав, Генка. Первый раз до холода вот тут, — он постучал по груди, — волнует, до боли.

Генка его не понимал.

— Оттого плохо помню, как мы с Васильем строевым шагом вот тута-ка шли. В сорок первом, седьмого ноября… Как трибуне откозыряли. Потом сразу на фронт. А вот музыка была тогда или нет — убей, не помню. Вроде как была…

Генка теперь не мешал ему разговором. В машине ехали тоже молча. Федор Петрович все больше приободрялся, чувствуя только ему понятную радость от того, что сумел выполнить наказ фронтового товарища Василия Погорельцева и уже считал свою поездку в Москву законченной. Выложить огурцы, грузди и банки с вареньем, а также кусок вяленого мяса, завернутого в чистую тряпицу, — дело не сложное. Вопрос в том, разрешит ли Генка взять завтра на Красную площадь пятилетнего Дениску. Для Федора Петровича это очень важно. Услышит ли Дениска трубы?

Николай Максимович Ольков родился в 1946 году в селе Афонькино Тюменской области. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Публиковался в ведущих федеральных и региональных изданиях. Автор многих книг прозы. Лауреат всероссийских литературных премий им. Д.Н. Мамина-Сибиряка, им. Н.А. Некрасова, премии «Имперская культура» им. Э. Володина, премии Уральского федерального округа, Международной Южно-Уральской премии (Челябинск), обладатель ряда других региональных наград. Член Союза писателей России. Живет в селе Бердюжье Тюменской области.