Ангелы Суджи

В романе «Ангелы Суджи» показан беспримерный подвиг российских бойцов, участвовавших в операции «Поток», совершивших труднейший многокилометровый переход по газовой трубе в глубокий тыл захватчиков из ВСУ близ города Суджи, ошеломив их неожиданным появлением и тем самым способствуя скорейшему освобождению Курской земли. Многое пришлось пережить в «трубе» во время беспримерного похода главному герою Сергею Землякову и его товарищам, но они достойно вынесли все тяготы и снова явили всему миру стойкость и непреклонность русского военного характера.

 

ПРОЛОГ

 

Судьба Сергея Землякова изменилась резко, почти мгновенно, когда появилась возможность сменить работу и стать фермером. Надоумил его к этому свояк Валера, работавший в управлении сельского хозяйства района. Было это четыре года назад. Встре­тившись с ним у тещи на Рождество и поговорив, много о чем передумал тогда Сергей, когда Валерий Исаевич предложил попробовать себя в фермерстве.

— На твоем месте я бы не сомневался, — уверенно сказал он, человек средних лет, слегка полноватый, но всегда выглядевший молодцевато. — Крестьянскую жизнь ты знаешь, с детства с отцом на тракторе. А теперь есть возможность взять землю в аренду, и не какую-нибудь пустошь с кустарником да лесом, который корчевать и корчевать, а вполне готовую черноземную пашню. Земля эта — сто сорок гектаров — под зиму ушла после зяблевой вспашки, весной на ней можно будет разместить яровую пшеницу, а в конце лета собирать урожай и считать прибыль.

— Дело известное…

— Где работаешь, по-прежнему в охране?

— В ней. В Москву на вахты мотаюсь. Надоело, конечно.

— Тогда тем более. Землю в аренду возьмешь, отсеешься весной и будешь сам себе хозяином.

— А что же настоящий хозяин от нее отказался?

— У него сын богатенький. Под Москвой загородный дом построил и его к себе утянул. Так что все логично.

— А с оплатой как быть?

— На первых порах включу тебя в список по программе поддержки фермерства, получишь грант, небольшой, но на аренду на год хватит, ну и на мелочи. А на серьезные работы нужно будет семейную кубышку распечатать, тут уж ничего не поделаешь. Или, на худой конец, кредит оформить в банке под небольшой процент.

— Придется, потому что нет особой кубышки. А какие деньжонки имеются — к жене не подходи.

— Объясни, поймет. Я слово замолвлю. В трудную минуту родственника не брошу. Екатерина в бухгалтерии работает?

— Так и есть.

— Вот и прекрасно. Тебе поможет. И гони сомнения.

Валерий Исаевич был почти ровесник Сергея, занимал солидную должность и вел себя вполне авторитетно, ему можно было верить, хотя Сергею казалось, что свояку просто нравится чувствовать себя человеком, от которого что-то зависит, и он любит быть покровителем за чужой счет. Это по его виду всегда заметно, хотя на словах он никак не выпячивался.

Об этом разговоре и предложении Сергей рассказал вечером жене и спросил, понимая, что многое зависит от нее:

— Ну, и что делать будем?

— Не знаю. Если бы не Валера, то и разговора никакого, а так, глядишь, чем-то поможет, подскажет, к кому голову прислонить. Ведь это тоже важно, когда кто-то за спиной стоит. Марина о нем много хорошего говорила.

— Ну, настоящая жена никогда о муже плохого не скажет. И это правильно, — серьезно высказался Сергей. — Если примем предложение, то я буду производственными делами заниматься, а ты бухгалтерию вести. Ведь сможешь же?

— Смогу, чего же не смочь, главное, чтобы ты не подвел.

— Чего это я подведу. Зря, что ли, когда-то колледж окончил. И специальность подходящая: ремонт и эксплуатация сельхозмашин.

Так Сергей Земляков стал фермером, взяв в аренду сто сорок гектаров черноземной пашни. Плохо ли, хорошо ли, но начал развивать своей бизнес, и ему отстегнули некую сумму от общего районного пирога, поступавшего из центра на поддержку и развитие фермерских хозяйств. Правда, сумма такая, что ничего толкового с ней не придумаешь, но попробовать можно было, тем более что у них в семье имелся трактор «Беларусь», доставшийся отцу с совхозных времен. Отец был механизатором, работал на тракторах да комбайнах, жил и живет в Выселках в старом их доме, давно на тракторе не ездит, более пчелами занимается. Сергей же по весне, когда было время, пахал огород под картошку отцу, соседям, тем, кто еще остался в селе, а в основном надоедали с просьбами приезжие пенсионеры. «Беларусь» только на это и годился, а чтобы широко замахнуться, иная техника нужна.

Когда возник вопрос о том, что выращивать на арендованной земле, то первой мыслью была мысль о пшенице, да и Валерий именно на этом варианте настаивал. Мол, земля в их местности богатая, урожаи пшеницы отменными бывают — ею и заниматься надо. Земляков так и запланировал. Было это четыре года назад. Он взял кредит, договорился с другим фермером о взаимопомощи. Фермер тот почти все поля в округе засеивал зерновыми, и, понятно, конкурент ему был не нужен, но рано или поздно кто-то соблазнится готовой землей, потом разработает поле-другое, мощным трактором да иной техникой обзаведется — и вот готовый конкурент. Поэтому и согласился, помня, что у Землякова свояк на крепкой должности в районе, и все дорожки, как ни крути, приводят к нему.

В первые три года фермерства Сергей еле-еле концы с концами сводил из-за упавшей закупочной цены на пшеницу, а на четвертый, нынешний, решил всех перещеголять, но не перещеголял, а лишь окончательно прогорел, когда половину поля отвел под картошку. Ему предлагали подписать контракт с местным цехом по производству чипсов, но он поосторожничал, когда прочитал повнимательнее текст, увидев в нем строчку о штрафных санкциях в случае нарушения контрактации, резонно подумав: «Урожай будет, найду, куда пристроить. Хуже будет, если пристраивать будет нечего. Но зато штрафа избегу за неустойку!»

Купил весной Сергей семян на занятые деньги, Валерий Исаевича помог с посадкой, пригнав из соседнего ООО посадочный комбайн, не бесплатно, конечно, и в конце августа соседи же помогли с уборкой, только у себя сперва убрали. Но оказалось, что после засухи убирать особенно нечего: на северном склоне кое-что собрали, а на южном все в пыль превратилось — лишь сухая черная ботва торчала в оплывших за лето грядках. Немного выручила пшеница, в итоге сработали с небольшим плюсом, который ушел на пахоту и посев озимых, а банковские долги по-прежнему висели над душой.

Загоревал Земляков, обозвал себя бестолочью. Вот сын Григорий у него — тот умница. Чуть-чего, едет на математическую олимпиаду. В будущем году, как окончит школу, собирается в университет поступать. А что? И поступит, утрет нос кое-кому. Кое-кто — это его собственный отец, на которого Григорий постоянно наводит критику. Жена Екатерина, правда, более помалкивала, прилежно работала в бухгалтерии электрической компании «Энергосбыт» и ни на что особенно не влияла, зато Сергей все уши как-то прожужжал сыну, когда ее не было дома:

— Ну и чего ты добьешься в своем университете без денег?! На что учиться будешь? Лапу ведь сосать придется.

— На бюджет поступлю.

— Думаешь, это легко. Чего-то не особенно в нашем Степном об университетах парни думают. В колледж попасть за счастье считают.

— Пусть что угодно считают, а я с золотой медалью куда хочешь поступлю.

— Медаль-то еще получить надо, а так бы вместе работали.

— Много ты заработал за четыре года? Только в долги влез. И когда теперь отдашь, если других доходов не имеешь?

— Опять зимой в Москву буду вахтами ездить.

— Охранником?

— Теперь шофером пойду, зря, что ли, права пылятся?! В коммунальных компаниях, говорят, хорошо платят и не мухлюют, — Сергей говорил бодро, но по виду сына понимал, что тот не особенно верит ему.

«Думай что хочешь, — решил Земляков-старший. — Молодой еще, чтобы учить и выговаривать отцу. А я сделаю по-своему!»

Хотя Земляков хорохорился, но после разговора с сыном приуныл, раздумал устраиваться шофером, потому что подобный опыт у него уже имелся, когда отработал в Москве месяц на КамАЗе, но вернулся домой без денег: обещали заплатить через две недели, но он не получил заработанное и через месяц, и через полгода, и не знал, у кого правды искать, кому звонить. Потом пришлось устраиваться в охрану, но сперва на курсы ходил. И везде, куда ни сунется, постоянно какие-то заморочки словно специально ждут именно его. Под гнетом сегодняшнего положения вспомнил (деваться некуда) об СВО; в мобилизацию 22-го года он не попал, или его придержали как фермера, а теперь — вольному воля. Так и сказал жене и сыну, обо многом передумав:

— Вы, родные мои, работайте и учитесь, а я пойду воевать. Может, повезет: и сам живым вернусь, и долги отдам.

В семье подумали, что хозяин пошутил, а он все решил вполне серьезно. Когда же Катя поняла, что он по-настоящему загорелся, то сразу в лице переменилась. До этого выглядела бодро, моложаво, носик-курносик задорно вздернут, а как синие глазки подведет да румяны на щеки положит, то хоть замуж повторно выдавай — девчонка девчонкой. И сама собой ладная: невысокая, под стать Сергею, фигурка точеная и очень внешне похожа на мужа, словно они брат и сестра. Но после того разговора Катя сразу на глазах словно постарела, позвонила свекру, нажаловалась:

— Федор Сергеевич, ну скажите своему сыну, чтобы он не делал глупостей — на войну собрался.

— Передай ему трубку!

— Слушаю, пап!

— Ты что, сын, надумал. Тебе что мало примера со старшим братом — он погиб ни за грош, и ты на этот путь становишься. Но с тем все было понятно, в ВСУ его замели, подданный Украины. Когда-то он сам свой путь выбрал, оставшись в чужой стране, а ты чего же? С жиру бесишься? Старший сын своей гибелью мать в могилу вогнал, теперь ты за отца принялся.

— Пап, ну ты же знаешь мою ситуацию: кредиты за меня никто не будет отдавать. А так схожу, годик отслужу — и на свободе! Так что дело решенное. Уж, извини, но не напоминай мне о брате-гаденыше.

Общением по телефону этот разговор не закончился. Хотя был вечер, но Земляков сходил в гараж, выгнал «Ниву» и отправился к отцу в село. Через полчаса был на месте.

— Извини, пап, но я без приглашения. Уж больно разговор наш зацепил. Вот ты отговариваешь меня и правильно делаешь, был бы я на твоем месте, так же поступил, но пойми — у меня не тот случай. Контракт с армией хочу заключить не только из-за долгов — с ними за год-другой и так рассчитаюсь, но я не могу смотреть спокойно на то, что в стране и мире происходит. Скоро уж три года будет, как воюем, а нацисты и не думают сдаваться, даже на Курскую область, а в ее лице на всю Россию замахнулись! Это как? Или они на Европу да Америку по-прежнему надеются? Те уж шарахаются от них, а им все мало и мало помощи. Вот и сынок твой старший когда-то пошел по их пути. Какое он тебе письмо прислал в конце тринадцатого года, помнишь? Когда ты ему меда не дал?

— Ой, сын, давно это было, вспоминать не хочется.

— А я хорошо помню, как ты тогда удивился, когда тебе пришло письмо от незнакомого Олега Хавренко из Украины! И что оказалось? А то, что сын твой взял фамилию жены и своему сыну изменил ее. Знать, тогда не захотел видеть отца за то, что тот пожалел две фляги меда: одну для себя, а вторую для своего начальника. Да незадача случилось с медом, уехал тогда не солоно хлебавши твой сынок и грозился потом никогда более не приезжать, письмо шкурное сочинил. Видимо, уже тогда знал, к чему дело идет… Ты помнишь, что он написал тогда?

— Помню. И письмо за киотом с фотографиями храню.

— Зачем хранишь-то… Можно я посмотрю…

— Посмотри.

Заглянул Сергей за киот и достал письмо:

— Вот оно, конверт уже пожелтел.

Он вынул письмо из конверта, нашел нужные строки в нем, сказал:

— Вот слушай: «Наступит время, когда мы пройдем победным маршем по Красной площади, докажем вам, москалям, кто вы есть на самом деле. Мы овладеем вашим ядерным оружием, вашими же руками нацелим ракеты друг на друга…» Пап, представляешь, какой бред нес этот человека! Променял родителей и страну за флягу меда, а ты хранишь его письмо! Я-то думал, что ты давно выбросил, сам сейчас порву эту писанину.

— Не вздумай. Не тобой оно положено. И давай более не будем заводить разговор на эту тему. А сын, каким он ни будь, все одно моим сыном и остается… — И отец заплакал. — Несчастный он, поддался на провокацию и фактически стал изменником.

— Ладно, пап, это теперь в прошлом и ничего не исправишь. Забыли! — Не стал Сергей накручивать отца, подошел к нему, обнял:

— Поеду домой… Перед отъездом еще заскочу.

Федор Сергеевич встал со стула:

— Приезжай! Буду ждать. И не обижайся на меня. Для меня вы оба дороги…

Нехорошо он поговорил с отцом, а по-другому никак не выходило. А то, что старшим братом Олегом отца укорил, так это же очевидно, все на виду. Давно у брата начались проблемы, и более всего, наверное, с головой. Еще с конца девяностых, когда познакомился в Крыму с Оксаной. Олег тогда работал после армии в Рязани, жил в общежитии, а новая знакомая заманила в Луцк. Уж чем Олег ей понравился, бог весть, но именно так и закончилось это знакомство, как предполагалось, — свадьбой. Даже родители ездили на Украину, и Сергей ездил, тогдашний пятиклассник. В ту пору не было заметного разделения, жили ведь в одной стране. Все проявилось позже: майданы, скачки молодежи на площадях, восставший Донбасс. Ездить друг к другу перестали, неопределенная тягомотина длилась несколько лет, а потом наступил 2022 год. Старшего сына Федора Сергеевича Олега призвали в ВСУ, через месяц он погиб под Мариуполем, воюя за известный батальон, а еще через две недели, не выдержав переживаний, скончалась его мать на Рязанщине. Одно к одному.

И вот теперь, получалось, пришла пора идти на фронт младшему брату Сергею и воевать за свою родину, за Россию. Во как жизнь повернула! И неважно было, какая именно необходимость толкнула на это. Главное, что он так решил. С женой проще был разговор.

Когда легли спать накануне его отъезда, она спросила:

— Ты пошутил сегодня или как? Что опять придумал?

Как же тяжело было отвечать, почти невозможно, поэтому сперва толком и не ответил, почти отговорился:

— Если некуда деваться из-за долгов, придется на СВО идти. Сама же знаешь, что мы в долгах завязли!

— Это ты завяз, зачем-то Валеру-свояка послушался, золотые горы тот когда-то наобещал, а ты и рот раскрыл, размечтался. Жил бы и жил спокойно, а так… И что мне теперь с сыном делать?!

— Меня дожидаться! Сын умнее нас с тобой — сам во всем разберется без нашей подсказки.

— Радостно дожидаться, когда знаешь, что все хорошо обойдется, когда муж живым и невредимым вернется, а так…

— Что «а так»?! Я еще из дома не вышел, а ты уж хоронишь меня. Как это понимать, Екатерина?

— Не хороню я, не хороню, а все равно душа разрывается. Ты хотя бы представляешь, на что замахнулся-то? Я — баба, и то это понимаю… — Катя говорила и говорила. С надрывом в каждом слове, с придыханием, а он терпеливо слушал и не знал, что ответить. Когда же она, замолкнув, отвернулась, зашлась рыданиями, он захотел успокоить, но не решился к ней прикоснуться.

Она сама повернулась к нему, залила слезами. Сергей, как мог, утешал, рисовал на словах прекрасные картины прекрасной будущей жизни, говорил сперва неуверенно, но с каждым словом все более настойчиво и твердо — так, что она вздохнула, соглашаясь с ним, обвила рукой и прижалась.

 

1

 

За месяц службы на СВО Сергей Земляков, боец штурмовой роты N-ского мотострелкового полка, обвыкся, кое с кем скорешился. И почему-то более всего с Михаилом Медведевым, действительно похожим на медведя, и пара эта выглядела слегка комично, особенно, когда они находились рядом. Сергей — мелкий, курносый и глазастый к тому ж, и почему-то все сразу угадывали, что он рязанец, ошибочно считая, что рязанцы сплошь мелкие и глазастые. Медведев же, наоборот: крупный, нос прямой, маленькие глазки утопают в бровях, а русые волосы волнами кипят — когда первый раз Сергей увидел его, то подумал, что он родственник былинных богатырей; именно такими они запомнились с детства по картинкам. И надо было такому случиться, что Медведев оказался тоже рязанцем, только из северного лесного района, а Земляков — степняк, вырос среди полей да лугов, за грибами ходил в лесопосадки, отчего выделялся стойким загаром, на котором редкие веснушки выглядели золотыми.

Познакомились они на полигоне, куда контрактников завезли из областного сборного пункта для прохождения курса «молодого бойца» после военно-врачебной комиссии и подписания контрактов. Оба служили в армии рядовыми. Медведев — гранатометчик, а Земляков, как у него было записано в военном билете — разведчик частей и подразделений «спецназ». Все, что относилось к службе, сразу вспомнили, как только взяли в руки автоматы. Бегать и ползать, как оказалось, тоже не разучились. Правда, тяжело показалось с непривычки, особенно Медведеву. Земляков ему, конечно, не чета. Но вот как в природе устроено, хотя и говорят, что подобное к подобному стремится. Здесь не тот случай. Даже наоборот. Земляков, например, не мог терпеть рядом подобных себе. Вроде он не шкет, но всегда смотрит на таких, как сам, словно на отражение в зеркале, и отражение это отталкивало. Его влекло к иным: высоким, крепким — таким, на которых можно было смотреть, подняв голову. С таким пройтись, даже постоять рядом приятно.

Что-то похожее происходило и с Михаилом, будь по-иному, он не относился бы к нему снисходительно, называя нового приятеля Земляком и совсем не обижаясь, когда тот называл его в ответ Медведем. Ну какой он «Медведь» — так, крепкий, конечно, выше среднего роста. И удивительно запасливый. Поэтому — скорее, бурундук. На комиссию явился, нисколько не сомневаясь, что пройдет ее, в новых кирзовых сапогах. Уж где, в каком магазине или на маркетплейсе он загодя разжился ими, а может, и в запасе имел, но факт оставался фактом, и Медведев сожалел, что имел лишь одну пару.

— Как по мне, так ваши берцы — тьфу, а не обувь: промокнешь в первой луже или даже от мокрого снега! — небрежно говорил он тому, кто интересовался происхождением сапог.

— А ты — голова! — похвалил Земляков, вставив привычное для себя слово «голова», которое применял, где нужно и не нужно.

Позывные «Медведь» и «Земляк» сразу прижились, и все на полигоне, кто оказывался рядом, так и называли их. Они и позже за ними закрепились, когда в конце января их погрузили в колонну автобусов и повезли на передовую, где они влились в заранее обозначенное подразделение. В один взвод зачислили. Когда доставили на место — оказалось, что под Суджу Курской области, где их полк сражался с начала захвата нацистами плацдарма на территории России и сражения эти шли с переменным успехом. Только российские бойцы вышибут их из какого-нибудь села, как те сразу принимали подкрепление и вновь шли в атаку. Получали по зубам, откатывались и вновь через малое время выдвигались «жабьими» прыжками.

Еще до подписания контракта Земляков знал из телевизора, что творится на Донбассе и не только. Сколько там разрушений, погибших и раненых с обеих сторон, посмотришь на иные города и поселки — в хлам все разбито, жителей почти не осталось, а какие не смогли вовремя уехать ютились в подвалах, погребах — кто где. И были это в основном пенсионеры, у которых ни сил, ни желания не осталось куда-то ехать — положились на Господа. Многие из них погибли от рук нацистов, пропали без вести, угнаны за границу. Оторопь брала даже от телевизионных картинок. Когда же увидел все своими глазами, даже слов не нашлось, чтобы обсудить с Медведевым положение, в какое они попали. Мрачная картина.

Правда, это состояние угнетало их лишь в первые часы пребывания на передовой, где они быстро словно пропитывались духом войны и усвоили ее порядки. Сержант, под командование которого они попали, первым делом щеголевато и браво представился:

— Сержант Силантьев — ваш непосредственный командир! — И спросил: — Ранее приходилось бывать на СВО?

— Мы — первоходки! — нашелся Земляков.

— В армии-то хотя бы служили?

— А как же… Все в военном билете указано. Я разведчик спецназа, Медведь АГС таскал.

— Это кто?

— Да вот же рядом стоит, Медведев!

— Вот и называйте его «рядовой Медведев»!

— Я же на военный лад перешел. «Медведь» — это его позывной. Ничего обидного, все по-военному.

— А вы-то тогда кто?

— Да у вас записано. «Земляк» я… А по военному билету Земляков.

— Принято! Уж кого-кого, а вас теперь запомню.

— У вас-то какой позывной?

— «Ярик»… Ярославом меня зовут.

— Заметано… Когда начнем?

— Не спешите, ребята. Успеете, навоюетесь. Как бы сегодня после обеда они не ломанулись.

— Это дело! — вставил свои три копейки Михаил. — Давно этого момента ждем.

Сержант ушел, а они продолжили шуровать лопатами, поправляя осыпавшийся в оттепели и от обстрелов окоп.

— Ты это, Мишка-медведь, не копай глубоко, а то меня при случае землей засыпет — не успею выскочить.

— А что мне прикажешь делать?

— Ямку себе выкопай и торчи в ней.

— В ней же вода копится.

— А кирзачи у тебя для чего?!

Земляков не успел договорить, услышав свист мины, крикнул:

— Пулей в блиндаж…

Медведев никак не отозвался, но команду Землякова выполнил — следом за ним нырнул в укрытие. Сел на низкий топчан, нахохлился, ни на кого не смотрит.

— Ты чего сегодня такой? — спросил Сергей.

— Я всегда такой… Веселиться и трепать языком не из-за чего.

— Ты о чем-то все думаешь и думаешь…

— Есть о ком, — не открылся Медведев и уткнулся в ладони, будто заплакал.

— Ты чего это? — тряхнул его за плечо Земляков. — Если на душе тяжело, так откройся, сразу полегчает.

Но тот ничего не ответил, лишь тяжело вздохнул, и Земляков отстал, повернулся к другому бойцу из старожилов, по возрасту моложе их, природным румянцем выделявшийся среди остальных, спросил у него:

— И долго так будем сидеть?

— Сиди, парень, успеешь еще навоеваться.

Его слова перекрыл шипящий прилет снаряда, упавший в стороне, и боец ухмыльнулся:

— Вот я и сглазил.

— И долго они будут так работать? — спросил Земляков.

— Это смотря сколько снарядов у них. Бывает, один-два шмальнут, а бывает, и десяток не пожалеют. Как арта утихнет, так они в атаку пойдут. Упрямые до невозможности. Всякий раз по зубам получают, но вновь и вновь прутся в наступ.

— Как тебя зовут-то? — неожиданно спросил Земляков. — Я — Сергей! Давно здесь воюешь?

— Владимир Громов! — подал тот руку. — Под Суджей почти с октября, а вообще-то наш полк перебросили из Харьковской области в августе, когда случился прорыв нацистов на нашу территорию под Суджу. Полк новый, год назад сформированный в Карелии, чтобы в случае чего защищаться от финнов и вообще от НАТО, но пока мы здесь нужнее. А вы вновь прибывшие?

— А что похожи?

— А то… Ремни-то на боку ведь.

— Это да, это есть, — улыбнулся Земляков. — С этим не поспоришь. Вот такие мы, рязанцы — древние воины.

В этот момент прозвучала команда «К бою!», болтать сразу перестали, вскочили с топчана, поправили броники, рюкзаки, разгрузки с магазинами. Михаил ломанулся в окопы одним из первых, спросил у Владимира:

— Где они?

— Смотри вперед — увидишь! Метров пока пятьсот до них.

Пригляделся Михаил и действительно увидел серые согбенные фигурки, по двое, по трое зигзагами двигавшиеся навстречу. Сергей тоже их заметил, привстав на уступ, который оставил специально для себя, глянул на Медведева:

— Видишь?!

— Вижу, вижу — не слепой… — И открыл огонь.

— Ну, чего ты молотишь попусту. Поближе подпустим, тогда уж наверняка. А то в белый свет, как в копеечку. Думай, голова!

Медведев ничего не ответил, следил сквозь прицел за наступающими, иногда, словно для проверки глазомера, опустив автомат, шептал:

— Ближе, ближе… — И похож был в этот момент на одержимого человека, и так увлекся, что едва услышал окрик Землякова.

До наступавших осталось метров двести, когда в их сторону прозвучала первая короткая очередь, а за ней вторая, третья… Наступавшие залегли. Раздалось несколько выстрелов из гранатометов с их стороны. Наши ответили тем же. Когда стрелять перестали, наступавшие медленно, будто из-под палки, поднялись и продолжили наступление. Наши открыли встречный огонь. Было заметно, как некоторые нацисты падали, будто спотыкались, в коротком затишье было слышно, как они что-то кричали, и в ответ наши поднялись из окопов, когда прозвучала команда «В атаку!», и бросились им навстречу. Укры сразу развернулись, пустились наутек, вихляясь на ходу из стороны в сторону, некоторые успевали поднимать руки вверх.

Медведев наступал впереди всех, Земляков за ним еле поспевал, когда тот оглянулся и что-то крикнул, Сергей заметил, какое у него злое выражение лица. Наверное, у всех они были далеко не благодушными, но у Михаила оно показалось особенно яростным, даже зверским. Он менял магазин за магазином, и Сергей заметил, что все выстрелы у него были точными. Причем, стрелял не целясь, запомнилось, как одного скосил. Тот был то ли ранен, то ли ногу вывихнул, но отстал от своих, повернулся в полкорпуса и, продолжая скакать, пытался отстреливаться, но Медведев, догоняя его, короткой очередью скосил метров с тридцати. А когда тот ткнулся лицом в заснеженную луговину, подбежал, остановился около него и перекрестился.

Земляков на секунду задержался и, глянув на Медведева, на его опущенную голову, крикнул:

— Некогда сопли жевать, вперед!

Михаил никак не отреагировал, но через время будто пришел в себя от вспыхнувших чувств, продолжил наступление вместе со всеми до той поры, пока перед ними не начали шлепаться мины, срубая спасавшихся бегством.

Когда отходили на свои позиции, сержант Силантьев заметил, что один боец из вновь прибывших хромает и побледнел то ли от боли, то ли от испуга.

— Что с тобой? — спросил Ярик.

— Ранен, наверное…

— Не наверное, а точно ранен — вон кровь из берца сочится. След кровавый на снегу. Когда тебя угораздило?

— Не знаю, вместе со всеми в наступление бежал.

— Так и голову потеряешь, не заметишь, — укорил сержант и крикнул в рацию: — Санинструктора на передок! У нас трехсотый! — сержант достал шприц, пояснил: — Обезболивающий укол сделаю.

Раненого бойца подхватили, несли до окопов и осторожно опустили в блиндаже. Срезали шнурок, начали снимать берц, а из него кровь хлынула.

— Срочно жгут! — крикнул сержант и пытался рукой пережать нижнюю часть голени. Когда кто-то подал жгут, он сам перехлестнул его, и кровь почти остановилась, а если и стекала, то лишь каплями сочилась на земляной пол. — Думал, что на мину наступил! — удивился сержант. — Но нет — носок целый. Значит, какую-то мелкую артерию осколок зацепил или пуля пробила ногу, — предположил он. — Когда срезал носок, то чуть ли не радостно оповестил: — Верно я сказал: пуля прошла ногу у ахиллова сухожилия, но само сухожилие, кажется, не затронула.

Обложив рану тампонами, он забинтовал ступню, поудобнее устроил раненого, снял с него рюкзак, броник, отстегнул магазин у автомата, щелкнул затвором, выгоняя патрон, и положил оружие отдельно, спросил:

— Документы при себе?

— В куртке, во внутреннем кармане.

— Тогда лежи, ждем транспорт.

Вскоре прибыла санитарная «буханка», остановилась за домом с разбитой крышей, и санитар, пригнувшись, хотя близко выстрелов не было слышно, побежал в блиндаж. Осмотрел раненого, проверил ступню, попросив слегка пошевелить ею, и знающе и даже слегка весело сказал:

— Сухожилие и кости не задеты. Нога сохранится. Помогите донести до машины.

Раненого бойца унесли, и кто-то из «стариков» сказал:

— Быстро же он навоевался.

Пополнение молчало, потому что не только не знало, что сказать, но и более — от вида и приторного острого запаха крови. Землякова тоже эта сцена не оставила равнодушным, но он более удивился ловкости и умению сержанта, тому, как он играючи управился с раненым, даже пытался определить тяжесть ранения.

— Товарищ сержант, а вы ловко разобрались с раненым! — похвалил Земляков.

— Не подлизывайся и не попадайся мне под горячую руку. А лучше от пуль берегись да почаще наверх посматривай, когда выходишь из блиндажа, — «птичек» тут много летает. А то, гляжу, сегодня бла-бла устроили с Медведевым, когда окопы поправляли: оба спиной кверху и хоть бы что обоим, а на спине, как известно, глаза не растут. Так не годится. Если копаете вдвоем, то один копает, а второй за небом наблюдает. А то докопаетесь до двухсотых. Уяснили?

— Так точно! — по-армейски отрапортовал Земляков.

— От вас не слышу голоса? — посмотрел сержант на Медведева.

— Так точно! — повторил тот, не особенно дружелюбно посмотрев на молодого сержанта.

Немного позже, когда сержант вышел из блиндажа, Медведев спросил у Сергея:

— Он теперь так и будет нам нотации читать.

— Будет! Если заслужим, то будет. Он же о нас печется. Понимаешь это?

— Понять не трудно.

— И вообще ты сегодня сам не свой. Что с тобой?

— А ты что, не знаешь? Я человека сегодня убил! И не одного…

— Не человека, а врага. Запомни!

— Все равно не по себе.

— Это всегда так с непривычки бывает. Обвыкнешься и думать ни о чем не будешь. Я, кажется, тоже одного скосил.

Медведев отмахнулся, словно надоел ему Земляков, и промолчал, о чем-то задумался, а о чем — даже спросить страшно.

 

2

 

Что и говорить, а первый бой перевернул душу Медведеву. Совсем не так получилось, как должно было быть по его задумке, которую он хранил в себе с минувшей осени. Тогда душа его надломилась, хрупнула и, похоже, не срослась, да и как ей срастись, когда в тот запомнившийся сентябрьский день жизнь его, казалось, закончилась. Он, здоровенный мужик, обеспокоившись долгим молчанием сына и обратившись в военкомат, узнал, что тот пропал без вести.

— Эх, вы! И скрывали! — укорил он служивого майора — румяного, коротко постриженного, с франтоватыми усиками, когда, специально отпросившись с работы, приехал в райцентр.

— Что поделать, Михаил Константинович, — вздохнул тот. — Сведения такие есть, но, сами знаете, что зачастую бывает так, что потом находится человек, а мы переполошим его родителей, родственников. Поверьте, зачастую бывают невообразимые случаи. Причины исчезновения самые разные, вплоть до того, что влюбится боец в какую-нибудь бабенку, когда ему влюбляться не положено, задурманит она его, а он и голову теряет. Хорошо, если кто поумней, вовремя спохватится и вернется в часть с повинной, а есть и такие, что дерзкими становятся, покидают часть с оружием… О случае с вашим сыном мы собирались вам позвонить, но прежде что-то узнать о нем, а то ведь всякое случается.

— Извините, товарищ майор, но что вы такое говорите-то?! Мой сын — патриот, каких поискать. Он в почетном карауле стоял каждый год на 9 Мая у Вечного огня. Юнармейцем был. Это вам о чем-нибудь говорит? В мае демобилизовался со срочной, через месяц заключил контракт, пошел добровольно воевать. Какие тут шуры-муры…

— Уважаемый Михаил Константинович, я вполне понимаю вашу обеспокоенность, но и вы поймите меня как военкома. Мы все делаем для того, чтобы быть на связи с родственниками воюющих ребят. Всякие случаи приходится разбирать. Как что-то выяснится, мы обязательно сообщим вам. Или вот, — он подал визитку с номером телефона, — звоните время от времени. Глядишь, что-нибудь прояснится.

— Будем надеяться! — буркнул Медведев и, тяжело поднявшись со скрипнувшего стула, резко вышел из кабинета военкома.

Его всего трясло. И от гнетущего известия, и от неизвестности одновременно. Когда вернулся в свой поселок и шел по улицам, то не стыдился слез, даже не думал об этом. Только вошел в дом, жена все поняла, застыла, боясь услышать что-то страшное. А он не спешил докладывать, потому что и сам не знал ничего конкретного.

— Так и будешь молчать?! — подступила Валентина. В другом случае она обняла бы, заглянула в глаза, а тут настырно встала рядом, и Михаил почувствовал, как от нее волнами идет тревога.

— Говорить-то особо нечего. Признали нашего Димку пропавшим без вести. На днях стало известно.

— Ну и где он пропал? — не отставала жена — белокурая, обычно улыбчивая, а тут сразу потемневшая лицом, даже, казалось, цветом прически.

— Откуда же мне знать. И никто не знает… Он ведь в августе звонил, сообщил, что их часть перебросили в Курскую область, под город Суджу. Я на карте смотрел, это на самой границе с Украиной. Вот там он и воевал в N-ком полку, когда нацисты проникли на нашу землю.

— Ну и как теперь жить?

— Как прежде. Будем ждать. И будем надеяться, что найдется наш сын. Обязательно найдется Димка!

Михаил готов был звонить по телефону на визитке каждый день, но сдерживал себя, понимая, что в военкомате и без него хватает работы. Поэтому позвонил раз, другой и затаился, догадываясь, что своими звонками только нервирует работников военкомата.

Они позвонили сами, уже в ноябре. Женщина усталым голосом объяснила:

— Судя по документам и жетону, тело вашего сына предположительно найдено при освобождении одного из сел под Суджей, но у следствия есть некие сомнения при установлении личности. Поэтому вам необходимо сдать тест на ДНК. Для этого вам нужно получить у нас направление в лабораторию. Когда сможете подъехать?

— Да хоть завтра!

— Вот и прекрасно. Подъезжайте. Мы начинаем работать с девяти утра.

Еле Михаил доработал до конца смены и, отпросившись на завтра, спешил домой с новостью для Валентины. Радости, понятно, не было, но хоть какая-то определенность появилась. В конце концов, если это действительно он, хотя бы похоронить можно будет по-человечески. Михаилу все теперь стало понятно, но как об этом сообщить Валентине, как объяснить ей. Вопрос? Ведь наверняка зальется слезами, зарыдает во весь голос, а он будет стоять рядом вздыхать, словно виноват во всем. Но рассказать пришлось.

— Завтра в район поеду. Из военкомата звонили, сказали, что тело найдено, документы при нем, но для достоверности необходимо сдать тест на ДНК. Чтобы без ошибки.

— Езжай, если нужно, — ответила она вроде спокойно и, как он и предполагал, почти сразу завсхлипывала.

Попытался успокоить ее, прижать к себе и показать тем самым сострадание, но она отмахнулась, ушла в спальню, накрылась подушкой. А он и сам не знал, что делать, куда деть себя.

Они в этот вечер даже не ужинали, лишь попили чаю. А когда легли спать, Валентина зашептала, будто их кто-то мог услышать:

— Обними меня…

— Тебе вроде нельзя сегодня.

— Можно. Самое то. Хочу ребенка.

Наутро жена изменилась, будто бы успокоилась, или просто он другими глазами глядел на нее. Они торопливо позавтракали и вышли из дома. Они никогда на улице не целовались, а тут он нагнулся и поцеловал Валентину:

— Ну, беги в свою библиотеку! Читатели заждались.

Весь день Михаил ломал голову, что вчера накатило на Валентину. Потом догадался: да, жена будет тужить, переживать о потерянном сыне, но с каждым новым днем начнет ждать того момента, когда почувствует в себе новую жизнь, и станет она ей лучшим утешением.

Через неделю Михаила известили из военкомата о результате экспертизы: она подтвердила стопроцентное родство с сыном. Сказали так же, что гроб с телом прибудет в район через два дня и необходимо определиться с местом захоронения. И надо будет приехать к ним, оформить надлежащие документы. Деваться некуда, и через пару дней Михаил отправился в военкомат. Невеселое это дело: заниматься скорбными делами, но он прошел этот путь до конца, до того часа, когда закрытый гроб опустили в землю и над кладбищем разнесся троекратный оружейный салют. И заиграл гимн России.

Вроде бы все прошло порядком, отдали последние почести геройски погибшему воину и, казалось бы, надо успокоиться, в душе оплакивать потерю, но Михаил в душе все более наливался на первый взгляд необъяснимой злобой и жаждой мести к тем, по чьей вине погиб его сын. И как усмирить в себе эту месть, как сделать так, чтобы душа встала на место, понимая, что нет такого горя, которое не проходило бы. Зарубка на сердце, конечно, останется навсегда, но и она постепенно затянется, перестанет уж очень сильно тревожить.

Неделю мучил себя Михаил всякими мыслями и наконец сказал Валентине:

— Ты, как хочешь, что угодно обо мне думай, а я ухожу на СВО!

— А как же я, наш ребенок?!

— Ты будешь ждать меня, а ребенок… Ты знаешь, что надо сделать в таком случае.

— И не подумаю.

— Молодец. Тогда я с легкой душой пойду. Вместо сына встану в строй.

— А мне что делать?

— Ждать меня.

— Я одного ждала, теперь и другого. Думаешь, это легко?

— Тяжелей-тяжкого, но ты сильная. Выдержишь. Дождешься.

— Родителям своим скажи.

— Сама потом скажешь. Отец поймет, но мать вся обревется, а у нее сердце больное, а «скорая» в их село не каждый раз проезжает. Так что не спеши говорить. Или скажи, что я уехал в командировку на Север, на лесозаготовки завербовался. В общем, придумай что-нибудь…

После этого разговора прошла еще неделя, и он встретился на сборном пункте с Серегой Земляковым. Ну, а далее дело известное.

 

3

 

И вот этот Серега опять над душой стоит, в бок толкает.

— Ну чего тебе? — отмахнулся Медведев.

— Ничего… Каши термос принесли. Ты же любишь кашу!

— Откуда знаешь-то?

— Знаю… По тебе видно. Но ничего еще неделька-другая и в форму войдешь.

— Давно уж вошел. Штаны болтаются.

— Это и хорошо, легче в атаку ходить.

Наелись они гречки с тушенкой, пристроились на топчане, Земляков спрашивает:

— В себя пришел?

— Чего ты все цепляешься-то, все-то тебе надо знать? Тяжко мне. Уж жалею, что ввязался в это дело. Поддался эмоциям, а теперь терзаюсь.

— Ты из-за подстреленного сегодня переживаешь? — Медведев, соглашаясь, промолчал, не стал до конца открываться. — А зря. Они не переживают, когда издеваются над стариками да женщинами. У тебя вот дома жена осталась… Вот и представь, что кто-то врывается в твой дом с оружием, и не просто врывается, а жену твою насилует, все крушит, дом поджигает! Ты и после этого будешь жалеть таких, терзаться? С таким отношением долго не навоюешь, будешь каждый раз, прежде чем стрельнуть, вздрагивать. И не затем все-таки пошел воевать, голова, чтобы теперь нюни распускать.

— Да не распускаю я, не распускаю, но должна же быть в человеке искра Божия.

— Да, должна, но не в этом случае. На поле боя ты воин и должен помнить, что за тобой семья стоит и вся страна.

— Ну ты загнул. Тебе только агитатором быть. Я о другом пытаюсь сказать. Знаешь, мне постоянно случается бывать в лесу, и по весне там часто попадаются выпавшие из гнезда птенцы. Увижу такого и не могу мимо пройти. Если есть возможность, обязательно верну в гнездо. Пусть живет и радует свою мамку, а на земле ему хана: обязательно какой-нибудь зверек сцапает. У меня у самого в жизни такой же нестерпимый случай произошел… Сын у меня из гнезда выпал, и никто ему не помог. Погиб у меня сын несколько месяцев назад, а сперва считали без вести пропавшим. В ноябре похоронили в закрытом гробу. Так что не так все просто.

— Не знал, прости… — вздохнул Земляков.

— Я вот и решил тогда, что пойду воевать вместо него. Порыв у меня был такой. Да, видно, поспешил, не созрел я для этого. Ведь для этого натуру надо иметь, чтобы воевать.

— Ну это ты зря на себя наговариваешь. Получается, что у твоего сына натура защищать Родину была, а тебя, дескать, такой натуры не оказалось. А у кого она есть? Думаешь, у меня ее полно, посмотри вокруг, у всех этих ребят ее полно?! На словах — да, все мы храбрецы, а как дело доходит до отправки, то колени трясутся. Думаешь, так легко все они собрались и пошли стрелять по живым мишеням. Я тоже сегодня страху на себя нагнал, когда увидел, как завалился враг после моего выстрела, и, представь, я на расстоянии понял, что попал в него, понимаешь, физически почувствовал, как вошла пуля. На расстоянии. У меня случай был — собачку я застрелил из ружья… Соседка попросила: мол, собачка старая. Отвел я ее за село, привязал к дереву, ну и стрельнул… Ну, на селе это дело привычное. Закопал потом ее, а помню, у меня руки дрожали. Соседка мне в награду банку молока принесла. Не стал ее обижать, взял, а пить молоко не смог и семье не позволил. Вылил молоко хрюшке, а легче на душе все равно не стало.

— Ты где научился так ловко агитировать? — после паузы спросил Михаил. — Наверное, университет окончил?

— Нет. Всего лишь колледж. Дело в том, что чувство любви к Родине должно быть у каждого. Если ее нет, то и нечего здесь делать. Я ведь тоже попал сюда не просто так. Я со своим фермерским хозяйством нацеплял долгов и решил: «Дай, думаю, съезжу, повоюю. Глядишь, что-нибудь да заработаю!» А здесь понял: «Не-ет, брат, не за деньгами ты поехал, деньги — это лишь мнимый повод. Совесть в тебе заговорила, душа повелела так поступить и погнала вперед!»

Они надолго замолчали, бойцы засуетились, прислушиваясь к разговору сержанта по рации, но раздавшиеся разрывы снарядов заглушили его голос. Один совсем рядом взорвался напоследок, да так, что с потолка блиндажа посыпалась земля, и раздался голос сержанта Силантьева:

— Проверить снаряжение! Пополнить БК! Приготовиться к бою!

Все зашевелились, оглядели ранее набитые магазины в разгрузке, укладку гранат и начали ждать окончания вражеской артподготовки, во время которой укробойцы со всех ног бежали навстречу смерти. Когда разрывы закончились, Земляков сказал Михаилу:

— Ну что, брат, пошли!

— Святое дело! — отозвался тот.

Сергей подумал, что он пошутил так. Но нет: вид суровый, глаза смотрят прищуркой.

Раздалась повторная команда: «К бою!», и опять они высыпали из блиндажа, рассеялись по окопам, и сержант напомнил:

— За воздухом следите. Дроны могут быть.

И вскоре «птички» действительно появились, причем с разных сторон, и почему-то начали гоняться друг за другом, словно игрались.

— Смотри, чего вытворяют! — крикнул Земляков Медведеву. — До нас им и дела нет.

Все поняли, что неспроста они устроили карусель. И действительно, вскоре «птички» разлетелись в стороны, но вдруг развернулись и полетели навстречу, пошли на таран, как самолеты, и не понять, где чей дрон, и за кого переживать. Звука столкновения лоб в лоб слышно не было, зато звук взрыва на месте столкновения прозвучал оглушительно, потому что произошел он на небольшой высоте, и фрагменты дронов упали метрах в пятидесяти от окопов. Так как воздушный бой происходил почти над их головами, то не трудно было понять, что дроны прилетели с разных сторон: вражеский атаковал, пытаясь сбросить мину в окопы, а наш мужественно встретил его, отгоняя, и как тот ни увертывался, все-таки пошел в лобовую атаку.

— Да, зрелище! — удивился Медведев. — Наш молодец!

— Это который? — Земляков нарочно попытался уточнить, желая понять настроение товарища.

— Тот, кто нападал, тот и наш! Нас же прикрывал.

Тут раздались прилеты мин, теперь из-за спины, и лупили они по серым фигуркам наступавших укров, сразу залегших в рытвинах и воронках. Повторилась утренняя история, прозвучала команда «В атаку!», и все бойцы ринулись вдогонку за противником. Некоторые враги на бегу отстреливались, и одна из пуль зацепила кого-то из наступавших, и тот кувырнулся на бок, зажал рукой локоть. Кто-то подбежал к нему, помог укрыться в воронке, стал накладывать жгут. Все это Земляков увидел боковым зрением, прошептал, вспомнив о себе: «Спаси и сохрани!», и старался не отстать от Медведева, теперь уж привычно бежавшего впереди. И стрелял он по-прежнему ловко, не целясь, но в какой-то момент, видимо, промахнулся, и тот, в кого он стрелял, заставил Михаила стрельнуть с колена, более надежно, и в этот раз пули достигли цели: враг будто оступился и, выронив автомат, ткнулся лицом в снег.

Дальше преследовать отступавших не было смысла, чтобы при этом не напороться на замаскированного пулеметчика, бойцы отделения развернулись и, наблюдая за небом, перебежками возвращались к окопам. Земляков со стороны наблюдал за товарищем и не находил на его лице каких-либо чувств, но взгляд его был более открытым, чем при утренней атаке. И Сергей ничего не стал говорить, ни о чем-то спрашивать. И хорошо, что Михаил оказался терпеливым, более отмалчивался, переваривая в себе то, что ему Земляков наговорил. И в какой-то момент Сергей осек себя: «А сам-то ты что же? Ведь не по велению души отправился воевать, а чтобы с долгами расплатиться! Разбаловало нас государство, твой прадед воевал в Великую Отечественную за махорку, и мыслей у него, наверное, не возникало, чтобы еще что-то просить у государства. Винтовку дали — вот и радуйся!» Земляков помнил рассказы бабушки о том, как они жили в тогдашнюю войну, когда в городских магазинах все было по карточкам, люди даже в деревнях с голоду пухли, а сейчас все ноют и жалуются на поднявшиеся цены. А как вы хотите, люди, когда страна воюет, хотя она, конечно, не вся воюет, а только какая-то ее часть. Остальные, опять же, не все, как ни включишь телевизор — сплошь поют и пляшут. И нет никому укорота.

Рассуждая, Земляков и себя имел в виду. Разве ранее он думал по-настоящему о том, что творится в мире. Так, прислушивался. Не более. Где-то гибли люди, гремели взрывы, горели здания — это, понятно, не радостные фейерверки. Худо-бедно, а жизнь продолжалась, хотя у всех и каждого проблем хватало. Но, опять же, все были сыты, спали в теплых постелях, кто хотел, работой себя обеспечивал. Чего еще надо. Богатства, денег? Так их чем больше, тем больше хочется. И нет алчным людям в этом предела. Дай каждому из них волю, такой все богатства мира захапал бы. Сергей это и ранее знал, секрета в этом нет, но здесь, на передовой, это ощутил и, главное, осознал по-настоящему. И воевать по большому счету он пошел не из-за денег, а ради спокойствия жены, ради сына Григория, ради того, чтобы тот окончил школу с золотой медалью и далее бы шел учиться.

Утонув в собственных мыслях, Земляков наблюдал за Медведевым, заметил, как он сразу, как только вернулись в блиндаж, начал набивать магазины патронами, протер тряпицей кирзачи, наелся тушенки с галетами, нет-нет да посматривал на товарища, и Земляков не удержался, спросил:

— Ждешь политинформацию? Не дождешься. Мне бы самому кто-нибудь ее прочитал!

Михаил улыбнулся:

— А ты заковыристый мужик.

— А как иначе. Будешь молчать, проглотят и не поперхнутся. Это дело известное. Как настроение?

— Рабочее.

— Не расслабляйся. Сержант говорил, что сегодня наше отделение в охранение заступает. Будем своих от диверсантов охранять.

— Это, как в армии, наряд по части, что ли?

— Вроде того.

— Ну, это дело привычное, — легко отозвался Медведев, и Земляков понял, что он очистился от недавней хмари, стал нормальным бойцом.

 

4

 

Когда более или менее угомонились, сержант Силантьев объявил:

— Кто желает поспать часок, не возбраняется, потому что впереди практически бессонная ночь. В караул заступаем. Под охрану берем наш опорник и два соседних, ну и линию боевого столкновения на участке нашего взвода под наблюдение. Оберегаем себя и товарищей от возможных диверсантов. Ясно?

— Так точно, — недружно раздалось в блиндаже.

Сержант ушел в другое подразделение, а Земляков спросил у Медведева:

— Спать будем?

— Спи, если хочешь. Я все равно не усну. Что это за сон — час всего.

— Как знаешь, а я сегодня набегался — вздремну.

Медведев подложил рюкзак под голову, лег на бок, поудобнее устроился и закрыл глаза. Минут через пять он уже легонько посвистывал носом, а Земляков удивился: «Ну и нервы у человека! То весь день тенью ходил, а то мгновенно уснул!» Сам же Земляков только попусту проворочался полчаса, даже не задремал, и прислушивался к тому, что происходило вокруг. А происходило одно: все спали, ему же оставалось завидовать друзьям-однополчанам. Ярика с ними не было, а когда он появился, то и сон у всех закончился после его звонкого голоса: «Отделение, подъем!»

Вскоре построились, и сержант провел инструктаж.

— Всем внимательно слушать, особенно пополнению, и совсем особенно тем, кто не служил в армии. Сегодня вы заступаете в караул, если можно так сказать, по части, но на своем участке ответственности. Во время несения караульной службы в зоне ответственности незамеченной не должна пробежать ни мышь, ни заяц, ни тем более диверсант просочиться. От этого зависят ваша жизнь и жизни ваших товарищей. Если вдруг будет попытка проникновения из-за линии боевого соприкосновения, то при задержании необходимо произнести: «Стой, кто идет?!» Если не подчинится — «Стой! Стрелять буду!» Если и в таком случае проигнорирует приказ, то нужно сделать предупредительный выстрел и после этого стрелять на поражение. Шутки шутить никто не собирается. Далее. Порядок несения службы, как и в мирное время: два часа на посту, два часа бодрствования для изучения Устава, два часа сон. Ясно? Смену караула буду проводить лично. Заступаем на сутки с 20:00. Связь со мной по рации. В темное время суток будете пользоваться тепловизорами. Исполняйте! — сержант козырнул, закрепляя свои слова силой приказа.

Так как на посты были назначены парные часовые, Медведев с Земляковым попросились в одну смену и попали сразу в караульную. В их секторе оказались два опорника и вереница окопов между ними. Дожидаясь момента заступления на пост, они поужинали сухпаями, напились чаю, а когда пришло время, то Силантьев повел их на развод, во время которого прозвучали: «Пост сдал» — «Пост принял», и с этого момента они — часовые, но не те, которые стоят, не моргнув глазом, а те, кто берет под наблюдение и охрану особо важные объекты, в их случае — опорники. С наступлением сумерек пресекается всякое движение на охраняемой территории, а если кто и выберется из блиндажа, то лишь по нужде. А так тишина, лишь порывы ветра в голых деревьях нарушают относительное спокойствие.

В последние дни после волны холода потеплело, и ночами стало не так морозно, но все равно стоять на ветру не очень-то комфортно, если укрыться негде особенно, да и укрываться не положено. Необходимо постоянно держать под обзором свой сектор, уходящий в заснеженную луговину далеко в темноту, где невооруженным взглядом вдали ничего не увидишь. Но с тепловизором это запросто. Михаил Медведев ранее слыхал о таких штуковинах, а теперь сразу оценил это изобретение, в маленьком мониторе которого открывалось пространство в зеленых тонах. И не было кого-то, на ком можно это проверить в действии. А тут и случай подоспел. Кто-то выскочил из блиндажа и отравился в дощатую будку, как тотчас замер от медведевского баритона: «Стой, стрелять буду!» Фигурка в окуляре замерла и тотчас разразилась отчаянной защитной бранью: «Я тебе, блин, стрельну. Сразу рога отвалятся!» Сдерживая себя, чтобы не рассмеяться, Медведев кашлянул: «Отбой! Проверка связи!» Фигурка из окуляра ничего не произнесла, лишь погрозила кулаком, и эта угроза заставила улыбнуться. Все-таки хорошая эта штуковина — тепловизор, ни одна мышь не пробежит.

Товарищи взяли под визуальную охрану каждый свою половину сектора и старались особенно не шастать туда-сюда, а затаиться в каком-нибудь укромном месте, понимая, что довериться слуху в этом случае надежнее, зная, что даже легкие шаги будут слышны на хрустящем снегу.

Прошло волнение, когда Михаил вспомнил молодость и службу в армии, где приходилось стоять в караулах в лютые морозы, нынешним не чета, особенно в эту зиму. Теперь все по-иному. И нет тогдашнего спокойствия, все тревожно, когда знаешь, что противник почти рядом, в километре по ту сторону неубранного поля. И в любой момент оттуда может прилететь смертельный гостинец, которого не ждешь, а он все равно прилетит. Может прилететь.

Время от времени посматривая в тепловизор, Михаил заметил в конце поля движение. Пригляделся внимательнее, и сразу сердце застучало чаще, как когда-то на засидках при выслеживании зверя. А фигурка тем временем все разрасталась и разрасталась, и вот в той стороне раздалась суматошная автоматная пальба из нескольких стволов, и фигурка почти пропала, слилась со снегом и, прильнув к луговине, поползла навстречу Медведеву. Он сразу попытался связаться с сержантом, но не успел ничего сказать в рацию, потому что он стоял уж рядом. Посмотрел в тепловизор и знающе сказал:

— Перебежчик…

— Только ползет куда-то наискось.

— Может, стрельнуть. Обозначить огневое прикрытие.

— Не годится… Подумает, что в него. Фонариком надо посветить.

Посветили, обозначая круг, и фигурка сразу изменила направление, поползла на них.

— Понятливый мужик! — порадовался Силантьев.

Минут через десять он оказался перед ними, пробежав последние метров пятьдесят.

— Ну, и кто ты? — спросил сержант, схватив его за руку. — С чем пожаловал?

— Я в плен… — сказал он таким тоном, словно боялся, что ему не поверят.

— Кто ты, в какой части служишь?

Он назвал номер бригады, а фамилия моя самая украинская: Огиенко.

— Ну, пойдем в блиндаж, Огиенко, поподробнее расскажешь свою историю. А ты, Медведев, продолжай службу. Молодец! — обратился сержант к Михаилу.

В блиндаже пленному — высокому, русоволосому мужику средних лет — связали скотчем руки, обыскали, проверили документы, и сержант доложил о перебежчике командиру. Тот коротко приказал:

— Ждите особиста!

— Как зовут-то, Огиенко? Откуда ты? Как попал на Курскую землю?

— Зовут Владимиром, из Полтавы я, тэцэкашники замели после Нового года. Отец украинец, разбился на машине три года назад, мать русская, родом из Крыма, ее мать — моя бабушка, из Рязани, в детстве бывал на ее родине в Мещере. Был у меня младший брат, погиб год назад на фронте.

— Почему от своих сбежал? Ведь могли подстрелить!

— Какие они свои… Из-за матери сбежал, не хотел, чтобы и второго сына у нее убили.

— Есть хочешь?

— Нет, спасибо, попить дайте…

Ему подали бутылку с водой, он жадно сделал несколько глотков, дергая кадыком, и сказал:

— Спасибо, парни! Простите нас!

— Кого-то простим, а кого-то подумаем! — с нехорошей прищуркой сказал сержант. — Ладно, приходи в себя, скоро за тобой машина придет.

Когда через полчаса пришел внедорожник и капитан с двумя охранниками повели Огиенко к машине, он сказал на прощание:

— Спасибо, сержант! Ты настоящий человек…

Когда капитан уехал, Силантьев вышел из блиндажа, окликнув Медведева, подошел к нему, спросил:

— Как ты его обнаружил?

— В тепловизор, полезная штука.

— А твой «крестник», оказывается, наполовину русский, бабка у него из-под Рязани. Твоя землячка. Вот как все сплетено. И говорит он на русском чисто, без гаканья. Он как, во весь рост шел?

— Именно так… Сперва шел, а когда начали стрелять — пополз.

— У них ведь тоже часовые есть. Ты-то обнаружил, так же и они его засекли. Незаметно трудно сбежать.

— Но все обошлось для него. Повезло.

— Это верно. Их там в такие условия поставили, в такие тиски зажали, что мама не горюй. Ладно, бди!

— Товарищ сержант, хотел спросить: вы сами-то откуда будете?

— Из Карелии, а что? Когда нашу дивизию начали формировать, я поступил на службу по контракту, думал недалеко от дома буду служить, а получилось, что сперва на Луганское направление выдвинули, а теперь вот на Курском воюю.

— Не жалеете, что подписали контракт?

— Ни капли. Я уж служил два года по контракту после срочной, там и сержантом стал. Потом под мобилизацию попал, прослужил полгода, был ранен, какое-то время на инвалидности сидел, потом окончательно излечился, и вот снова в войсках.

— А чего первый раз-то расторгли?

— Женился, жена настояла. А я оказался слабохарактерным.

— Теперь, значит, характера прибавилось? Или жена привыкла?

— Какой ты все-таки любопытный. Знаешь ведь, что на посту разговаривать категорически не полагается?

— Знаю.

— А сам чего же?

— Да это так, вскользь… Детишки-то имеются?

— Две девчонки… Ну, ладно. Поговорили и хватит, а то вместе на губу загудим!

Хорошо поболтал Медведев с сержантом, хотя и в нарушение устава, но это малая провинность. Главное для него в сегодняшнем дежурстве, это то, что вовремя обнаружил перебежчика, вовремя оповестил командира, человека молодого, но бывалого, с которым, судя по всему, не пропадешь.

Пока говорил, видел, что Земляков неподалеку крутится, а как сержант ушел, то он подошел и хмыкнул:

— С начальством скорешился?!

— Ладно, не прикалывайся и не ревнуй. Немного о себе он рассказал. Ведь интересно же, кто тобой командует, отдашь, не задумываясь, жизнь за командира или подумаешь.

— О, как ты заговорил!

— Тебя наслушался. Ладно, Серег, разбегаемся. Немного осталось до смены караула. Тебе тепловизор дали, вот и радуйся игрушке, держи уши на макушке.

— Прям стихами заговорил.

— Не прикалывайся, а неси службу и не поддавайся ее тяготам.

 

5

 

После суток караульной службы почти все в отделении чувствовали себя разбитыми, не выспавшимися. Те, кто в дневальных ходил, обеспечивая общий порядок в подразделениях взвода, наводя чистоту в блиндаже, окопах, обеспечивая обогрев, заготовку дров, доставку воды, горячей пищи, — тем легче было, хотя, при случае, и они участвовали в удержании позиции, и в атаку шли вместе со всеми. В общем, как сказал появившийся утром следующего дня командир взвода лейтенант Егор Зимин, вернувшийся из госпиталя и заглянувший в блиндаж для знакомства с вновь прибывшими:

— Рад приветствовать новых сослуживцев, все вы, вижу, не юнцы, а, чувствуется, бывалые воины. Рад знакомству — и, надеюсь, мы принесем пользу друг другу, а главное — Отечеству!

Слова произнес бодрые, хотя сам, похоже, был юнцом и внешне не произвел впечатления: бледный, исхудавший, словно голодал безмерно, и лицом не видный: мелкий, чернявенький — явно не породистый. Зато в тот же день проявил себя при отражении очередной атаки неприятеля. Первым пошел в наступление, опередив даже Медведева, последним возвращался, пока пулеметчики прикрывали отход, помогая нести раненого бойца. В общем, проявил себя, за спинами не прятался. И после не сразу покинул расположение. Отобедал вместе со всеми, поспрашивал, кто откуда прибыл и, когда собрался уходить, сказал. Словно извинился: «Надо в другой опорник заглянуть…» Перед уходом к нему подошел Медведев:

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться?!

— Обращайтесь!

— Рядовой Медведев. Хотел спросить: долго мы еще будем туда-сюда по полю бегать? Пока был снежок — это даже в радость, а ведь теплеет на глазах, распутица наступит — не будет того удовольствия.

Зимин осмотрел стоявшего перед ним рядового и спросил встречно:

— А вы что, удовольствия ищете в войне? И почему вы обуты не по уставу?

— У нас тут все, кто в чем: кто в кирзачах, как я, кто в резиновых утепленных — берцы для парадного марша бережем, да и не особенно постоишь в них в карауле на морозе! Между прочим, в недавние времена караульным валенки и тулупы выдавали.

— Ответ принимается… А то, что топчемся на месте, пока таков приказ, а он, как известно, в армии не обсуждается. Но вы не переживайте, успеете, навоюетесь, а скоро и в настоящее дело пойдете. Ответ понятен?

— Так точно! — отрапортовал Медведев, хотя ничего не понял из отговорки лейтенанта.

Все прояснилось на следующий день, когда Зимин появился в блиндаже с новым командиром роты. Это уже что-то значило и подтверждало слова лейтенанта, сказанные накануне Медведеву. Построиться в шеренгу в блиндаже невозможно, поэтому стояли кто где мог. Сперва по стойке «смирно», потом, когда прозвучала команда лейтенанта «вольно», переминались с ноги на ногу.

В командире роты чувствовался бывалый мужик, ну и командир соответственно: крепкий, статный. В годах, правда, под глазами мешки. Глаза серые, умные, лоб высокий. Такого слушать и слушать.

— Бойцы, должен вам сообщить, что из вашего взвода необходимо отобрать 15-16 человек для специального задания; из каждого отделения по группе. Задание ответственное и важное, сопряжено с риском для жизни. Дело добровольное. При этом имеются ограничения по росту и весу. Требуются выносливые, прежде всего, невысокие, крепкие и здоровые. Поднимите руки!

Подняли все.

— Это хорошо, что вы так настроены, но всех нельзя зачислить в эти группы по указанным выше причинам, а также по причине невозможности нарушения боеспособности на вверенном нам участке. Чтобы этого не произошло, взамен временно командированных, вам на подмогу прибудет подкрепление. Но все это будет завтра. Итак, критерии отбора вам известны, он будет производиться с рекомендации, прежде всего, ваших непосредственных командиров, а в вашем взводе таковыми являются лейтенант Зимин и сержант Силантьев. Сегодня он подаст список отобранных, и это будет считаться началом операции. Ваш командир взвода настаивал на своем участии, но он только что из госпиталя, переболел пневмонией, и принято решение его не привлекать. Ему и здесь найдется применение. Желаю удачи!

Ротный в сопровождении Зимина покинул блиндаж, пригласив с собой Силантьева. Его не было, наверное, полчаса, а когда вернулся и задвинул за собой плотный брезент, служивший дверью, то, взявши блокнот и авторучку, спросил у Медведева:

— Кто у нас спрашивал вчера у взводного о переменах? Рядовой Медведев? Что ж, дождался Медведев перемен. Его первым и записываю. Не против?

— Никак нет. Тогда и Землякова приплюсуйте, мы с ним земляки.

— Согласен. Вы оба хороши, успели проявить себя. Записываю и его. Он как раз самый подходящий, пронырливый. Еще записываю себя, но я буду командовать еще двумя другими группами из нашего же взвода. Почему такие малые группы? Потом узнаете, когда ознакомитесь с приказом. Не в обиду «старикам» прибавляю к нам Владимира Громова и Павла Букреева. Оба воюют не первый месяц, оба после легких ранений возвращались в строй — проверенные бойцы. Вы не против такого внимания? — спросил он у них.

— Только «за»! — почти хором подтвердили те согласие.

— Это хорошо, что вы такие дружные, а другие нам и не нужны.

Приглядываясь к действиям сержанта, Земляков переглянулся с Медведевым, а когда все более или менее успокоились, негромко сказал Михаилу:

— Что-то серьезное затевается… Судя по всему, ударный кулак собирают!

— Ладно, не трусь, — улыбнулся Медведев, — прорвемся.

— А я теперь только и буду думать об этом. Уж быстрее началось бы! — вздохнул Сергей. — Знать бы еще, что именно.

Далее разговор сам собой прекратился, говорить, не зная о чем, не хотелось. Оба они теперь внимательнее присматривались к Громову и Букрееву, зная, что в скором времени будут с ними локоть к локтю. А что, сержант правильный выбор сделал. Ребята невысокие, крепкие и немногословные, как, например, Медведев. Это тоже важно. Не в том они положении, чтобы дискуссии устраивать. Война идет. Здесь все просто: вопрос — ответ, вопрос — ответ, и не более того. А «ля-ля» разводить надо в другом месте.

В душе слегка осуждая товарища, Земляков все-таки понимал его, помня, каким он был в первый день: не подступишься и слова не вытянешь, а теперь-то другим человеком стал, после того как раскрыл душу, смыл с себя морок мести за сына, превратился в обычного бойца, хотя и немного безбашенного. В атаки первым ходил, отгоняя нацистов, не гнулся, не прятался в воронках при обстрелах — вел себя в общем-то безрассудно, но эффективно, успев задвухсотить немало противников. «Что ж, везет тому, кто везет, говорят о таких у нас в Степном, но всему край есть, — подумал он. — Об этом тоже помнить необходимо». Действительно, Сергею иногда хотелось одернуть Михаила, как-то повлиять на него, напомнить, что не в том они месте, чтобы духарика из себя строить. Надо голову, прежде всего, на плечах иметь, а не пустую костяшку, хотя и ее пуля иной раз не жалеет.

Какое-то время они не говорили, обдумывая новость, в которой более всего мучила неизвестность. «Неужели трудно при всех сказать, объявить о готовящейся операции — ведь все же свои! — думал он. — А то предложили дать согласие, поднять руки, мы и подняли всем стадом, а получается, что каждому по коту в мешке продали. Понятно, что ротный не будет просто так спрашивать согласия. Значит, что-то сверхсложное затевается, такое, что не для всех оно ушей, не каждому дано узнать ранее времени. Это правильно, так и должно быть, но как избавиться от волнения, от которого наплывали бурные мысли, если они тревожили, не позволяли успокоиться, корявым заусенцем цепляли за душу!»

Пока они томились, пришло сообщение от наблюдателей о засуетившихся нацистах в конце поля. Опять они затевали атаку, и это подтвердил минометный обстрел. Зная их тактику, можно было предположить, что они спешат выдвинуться, но минометчики с нашей стороны ухо востро держали, и вскоре мины полетели и в их сторону. В какой-то момент разрывы мин прекратились, и дозорные доложили, что противник совсем рядом. Стоило сержанту убедиться, что это так и есть, он торопливо крикнул:

— Отделение, к бою!

И тотчас они повыскакивали из блиндажа, заняли в окопах места, понимая, что проморгали сегодня их появление, и тем ожесточеннее начали лупить чуть ли не кинжальным огнем, да тут еще с флангов заговорили АГСы, сразу заставившие залечь вражескую пехоту. И Силантьев уловил этот момент замешательства у противника, тотчас вскочил на бруствер и протяжно крикнул:

— В атаку! — наверное, так, как призывали командиры в Великую Отечественную.

Вражеская пехота на какое-то время выдержала паузу, не особенно высовываясь из воронок, а потом, как по команде, они ломанулись на свои исходные позиции, до которых была не одна сотня метров. Земляков бежал вместе со всеми, стрелял на бегу, не зная, точно или нет. Зато Медведеву, наверное, надоело тратить БК и потом набивать магазины, он приостановился и с колена начал косить короткими очередями. Очередь — нацист в снегу, вторая — нацист в снегу… Он бы мог так стрелять бесконечно, но привставал, пробегал полсотни метров, вновь опускался на колено и разящими очередями косил самых медлительных, которые бежали, оглядываясь и отстреливаясь. Кто помоложе, те неслись, стелились, как кони в галопе, — таких просто не взять, их только АГСом можно догнать.

В какой-то момент среди наших возникла заминка: кто-то ткнулся в поле-луговину, а бежавший следом боец, опустился перед упавшим на колени, пытаясь помочь. Чуть приотставший Медведев тоже остановился, спросил у нагнувшегося бойца, имея в виду побледневшего раненого:

— Что с ним?

— Двухсотый… Пуля в висок зашла…

— Как она могла в висок-то зайти? — удивился Медведев.

— Просто. Оглянулся или повернулся, а тут и она, сердешная… Поднимаем, возвращаемся назад.

К ним подбежали еще два бойца, схватили автомат убиенного, вцепились кто за руку, кто за ногу и, пригибаясь, понесли его с поля боя, и Силантьев с бойцами прикрывал их огнем. Когда собралась группа, в воздухе загудели дроны. Медведев попросил замену и опрокинулся спиной на мягкий снег. Он, прицелившись, прошил один дрон, взорвавшийся в воздухе, второй, спикировавший к нашим окопам, но не долетевший и тоже громыхнувший взрывом. Когда же Михаил завалил третий, от которого полетели ошметки, и он, кувыркаясь, беззвучно спикировал на луговину, то вражеские дроны вдруг пропали, а Михаил какое-то время лежал на подтаявшем снегу, радуясь синему небу над головой и чувствуя, как дрожат руки от напряжения. И лишь один дрон висел в высоком небе, видимо, разведчик, и дроновод его, наблюдая мелькнувшую картину, наверное, радовался вместе с Михаилом. И Медведев вспомнил, что сегодня началась весна, и он вспомнил свою Валентину, общего с ней ребеночка, который четвертый месяц живет в ней. «Томится она сейчас в своей библиотеке и знать не знает, что я ее вспоминаю, погибшего Димку вспоминаю, и глаза мои мокрые от слез…» — подумал Медведев.

Когда он поднялся, бойцы были довольно далеко, но он не спешил их догонять, и подлые дроны не решались к нему подлететь, и где-то на чужой стороне снайпер прикусил язык, раздумывая, что делать с этим оторвой, которому и дроны нипочем, и пулей его не взять на таком расстоянии.

Когда, разгоряченные, бойцы вернулись в окопы, настроение у всех было на нуле. Даже не помогло геройство Медведя. И казалось, что Силантьев огорчился более всех при виде погибшего. Бойца занесли в блиндаж, сержант сказал, сняв с потной головы каску:

— Ребята, это Букреев. Записал в список на спецоперацию, но вот его не стало. Почтим память… — Кто сидел, молча поднялись, все вместе безмолвно застыли, после чего Силантьев, вздохнув, связался с комвзвода:

— Товарищ лейтенант, у нас двухсотый… Из списка. Предлагаю замену. Запишите: вместо выбывшего Павла Букреева Виктора Карпова. Согласие получено… Пришлите эвакуацию.

 

6

 

Если бы не гибель Букреева, то настроение было бы окончательно весенним, а так оно смазалось, особенно когда примерно через час блиндаж накрыл прилет дрона — видимо, в отместку за недавнее геройство Медведева. Хорошо, что вход в блиндаж защищен с боков мешками с землей, а сверху к нему с двух сторон ведет коридор из сеток. Так что от взрыва пострадала лишь часть сети да посекло несколько лопат недалеко от входа. В общем, эта атака лишний раз напомнила, что расслабляться рано. К тому же Земляков свои три копейки вставил:

— Ты чего геройствуешь?

— Думал от тебя благодарность услышать.

— Да, за дроны спасибо, а благодарность тебе будет лейтенант объявлять. Зачем потом красовался, снайперов дразнил. Они злопамятные, запомнят тебя, такого храброго, и будут охотиться, тем более знают, в какой норе скрываешься.

— Теперь чего же, и не дышать?!

— Я тебе сказал, а ты подумай. Ты живой нужен жене и будущему ребенку. Я хоть и младше тебя на пару лет, но ты ко мне прислушайся.

Медведев не обиделся на товарища: все правильно он говорит. Лишний риск ни к чему в любом деле, а на войне — тем более.

До ночи они томились в блиндаже, обошлось без новой атаки нацистов, и хоть это радовало. Правда, вечером сержант приказал всем, кто попал в список, проверить амуницию, оружие, из документов — только воинский билет и жетон, и быть готовыми к завтрашнему утру.

Перед рассветом в тыл блиндажа подъехала затерханная «буханка» и остановилась в кустах, где к этому времени собрались 15 бойцов из трех отделений. Без лишних вопросов они мигом набились в машину, и, тяжело проседая, она запетляла вдали от посадки, где могли быть мины, хрустя подмерзшим за ночь снегом. Ехали без фар. И всего-то минут десять-пятнадцать. Остановились около другой лесопосадки, у малозаметного прохода, занавешенного сетями и наклонным входным проемом, словно в нору. Спешились, машина сразу ушла, а они зашли то ли в помещение, то ли в ангар, в предрассветной мгле дальних контуров его видно не было. Пошли по длинному полуподземному коридору с накатом из бревен и досок, метров через триста остановились, расположились вдоль стен, где сидеть — сплошное мучение. Вскоре к ним подошел вчерашний военный в камуфляже с тяжелыми складками вокруг рта и мешками под глазами. Когда они построились по приказу лейтенанта Семибратова из второго взвода, представился:

— Кто не знает, напомню: я — командир штурмовой группы. Позывной «Спутник». Больных, астматиков нет? Клаустрофобией, то есть боязнью замкнутого пространства, никто не страдает?

— Никак нет… — ответили нестройно.

— Все добровольно прибыли?

— Так точно!

— Перед вами, бойцы, поставлена непростая задача — проникнуть по газовой трубе на несколько километров в глубокий тыл врага, занявшего нашу территорию, в район города Суджа. Труба диаметром 1420 миллиметров, то есть менее полутора метров, так что придется идти 14–15 километров пригнувшись, а где-то и на четвереньках пробираться, когда устанут ноги. К тому же в трубе имеется остаточная загазованность, хотя ее проветривали и заполняли кислородом, но все равно, по расчетам специалистов, воздуха может не хватать, особенно при большой скученности бойцов и вдали от вентиляционных отверстий, пробитых в трубе через километр-полтора. Поэтому передвигаться будете группами по пять человек с дистанцией в два метра и десять метров между группами. Не скрою, испытание вам предстоит тяжелое, рассчитанное на несколько суток. Поэтому, пока не поздно, можно отказаться от него, никто вам за это и слова не скажет. — «Спутник» замолчал, осмотрел притихших бойцов. — Вижу, что отказников нет, поэтому вам необходимо сейчас подготовиться и обновить экипировку. Вы получите индивидуальные фонарики с запасными батарейками, индивидуальные рации, перчатки, наколенники, на всякий случай респираторы, а также запасетесь водой и минимальным запасом еды. И еще: вам необходимо по возможности облегчиться, здесь имеется туалет, потому что, сами понимаете, в трубе удобства не на каждом шагу. И еще одна просьба: не пользоваться телефонами, если они у кого-то остались с собой, тем более что телефонная связь в радиусе 25 километров подавлена. Не скрою, испытание вам предстоит суровое, связанное с опасностью для жизни, тем значимее будет, не побоюсь этого слова, ваш подвиг. Во все времена российские воины отличались выносливостью, силой духа при выполнении поставленного задания. Справитесь и вы. В этом нет никаких сомнений…

От речи «Спутника», от его пожелания бойцы притихли, незаметно поглядывали друг на друга, желая угадать впечатление от его слов, но все молчали, каждый переваривая услышанное в себе. Понять их можно. И, наверное, никому и в голову не взбрело прилюдно отказаться, высказать сомнение и перед товарищами выставить себя трусом. После минутного оцепенения бойцы зашевелились, начали веселее переглядываться, желая сравнить свои чувства с чувствами товарищей. Уж какую пользу принесло это сравнение, бог весть, но, переглядываясь, они словно впрок запасались взаимной поддержкой, а будет поддержка, будет и уверенность в себе и своих силах.

Они, наверное, час суетились в подземном коридоре, расположенном рядом с имитацией окопов, занимались подгонкой фонариков на касках, заново укладывали рюкзаки. Кто-то спросил из группы сержанта Силантьева, назначенного старшим взводной группы, сколько можно взять воды, на что тот ответил:

— Сколько угодно, хоть упаковку, только как ее тащить?

— Вы-то сколько возьмете?

— Думаю, из расчета на двое суток надо запастись. То есть две полторашки. Только учтите, что будете не на прогулке в парке, а придется попотеть и изрядно. Так что, вода пригодится. К тому же пустые бутылки можно будет использовать по-иному назначению. Главное в этом походе — не обжираться и вообще забыть о еде. Пить понемногу можно, есть нельзя. Понятно, о чем речь?

Никто ему не ответил на вопрос, видать, все все поняли. Постепенно бойцы разговорились, видя, что прибыла новая группа, и не одна. Значит, не будут они в одиночестве, а собираются в единый кулак. И это прибавляло уверенности, что не одни они такие, кого привлекли к этой операции. Они раза два перебирались с места на место поближе ко входу в трубу, и чем ближе был этот вход, тем нервозней становилась обстановка. Кто-то, наоборот, начал дурачится. Наденет иной боец респиратор для проверки, а кто-то ему кислород перекроет. Подопытный начинает брыкаться, срывать с себя маску, а когда освободится, то зверски пообещает:

— То же самое проделаю с тобой в трубе! Посмотрим, как ты скакать начнешь.

Двое даже чуть не поцапались, но вовремя одумались.

— Не переживайте, мужики, — кто-то осадил их. — Не тот это случай. Мы все сейчас, как перед первым прыжком с парашютом: вроде страшно, но страх до конца неизвестен. Поэтому и прыгается легко, а вот при втором прыжке коленки дрожат при посадке в самолет и начинается настоящий мандраж. Поэтому второй прыжок и считается самым сложным, а все последующие — легче легкого.

— Откуда знаешь?

— Сам когда-то прыгал.

— Десантник? А почему тогда к пехоте прибился?

— Ныне десант — это та же пехота. Это когда-то она называлась крылатой, а ныне все изменилось. За три года СВО была хотя бы одна по-настоящему десантная операция? И не вспоминай — не было. А почему? А потому что при нынешней ПВО самолет с десантом — это первейшая цель для самой захудалой ракетки. Самолет можно даже дроном сбить, а значит легко сотню-другую бойцов погубить.

— Ладно, говоруны, наговорились, — прервал их болтовню сержант Ярик. — Вспомните слова «Спутника» и еще раз подумайте: все ли сделано так, как он говорил. По-моему, все подробно разжевал. Сейчас наша очередь, так что остаемся в трубе на связи: и визуальной, и радио. Рациями не балуемся — бережем батарейки. Все остальные вопросы — по мере их поступления.

Бойцы поднялись, выстроились, сержант пересчитал их, и они продвинулись к тому месту, от которого уже было видно разрытое пространство в земле и край толстенной, блестевшей отшлифованным металлом трубы толщиной в палец.

— Видел? — негромко спросил Земляков у Медведева, толкнув его локтем.

— Ну и что?

— А то… Вместе первыми пойдем — воздуха больше будет. За мной становись.

Медведев сперва ничего не сказал, а потом отозвался, будто вспомнив чего-то:

— Не будь кроильщиком.

— И не собираюсь, а первым все равно легче идти.

Их короткие реплики сами собой закончились, когда, перекрестившись, Земляков шагнул к черной дыре в трубе. Сергей все утро почти ни с кем не говорил, ничего не обсуждал. Он пытался успокоить мысли, но они вновь и вновь возвращали на родину, в Степной, где жили и дожидались его родные люди — жена Катя и его способный сын Григорий, любитель олимпиад по математике. Они сейчас находились далеко от него и не знали, какое испытание предстояло перенести их мужу и отцу — и завтра, и, наверное, в течение еще нескольких последующих дней… Вот он уже в начале этого испытания, сделает один только шаг и окажется в преисподней, где все по-иному, где ждет неизвестность. Единственное, что его успокаивало в этот момент, это то, что он не один, а с ним рядом будут и сержант Силантьев, и Медведев, и бойцы Громов с Карповым, включенным в группу после гибели Букреева. Он пока мало их знал, за исключением разве Медведева. Но они все вместе, и не так боязно сделать первый шаг. И Земляков его сделал, пригнувшись и ступив на пока освещенный берег трубы.

— Вперед, Земляк! — сказал, как приказал, Силантьев. — Я буду с третьей нашей группой. Обращаемся для краткости друг к другу позывными. В случае чего, всегда буду на связи.

«Вот и началось! — подумал Сергей, когда осторожно спустился вниз и почувствовал себя в другом измерении, сказал, сам себя подбадривая: — С Богом!»

 

7

 

Странное и пугающее зрелище открылось Землякову в первый момент погружения в трубу, не такую уж и узкую, но пригнуться пришлось. Другое заставило съежиться — запах газа, мазута и еще чего-то непривычного, отчего сразу защекотало в носу, словно оказался в бочке из-под керосина. Недалеко от входа горел фонарь, он на несколько метров освещал пространство трубы, но далее притаился мрак, и лишь где-то далеко впереди мелькали едва заметные блики фонарей. В свете своего фонаря Земляк сделал шаг, другой, третий — мелькнула мысль: «А что если все шаги сосчитать?!» — но он лишь усмехнулся над собой… и сделал четвертый, пятый. После десятого перестал их считать, приостановился, спросил у Медведя, заслонившего собой светившийся входной проем трубы:

— Ты как?

— Живой пока. Спроси об этом в конце дня… — не особенно желая говорить, буркнул Медведь, и Земляков понял, что теперь ничего не остается как считать и считать шаги.

Он достаточно быстро досчитал до ста, потом счет начал снова. Когда закруглился на пятой сотне коротких шагов, то приостановился, почувствовав, что вспотел, спросил у Медведева:

— Как там наши?

— Идут…

— Передохнем?

— Можно… Только на расстоянии друг от друга.

Они опустились на колени, и Громов с Карповым за ними. Следующие две группы тоже остановились перевести дух. Карпов щелкнул зажигалкой, радостно сказал:

— Горит! Кислород есть, жить можно. Вот только курить нельзя.

Подошел Силантьев, спросил у Землякова:

— Как самочувствие?

— Пока терпимо.

— Как наши?

— Идут, пыхтят, стараются дистанцию держать. Но дальше будет труднее: вход пока недалеко, да и труба только-только заполняется бойцами.

— Медведь, как у тебя самочувствие? — спросил сержант.

— Не в лесу сосновом находимся, но терпеть можно. Если так будет до конца, то выдержим. Вот только калаш мешается, а более магазин да рюкзак. А мы сейчас сделаем так: магазин отстегнем, а рюкзак на грудь переместим, а то цепляю им за трубу.

Медведев снял разгрузку, рюкзак попробовал перевесить на грудь — лямки с плеч сползают.

— Не, мужики, не получается. Пусть остается как есть. А вот магазины вам бы надо отстегнуть, а то по ногам долбят. Стрелять-то здесь так и так не в кого.

— А что, вправду долбят! — согласился Громов и сразу отстегнул магазин, затолкал его в рюкзак.

Все из группы хоть по слову, но сказали, лишь Карпов отмолчался.

— А ты, Карп, что молчишь? — спросил у него Силантьев.

— Да слов нету, одни слюни…

— Или жалеешь, что подписался под это дело?

— Жалеть не жалею, да и поздно жалеть. Не переживай, сержант, от других не отстану.

— Ну, вот и прекрасно. Все поговорили. Передохнули, напряжение сняли, сделайте по маленькому глоточку воды и можно далее двигаться.

Силантьев вернулся к другим группам, а Медведев сказал Землякову:

— Первым пойду, а то ты еле плетешься!

— Иди… — не стал противиться Сергей. — Далеко все равно не уйдешь.

Они поднялись с колен и продолжили движение.

Земляков привычно начал счет до ста, и когда закончил отсчитывать пятую сотню, спросил у Медведя:

— Может, привал?

— Погоди. Еще немного пройдем. Впереди должна быть отдушина пока на нашей земле, а то далее жди, когда еще будет.

Они было продолжили движение, но подал голос Карпов:

— Вы как хотите, а у меня привал!

— Не получится. Или все идем, или все отдыхаем. Через тебя замучаешься переступать.

— А если у меня нету сил дышать, легкие горят.

— Потерпи, — начал вразумлять того Медведь. — Могу сказать, что осталось немного до отдушины, вот там посидим возле нее и подышим. А пока через респиратор хрипи.

— Пробовал. Еще хуже было.

— Тогда терпи. Назад уже хода нет, надо ранее было думать.

Подошел Силантьев:

— Ну, что тут у вас? В чем загвоздка?

— Да так… Ничего особенного, — ответил Медведев. — Дальше идем, скоро отдушина.

— Сейчас бы закурить… — вздохнул Карпов.

— Думай, что говоришь-то, рядовой! Может, тебе еще сто пятьдесят и огурчик. Так что о табаке забудь до конца трубы. И не ной и будь мужиком.

Карпов более ничего не ответил, но чувствовалось, что он остался недоволен разговором.

«Вот развели здесь детский сад! — злился Силантьев на Карпова. — Вроде не первый месяц воюет, нормальный мужик, а теперь ему шлея под хвост попала. Ну, потерпи, милок, сам, небось, запрягал, самому и терпеть». Чтобы не продолжать пустую болтовню, Силантьев сказал, словно попросил:

— Ну, что, мужики, дальше пойдем?!

Все молча поднялись с колен, поправили рюкзаки, автоматы.

Впереди Медведев, и шел, надо сказать, так, что сразу оторвался, отчего Земляков попытался осадить его:

— Куда ты ломанулся-то? Не в гости к теще идешь!

— Раньше сядешь, раньше выйдешь! Вот поэтому и ломанулся, — не оглядываясь, высказался Медведев и зашагал так, будто за ним собаки гнались.

«Ну, беги, беги, — подумал Земляков. — Далеко не убежишь».

Плохо ли, хорошо ли, но Медведь первым из взводных групп оказался у отдушины. Он распахнул на груди куртку, дышал во всю грудь и любовался в окошко размером с блюдце; небо было серое, но оно показалось ему синим.

— Чего ты там увидел? — спросил подошедший Земляков.

— Небо, воздух… Ты только вздохни.

От счастья Земляк чуть ли не заткнул головой отдушину, но Медведев потеснил его:

— Не борзей!

— Хоть два глотка сделал настоящих.

Все собрались у отдушины, и никто более не разговаривал, успев понять и оценить цену чистого воздуха, не тратя силы на болтовню. Кто знал, а кто-то лишь догадывался, что далее комфортнее не будет, если уже сейчас чувствовалась нехватка кислорода, и все труднее становилось дышать, но никто об этом не говорил, не жаловался, если не считать недавнее ворчание Карпова. Теперь он молчал, и этим немного успокоил других, а главное — Силантьева, которому совершенно не нужны разборки среди бойцов.

Минут пять они дышали более или менее свежим воздухом, и Силантьев расшевелил их:

— Подъем, мужики! Всю жизнь на коленях не простоите. Надо вперед идти, да и другим дать возможность подышать, — сказал он, заметив теснившуюся группу.

И опять Земляков считает шаги — сотня за сотней. Потому что договорились делать короткий привал через пятьсот коротких шагов. А что: очень удобно. Посчитал до пятисот — привал. Еще пятьсот, опять привал. Попалась отдушина — задержались, подышали.

Вот только у второй отдушины, у которой они остановились, стараясь не шуметь, потому что она была уже на территории, занятой врагом, они не на корточках мостились, не желая испачкаться, а сидели, прислонившись спиной к трубе и вытянув задеревеневшие ноги. И желание болтать почему-то пропало, словно они давно обо всем переговорили, и даже Карпов не произнес ни единого капризного слова. «Вот как жизнь быстро учит, — подумал Силантьев, взглянув на сидевшего с закрытыми глазами недавнего ворчуна, которого не пришлось учить уму-разуму и что-то доказывать. — Сама обстановка обтесала».

После второй отдушины начало капать с потолка — ощущение не из приятных, когда за шиворот бьют ледяные капли конденсата от дыхания. Подняли капюшоны. От одной беды спаслись, зато появилась другая: ноги с непривычки почти не сгибались, а если и сгибались, то подламывались. Поэтому приходилось ниже гнуться, ступать чуть ли не на прямых ногах, поднимая пятую точку к потолку. И пить стали чаще, что обеспокоило Силантьева.

— Мужики, — повторял он раз за разом, — только полглоточка на остановках. Иначе нам действительно труба. Воды нет, а где она припасена, до того места сперва дойти надо, и вся она расписана, законтрактована, так сказать. Так что терпите и вообще не думайте о ней. А то, чем больше думаете, тем больше пить хочется. Пить не будете, и потеть не с чего; потеть не будете, пить не захочется. Все взаимосвязано в природе.

Его слушали, но никто не отзывался, и тем неожиданнее было услышать голос молчуна Громова, запевшего:

Не жалею, не зову, не плачу,

Все пройдет, как с белых яблонь дым.

Увяданья золотом охваченный,

Я не буду больше молодым.

Услышав есенинские строки в его исполнении, Силантьев, хорошо знавший Громова, не согласился:

— Будешь, Володя, будешь. Ты и сейчас не старый. Вот закончится война и найдешь ты себе зазнобу, и влюбишься в нее без памяти, и родит она тебе кучу детишек, и будешь ты самым счастливым человеком на Земле. Так и знай. Истинно тебе говорю!

Силантьев помнил историю Громова, из-за которой он и подписал контракт с Министерством обороны: демобилизовался со срочной, а его девушка вышла замуж, и не мог он спокойно смотреть на молодоженов, потому что жили они на одной улице, в одном с ним поселке. И вот теперь, негромко продекламировав стихи, он, наверное, имел себя в виду, но неожиданно также негромко сказал:

— Ну что, братья, путь на Суджу открыт. Надо идти, пока молодые.

И все стали подниматься, словно по приказу командира.

 

8

 

Строчка из есенинского стихотворения не давала покоя Землякову: сверлила и сверлила мозг. Не такой уж знаток поэзии, но даже он сейчас услышал в этих строках невыносимую грусть, столько в ней слышалось печали и грусти, будто не прощание с молодостью поэт имел в виду, а близкую встречу с неминуемой кончиной… А в их теперешнем положении думать об этом категорически нельзя. Есенина понять было можно — в трудной ситуации находился, когда над ним сгустились тучи непонимания от враждебных сил, окружавших его в ту пору жизни, но это сейчас никак не относилось к ним. У них другая задача, поэтому и мысли должны быть другими, только такими, какие есть: пройти свой нынешний путь и, преодолев любые трудности, выполнить поставленную задачу. И неважно, какой она будет.

Он шел шаг за шагом и твердил про себя строчку: «Я не буду больше молодым… Я не буду больше молодым…» — и жалел, что услышал, что вспомнил, но вспомнил в неподходящий момент, когда нужно что-то иное услышать, о чем-то другим думать. Но, как бы ни было, а Громов заинтересовал своей необычностью. То молчал человек, а то открылся и душу с места сдвинул. Поэтому на очередной остановке он спросил у него:

— Володь, ты кто по профессии или образованию?

— Колледж культуры окончил. Клубный работник. Сразу после колледжа в армию призвали. Отслужив, вернулся в поселок, думал буду работать вместе с Наташей в районном Доме культуры, а она уже там работала, но с мужем, баянистом-переселенцем. Я посмотрел-посмотрел на такое дело и решил не мешать им. Подписал контракт, отправился на СВО.

— Хотя бы поговорил, попытался выяснить что-то у неверной Наташки?

— А зачем? Что мне нужно было делать — на колени перед ней упасть? Как говорится, насильно мил не будешь.

— Но ведь из души-то не вычеркнешь просто так, если любишь.

— Уже вычеркнул. Значит, не любил…

— Вряд ли, если продолжаешь думать о ней, стихи грустные к языку прилипают.

— Это по привычке.

— А привычками мы и живем, голова садовая.

Они прервали разговор, сидели молча и старались глубже дышать, понимая, что разговор перебивает дыхание, мешает ему. «Но мыслям-то чувства не мешают, — думал Земляков. — Даже наоборот, очень помогают забыть о своем состоянии, о рези в горле, о появившейся боли в легких. Обычно вдох и выдох не замечаешь, так же, как и работу сердца, а те, кто страдает, например, как страдала мама аритмией, постоянно чувствуют его». Земляков вспомнил Нину Степановну, как она, бедняжка, страдала от нее, укоротившей ее жизнь. В 65 лет не стало, уж три года прошло, а кажется, только вчера это было. Он хотя вспомнил маму, но подумал, что почему-то лишь печальные мысли и воспоминания приходят на ум. Отчего это? От их теперешней экстремальной ситуации или от ничем не занятой головы, когда мысли в нее легко заходят и так же, бывает, легко выскакивают.

Он постарался более ни о чем не думать, но неожиданно новая мысль всколыхнула, когда вспомнил о себе, о том, как попал на фронт. Выслушав Громова, он сравнил его историю со своей, пусть и несравнимой по фактам, но в общих чертах-то они схожи по мотивам, не очень-то привлекательным. Получалось, что у всех свои беды, как у него самого в виде долгов перед банком, которые для участников операции могут быть отсрочены, но которые когда-никогда, а оплатить придется, как у того же Громова, отправившегося воевать из-за несчастной любви, или как у сержанта Силантьева, которым управляет и дует в уши жена, как понял Земляков. Только у Медведева иной мотив — месть за погибшего сына. Он пока не знал, что толкнуло на фронт Виктора Карпова, но, сдается, что и у него какие-то вынужденные обстоятельства. «Вот и получается, — озаботился Земляков, — что большинство нас здесь собралось не по доброй воле, какой-то крайний случай заставил это сделать. Но почему тогда это большинство, если можно так сказать, подневольных, нисколько не тяготится этим обстоятельством: не хитрят, не юлят. Спросили у них, кто готов идти на спецоперацию — все согласились. Другой вопрос, что отобрали не всех, а так-то проявили душевный порыв, не заставили себя упрашивать, соглашаясь, например, за дополнительное вознаграждение. Нет, никто и не подумал об этом. Или у русского, а шире — российского народа, так устроено сознание, что все беды и невзгоды, томящие в обычной жизни, в грозное время заставляют сплачиваться, не отсиживаться за спинами, когда человек забывает о самом себе, бьется за общее дело…» Мысли, мысли — они, как и эта труба, нескончаемы. И сколько ни пытайся избавиться от них, они становятся лишь прилипчивее.

После четвертой, кажется, остановки вдруг взбунтовался Карпов, когда уселись вдалеке от отдушины. Увидев подошедшего Силантьева, он слезно и тихо попросил, не желая шуметь у отдушины:

— Товарищ сержант, разрешите закурить? Только две затяжки. Ребята не против!

— Он спрашивал у вас? — поинтересовался Силантьев.

Все промолчали.

— Ну вот видишь. Хотя молчание — знак согласия, но врать все равно нехорошо.

— Пусть закурит, — неожиданно сказал Медведев. — А то он весь мозг проест.

— Две затяжки… Не более… — нехотя согласился Силантьев.

Карпов сразу засуетился, достал сигареты, зажигалку, но щелкнул раз и другой, а она не загорается.

— Отставить! И не пытайся более! — прорычал сержант. — Кислорода совсем не осталось, а он пытается последний сжечь.

Карпов вздохнул, сломал сигаретку, убрал зажигалку. Он не сказал более ни слова, но выдал свое состояние заблестевшими от слез глазами, особенно заметных в свете фонаря.

— Терпи, Витя! — понимающе сказал ему Медведев. — Не один ты здесь такой.

Когда обстановка более или менее успокоилась, Земляков негромко спросил у Михаила:

— Себя имел в виду, сказав: «Не один ты здесь такой»?

— И себя, и других. Я сразу понял, что к чему, и избавился от сигарет. Нас, наверное, здесь полтысячи, и представь, что будет, если все засмолят?!

— Хватит болтать! Дождетесь, что укры вычислят и уничтожат. Для этого и делать-то особенно ничего не надо: канистру бензина вылить в отдушину и поджечь. Море шашлыков будет! — чуть ли не прорычал Силантьев.

На знобкое предостережение сержанта никто не отозвался, мало-помалу поднялись, уступая место следующей группе. Земляков по-прежнему считал шаги, но только теперь он останавливался на счете «триста», которого и без того хватало, чтобы распалить дыхание; чем дальше они погружались в трубу, тем чаще дышалось и сильнее колотилось сердце, и Сергей, вспомнив свою мать-сердечницу, достал таблетки корвалола, которые им раздавал санинструктор на входе; кто-то не брал, а он взял. И не прогадал. Принял одну, запив ее малюсеньким глоточком воды, и вроде полегчало. Или это от самомнения и самоуспокоения? Наверное, от всего вместе, потому что одного без другого не бывает.

Единственное, что пока радовало, так это то, что потеть почти перестали, напотевшись в первый час-полтора. Теперь футболка лишь холодила и постепенно высыхала на теле. Теперь и тело казалось легким, и живот подтянутым, лишь ноги с каждым часом деревенели все больше. Чтобы сменить положение, время от времени ползли на коленях, а это еще то испытание — ползти груженым по ледяной железяке. Кто полегче, у того и колени покрепче, а кто погрузней — не выдерживали, поднимались бойцы и потихоньку шли шаг за шагом. Они все, наверное, не отставая от Землякова, считали шаги, и этим успокаивали себя, занимали голову пустым счетом, прогоняя унылые мысли.

На следующей остановке сделали большой привал.

— Полчаса на все про все! — пронеслось по трубе.

Привал так привал. Можно посидеть, подложив что-то под себя, вытянуть ноги и забыться. И ни о чем не говорить. Молчать и молчать, словно и нет никого вокруг.

Труба длиннющая, и в ней постоянно у кого-то что-то случалось. Кого кашель мучил, кто в рвотных спазмах корчился. То вдруг из глубины трубы раздавались непонятные крики, которые, впрочем, быстро пропадали, словно тот, кто кричал о чем-то, вдруг перестал получать доступ к воздуху, будто захлебывался. И чувствовалось, что живая масса людей пульсирует в трубе, и со стороны входа вдогонку притекала влажная и удушливая волна воздуха, какая бывает от скопления множества людских тел в замкнутом пространстве. И эта мутная волна разбавляла относительно чистый воздух впереди идущих, смешивалась с ней, оседала конденсатом, хрустально блестевшим на трубе в свете фонариков. На какое-то время их дружно отключили, экономя энергию, до конца не зная, сколько времени еще придется провести в трубе. И когда трубу заполнила непроглядная мгла, то от нее стало не по себе. Это то ощущение, когда вытягиваешь руку и не видишь ее, не видишь себя, товарищей, саму трубу, и уже кажется, что летишь в неосязаемом пространстве, и полет твой неуправляем и непредсказуем, потому что сам ты — бестелесное существо.

Состояние не из приятных, и одно лишь спасение от него: движение и движение. И они вновь недружно поднимались, отстраняясь друг от друга на два-три метра, начинали новое движение, и кто-то обязательно вел счет пройденным шагам. И это сделалось для них навязчивой идеей. Они не могли вспомнить общего счета, да им теперь это было и неважно. Шаг сделал — на шаг ближе к цели. Сделал второй — еще ближе.

Остановки они теперь делали все чаще — по подсчетам Землякова, через двести шагов, отдыхали дольше и труднее вставали с закругленного пола трубы, если так можно выразиться, отталкиваясь рукой от кривой стенки, устанавливали себя в правильное и необходимое положение и, буравя взглядом пол перед собой, двигались далее. Есть ли окончание у их пути? Конечно, есть, где-то же он должен быть. И пока толком они ничего не знали и не предполагали, что их ждет впереди, после того как они преодолеют эту чертову трубу. Труба находилась всего в двух-трех метрах от поверхности, но им казалось, что они погружаются по ней все ниже… в преисподнюю, в царство Харона, откуда нет возврата. В это трудно и невозможно поверить, но иногда мнилось, что это так и будет, а все слова — это всего лишь отговорки, о которых забудут в решающий и грозный момент.

Медведев все-таки попытался спросить у сержанта, что их ждет в конце пути, но тот отмахнулся:

— Мне пока никто не докладывал. Не переживай, доберемся до места — без приказа не останемся!

И более Михаилу спрашивать ни о чем не хотелось, хотя можно предположить, что приказ у них будет привычный: «Наступать, атаковать, уничтожать противника!»

Они продолжали двигаться скорее по инерции, лишь по часам зная, что день давно перевалил за полдень, близится вечер, им казалось, что они должны быть на месте, а они не прошли и половину пути, как сказал, появившийся в очередной раз «Спутник». И сказал не для того, чтобы напугать, а для уверенности, чтобы каждый боец знал, что его ждет впереди. Он не первый раз так появлялся. Первым зайдя в трубу, он держал под контролем весь свой штурмовой отряд, состоявший из трех групп. Чуть ли не у каждого бойца спросил о самочувствии и, похлопав по плечу, пробирался далее, а чтобы особенно не мешать и не надоедать в движении, делал остановку с какой-нибудь из пятерок и вроде ни о чем особенном не говорил и ни к чему не призывал, но уже своим присутствием взбадривал бойцов, наполнял их уверенностью. Правда, при нем особенно не распространялись: то ли стесняясь, то ли уже не осталось сил на разговоры. Более отвечали на его вопросы. А вопросы так себе, почти ни о чем, но даже простой разговор короткими репликами помогал отвлечься, а как отвлечешься, то и настроение улучшалось, и ноги не так гудели, и жизнь не успевала поворачиваться к тебе кривым боком.

 

9

 

Когда уж казалось, что и сил не осталось, а ноги не шли и скручивались от судорог, прозвучала команда, пронесшаяся по цепи: «Ночлег!» Примостились там, где шли, но тем группам, которым выпало оказаться рядом с отдушинами, пришлось переместиться на 50–70 метров дальше по ходу, либо замедлиться, чтобы исключить любую возможность выдачи своего подземного присутствия случайным вскриком во сне, либо непроизвольным громким разговором, или кашлем, громом отдававшимся в трубе. Они давно продвигались по территории, занятой противником, а как-то при очередной остановке слышали у отдушин украинскую и польскую речь, после чего не останавливались рядом с отдушинами, пытаясь исключить любую возможность демаскировки, а если такое, не дай Бог случилось, то вся операция оказалась бы перед реальной угрозой провала, а чем это грозило, понимали даже те, кто никогда ни над чем особенно не задумывался. Их бы просто уничтожили, не дав возможности выбраться на поверхность, а уж каким способом? У извергов их много, специально выбрали бы самый зверский и мучительный. Поэтому и молчали бойцы, а говорили вполголоса короткими фразами. Те же, кого донимал кашель, кашляли, прикрываясь обшлагом куртки, даже не останавливаясь около отдушин, хотя было истовое желание разок-другой хватануть свежего воздуха. В группе Силантьева кашлял лишь Карпов, к этому часу прилюдно поклявшийся, что бросил курить, а если останется живым после этого похода, то никогда в будущем не возьмет в рот эту заразу. Зато Силантьев возразил:

— Что значит «если останется живым»?! Ты хотя бы думал, Карпов, прежде чем говорить.

— Все понял, товарищ сержант.

Разговора не получилось. Все занялись своими делами. А дело у всех одно: сделать глоточек воды, а главное, лечь и вытянуться поудобнее на дне трубы. Они ложились, вытягивались, но долго так не могли нежиться — начинал донимать леденящий холод, и они были вынуждены усаживаться на сидушках вплотную, чтобы сохранить тепло, хотя и в таком положении старались вытянуть натруженные ноги. Плохо ли, хорошо ли, но все умостились, притихли и первое время спали как дети с открытыми ртами. Кому-то, видимо, снились сны. Первым что-то забормотал во сне Земляков. Он, сладко причмокнув, обнял Медведева, и снилось ему, видно, что он нежно обнял жену Катю… Сонный Медведев что-то промычал, затем громко застонал, вытягивая ногу.

— Что с тобой? — негромко спросил Земляков.

— Нога застыла… сводит — того гляди, жилы полопаются.

— Погоди, — шепнул Земляков, вспомнив, как футболисты во время матча снимают судорогу. — Ложись на спину.

Медведев послушно кое-как умостился, а подползший Земляков выпрямился, насколько можно было и, приподняв ногу Михаила, удерживал пятку, а другой рукой давил на стопу: раз, второй, третий.

— Погоди, без фанатизма давай, — зашевелился Медведев, — а то ласту отломишь. Вроде полегче стало.

— Встань, походи немного, разомнись, — предложил Земляков.

Тот осторожно приподнялся, сделал два-три шага туда-сюда, радостно выдохнул:

— Ты как доктор Айболит! Где этому научился-то?

— Жизнь научила. Ложись, еще разок потяну мышцы для закрепления успеха.

На этот раз Медведев почти без проблем лег на спину, приподнял ногу. Земляков знающе поработал с его ступней, спросил:

— Лучше?

— Нормально. Все вроде прошло. Спасибо тебе!

— Обращайтесь, — улыбнувшись, посоветовал Земляков и был рад, что сумел помочь товарищу.

Он было устроился спать, но вдруг Карпов — в этот раз уж точно он — надсадно закашлялся.

— Хлебни водички, — посоветовал Земляков, — и постарайся глубже дышать.

— Пробую, ни хрена не получается, глотку как при ангине дерет.

— Никто драть не будет, если сам перестанешь языком ворочать. Постарайся дышать аккуратно и глубоко.

Карпов сделал глоток, убрал бутылку, продышался и, действительно, перестал кашлять, а Земляков, убедившись, что товарищу полегчало, вновь устроился спать. Подумал, чувствуя, как слипаются глаза: «Здесь поневоле доктором станешь!»

Он почти проспал до того часа, правда, с перерывами, когда вдалеке раздался негромкий голос Силантьева:

— Просыпаемся, бойцы! Нас ждут великие дела!

Вскоре появился невысокий коренастый «Спутник», которого непросто теперь можно было узнать из-за потемневшего от копоти лица.

— Выспались? — спросил он у Землякова. — Как спалось?

— Отлично!

— Вот и прекрасно… Выпейте по глотку водички, и далее будем выдвигаемся. Вчера более половины пути прошли, осталась меньшая часть. Вода имеется?

— Почти вся…

— Терпите. В конце пути обещают по бутылке на брата.

Он пошел по трубе навстречу движению: кого-то обходил, кому-то помогал подняться на ноги, у кого-то останавливался, говорил о чем-то, приободряя, и чувствовалось в его движениях, манере разговора желание сплотить бойцов, создать доброе настроение, а будет настроение, то и надежда на счастливый исход будет подогревать в трудную минуту. Поэтому и говорил с ними мягким голосом, хотя и простуженным, и доверительные слова в этот момент оказывались очень кстати. Действовали они гораздо надежнее, чем если бы он отдавал резкие команды, особенно в эти минуты. Их уже ой как много минуло, если считать с той самой, когда они погрузились в это подземное, не особенно гостеприимное царство.

Теперь начинался второй день их бесподобного путешествия, и никто не знал, каким оно выдастся, чем отзовется в сердцах и душах, и как оно подействует на них. Что лучше не станет, это очевидно, по крайней мере до того часа, пока они не выберутся на поверхность, где, даже не верилось, хватанут полные легкие весеннего воздуха. И станет он для них самым вкусным и бесподобным подарком. И будут они дышать им, орать, захлебываясь от счастья, и будет им казаться, что легкие вот-вот разорвутся. Сергей вспомнил, как бросал курить, когда родился Гришка, какое он ощущение испытал после нескольких лет жизни в никотиновом дыму. Тогда казалось, что легкие не выдержат, лопнут, когда он вдыхал во всю грудь, но и этого оказалось мало, хотелось дышать еще глубже. Что-то похожее будет и с ними, когда они выберутся из подземелья, только в тысячу раз комфортнее. И когда Земляков представлял этот момент, то старался не очаровываться мимолетными грезами, зная, что только тогда он достигнет желаемого, когда придет пора тому часу, такому долгожданному. Пока же, как ни старайся, как ни терзайся, раньше определенного момента ничего не получится. А сейчас… А сейчас волю в кулак, «глаза в кучку», чтобы не споткнуться, не упасть, потому что ой как тяжело падать в металлической трубе, а то он вчера упал и едва колено не расшиб, хорошо наколенник помог спастись от травмы. А что значит стать хромым в этом месте? Это беда. Никто, конечно, не бросит, но каково быть обузой для других, когда самих себя-то нести тягостно.

Во всех мысленных наслоениях Сергею вспоминались слова «Спутника» о том, что большая половина пути вчера была пройдена. А что это значит? Что сегодня вечером или крайний срок — утром они должны узнать дальнейшие планы командования, которые понемногу проясняются, хотя ничего конкретного им никто не говорил. Ведь и без того понятно, что не просто так они выдвигаются куда-то по трубе. Труба куда ведет? Если учесть, что труба тянется в юго-западном направлении со стороны села Большого Солдатского в сторону Суджи, занятого врагами, то тогда понятно расстояние, какое им необходимо пройти. Получается, что сегодня к вечеру они должны достигнуть окрестностей этого города и, как ангелы-хранители и защитники, должны воспарить над ним, выбив нацистов и защитив оставшихся жителей. Если так рассуждать, то все сходится, и теперь особо и голову нечего ломать, а надо делать то, что должно, а там… А там прозвучит от «Спутника» команда, ибо он отвечает за вверенных бойцов, за их жизни и судьбу. Главное, чтобы переживания оказались грамотными.

Когда разломались, разогрели негнущиеся спины, размяли ноги, Земляков спросил у Медведева:

— Ну что, дорогой товарищ Миша, готов в путь-дорогу?

— Готов-готов… Дорогу осилит идущий — говорит мой внутренний голос.

«Терпи, Михаил, и это тебе зачтется!» — успокаивал и подбадривал он себя, вспоминая жену.

 

10

 

Сказать, что у Валентины Медведевой время в отсутствие мужа тянулось бесконечно долго, — это ничего не сказать. Оно мучительно тянулось. Постоянные мысли о погибшем сыне, а теперь — о воюющем муже не давали покоя. Она по-настоящему ничего и не знала о нем. Знала лишь, что он на Курском направлении, а где конкретно, чем занимается — для нее это было не особенно понятно. Она никогда ранее не интересовалась военной темой, конечно же, знала, как библиотекарь поселковой библиотеки, основные книги про войну, могла кратко изложить их содержание и посоветовать читателям, особенно дачникам, приезжавшим на лето в поселок и окрестные села, произведение того или иного автора. Свои-то постоянные читатели, хотя их и немного, не хуже ее самой знают о наличии той или иной книги. Даже временами пытаются проявлять инициативу и влиять на список поступлений, а их почти нет в последние годы. Пришлют одну-две книжки в квартал непонятных современных авторов, которыми редко кто интересуются, а в основном читают классику, книги советского периода, которых с каждым годом становится все меньше, потому что многие списываются из-за ветхости. Зато регулярно и на обязательной основе присылают книжки-брошюры чиновников из области. Тут и материалы по животноводству, лесному хозяйству, книжки-квесты, то есть книжки-игры, если перевести на родной язык. Из детских книг тоже чаще всего спрашивают классику. Поэтому, бывая иногда в области, она покупала на свои средства детские классические книжки, оформляя их поступление как дарственные, чем радовала местных понятливых родителей, впрочем, не особенно задумывавшихся над тем, каким образом эти книги появились в их библиотеке.

Без Михаила она перебивалась одна, хотя неподалеку жили родители, и к ним она наведывалась по выходным. Иногда ночевала там. Помнится, первое время после свадьбы и жили с Михаилом у них. Но недолго муж мирился со статусом примака из дальней мещерской деревни. В лесхозе, где работал, ему помогли со строевым лесом, сам он, скопив денег, нанял плотников, и те срубили пятистенок. К тому времени, когда родился Димка, у них уж был собственный дом, который сперва выглядел большим и пустынным из-за почти полного отсутствия мебели. На первых порах имелись лишь диван-кровать, старый холодильник, кроватка сына, стол с табуретками и немного посуды, зато сразу поставили котел ОАГВ для газового отопления. Прошел еще год и другой, Димка подрос, начал ходить и даже бегать, и у него появилась отдельная кроватка. Мало-помалу с помощью родителей и старшего брата, жившего в Москве и хорошо зарабатывавшего, они обставили дом мебелью, холодильник заменили, телевизор купили, потом и второй, компьютер с прибамбасами приобрели, сами приоделись. К тому времени, когда Дима заканчивал школу, многое даже поменяли.

И вот теперь сына нет, и муж неизвестно где. И как-то это все быстро произошло, за полгода всего ее жизнь перевернулась. Разве могла она предположить еще недавно, когда сын демобилизовался из армии, что вскоре потеряет его, что пройдет совсем малое время и муж отправится в «командировку», как он называл СВО. Уж ему-то чего не сиделось дома? Понятно, что тяжело пережить потерю сына, не знаешь, что далее делать после такой катастрофы, но ведь не они первые, не они, надо думать, и последние. Ведь это всегда было, во все времена войны приносили потери и горе людям. Но ведь как-то жили с Божией помощью, находили в себе силы победить кручину. Ведь и сейчас жизнь продолжалась — и у них с Михаилом продолжается, уже четыре месяца они знают, что у них есть продолжение Димы. Оно пока маленькое, это продолжение, но иногда уже заявляет о себе. И она знает, недавно узнала в консультации, что этот маленький — новый Димка. Она очень хотела мальчика, и вот он в ней живет, а его отец пока ничего не знает об этом. Ведь наверняка обрадуется сыну. Они еще договорились до отправки Михаила на фронт, что у них будет второй Димка. Ну а если девочка — тут уж ничего не поделаешь. И дочке рады будут. И теперь осталось всего ничего: дождаться рождения сынка и возвращения с фронта Михаила. Ведь это вполне реально, если все чаще по телевизору говорят о перемирии и скором завершении войны. Надо лишь дотерпеть до этого счастливого момента.

Валентина посетила церковь в ближайшую субботу. Поставила свечу за здравие Михаила, приложилась к иконе Божией Матери, исповедалась. А когда ее сердце прониклось службой, затрепетало от соучастия, — причастилась. Возвращалась из храма с легкостью и радостью на душе. В этот же выходной она не пошла к родителям, решив, что негоже оставлять дом без присмотра, сиротой. Пусть Михаил знает, что в его доме по вечерам горит свет, ему всегда есть куда вернуться. Это его дом. Валентина лишь каждый вечер, как сгущались сумерки, обходила комнаты, крестила темные углы, прогоняя черные силы, и молилась на ночь, читала «Отче наш» — это приносило облегчение, душа расслаблялась как за невидимой защитой. Очень скоро она привыкла к тому распорядку, приносившему покой, и не представляла, как могла ранее жить без него. Если сперва не находила себе места после отъезда мужа на фронт, страшилась спать в пустом доме, то теперь спокойно относилась к своему временному одиночеству, хотя и не считала себя полностью одинокой, помня, кто живет в ней под сердцем. А с начала марта она начала готовить ящики для рассады. При доме у них был огородик, теплица, и к Пасхе обычно появлялись свои редиска, зеленый лук. Позже там кустилась рассада помидоров, огурцы наливались пупырышками. В общем, обычные домашние хлопоты в провинции, которые не позволяли скучать от безделья, а когда время чем-то занято, то и бежит оно незаметно, и на душе спокойнее.

Только как-то раз испугало вечернее происшествие, заставившее переживать, даже переполошиться, когда чья-то собака застряла в штакетнике палисадника. Вот как она попала туда, чем уж так заинтересовал ее палисадник? Думала, побесится-побесится собачка, сорвется и убежит. Но время шло, а она никак не могла освободиться. Принялась выть, то ли от безысходности своей, то ли звала хозяина. И от этого воя Валентине стало не по себе, потому что так собаки воют к покойнику. «Господи, что же это такое? За что такое наказание?! — думала она, связав этот вой с событиями на Курской земле, где сейчас находился Михаил. — Господи, помоги ему, отведи беду великую!» — помолилась она и невольно связала тамошние события с воющей собакой под окном и не знала, что делать. Позвонить родителям, так ведь не хотелось тревожить отца, самой попытаться что-то делать — мысль мелькнула и пропала: не хотелось рисковать. Решила к соседям сходить, пока они не легли спать. Только собралась — собака выть перестала, но все равно пошла, решив: «Сейчас не воет, через минуту опять будет заливаться на всю улицу».

Постучала в окно соседям. Увидев выглянувшего на крыльцо хозяина, сказала:

— Виктор Васильевич, не знаю, что делать. Собака чья-то приблудная запуталась в палисаднике — всю душу истерзала. Помогите избавиться от нее.

— А чего ты с ней сделаешь? Сорвется — покусает. Это, скорее всего, никулинская собака сорвалась, она у него часто срывается. Хозяин зальет в глотку, день-два не покормит — она в бега. Наверное, и в этот раз та же история. И не подойдешь к ней — зла до невозможности. Ладно, ты ступай домой, а я схожу к хозяину, попрошу, чтобы убрал это безобразие.

Валентина ушла к себе и долго стояла у окна, наверное, полчаса дожидалась, пока появился тот самый разухабистый Никулин. Он прикрикнул на кобеля, тот сразу присмирел и поджал хвост, а хозяин повел его на цепи домой. Валентина вроде бы успокоилась, легла спать, а мысли так и бегут чередой из-за этой собаки. Она уже застревала у них полгода назад именно тогда, когда перестал выходить на связь сын. И так же выла среди ночи, пока Михаил не поддел на рассвете колом цепь и кобель не унесся в открытую калитку. Теперь она связала эти два происшествия, и сравнение растревожило сердце. «Ну где ты, Миша? Отзовись, успокой меня грешную, нет у меня никаких сил терзаться. И когда это закончится — одному Богу известно. Отзовись. Мне и нужно-то услышать от тебя несколько слов, что жив-здоров и ждешь встречи». Михаил, конечно, не мог ее услышать, но она надеялась, что ее слова каким-то невероятным образом дойдут до него, он отзовется, а пока она будет терпеливо ждать его родной голос.

Если бы все так было просто и понятно, и нашелся бы какой-нибудь мудрый человек, чтобы объяснил, рассказал что-то о Михаиле, хотя бы на расстоянии соединил бы их. Но где такого найти, мудрого и всезнающего волшебника, да и есть ли такие?

И все-таки она могла убедить себя, что вера в приметы — это плохая привычка, неправильная. Нельзя поддаваться влиянию какого-то внезапного случая, никак и ничем не связанного с ней и ее семьей, чтобы копировать, примерять на себе. Мало ли где что случается, так что же теперь, из-за всякого неправильного чиха панику устраивать?! Нет, это никуда не годится, нельзя поддаваться не только чужому нашептыванию, но даже и собственным приметам, какими бы они ни казались беспроигрышными, даже извлеченные из своего опыта. Ведь и свой опыт бывает обманчив.

Рассуждая так, она мало-помалу успокоила себя, перестала обращать внимания на бесовские приметы, и тем самым утешила себя, зная, что пока она ждет Михаила, то будет вместе с ним. Поэтому, когда однажды позвонила мама и спросила о Михаиле, Валентина ответила спокойно и уверенно:

— Он недавно звонил, спешил. Сказал лишь, что с Божией помощью у него все хорошо. Так что, мам, не переживайте с папой.

 

11

 

Они немного поговорили лишь на первой остановке второго дня, когда Медведь улегся на дне трубы и сказал Землякову:

— Новость есть!

— Говори.

— Сын у меня вскоре будет. Второй Димка!

— Откуда известно?

— Жена сообщила.

Земляк хмыкнул:

— Еще что скажешь? Или глюки начинаются?

— Глюки не глюки, а видел ее, как тебя сейчас вижу. Во сне, конечно. Сказала, что врач определил пол ребенка. Все на мальчика указывает. Значит, так и будет!

— Ну, поздравляю!

— Сейчас-то чего поздравлять. Вот когда родится, а мы с тобой отвоюем, то приедешь из своих диких степей, и окрестим сынульку, и станешь ты крестным отцом ему, и породнимся мы на веки вечные.

— Ладно, Миша, поднимайся — дорога зовет!

Тот покряхтел по-медвежьи, приподнялся, ткнулся рюкзаком в трубу, вздохнул:

— Жалко выпрямиться нельзя, а то давно дошли бы.

На следующей остановке Медведь достал из аптечки марлевый тампон и, промокая им тяжелые капли, выжимал тампон себе в рот. Напиться таким способом не напьешься, но хотя бы горло от сухости на время драть перестает. Смотрел на товарища Земляков, смотрел и достал из кармана рюкзака пластиковую полторашку с остатками воды, отдал:

— На, сделай полглотка! Сделаешь больше — задушу!

— Что так строго?!

— Нормально. За это спасибо скажи.

Взял Медведев бутылку, посмотрел на свет фонаря, а в ней почти и пить-то нечего.

— Ну, такой водой только душу дразнить.

— А ты не дразни, а глотни, пока я добрый. Зато без мазута.

— Ну, если позволяешь, придется отведать.

Аккуратно, чтобы и капли не пролить, Медведь приложился к горлышку и, сделал, как и приказывал Земляков, полглотка, сказал:

— Хорошо быть мелким в нашем случае. Мелкие букашки, похоже, вовсе не пьют. Или росой обходятся, а на зиму в спячку уходят. Хорошо им… А ты — молодец. Вторую бутылку заканчиваешь. И куда в тебя столько влезает.

— Куда и у всех. Зато теперь меньше тяжести нести.

— Да нет уж… Я бы только такую тяжесть и таскал с собой. Вот что делать будем, когда вода совсем закончится.

— Ты нашел способ. Труба большая — конденсата на всех хватит.

— Это что же получается: мы свое дыханье пьем? Круговорот воды в природе?

— Ладно, лесоруб-лесовод, поднимайся — все зашевелились.

Медведев поднялся, посмотрел вглубь трубы, а оттуда влажный воздух волной. Воздух холодный, химический, озноб от него. Благо, что потеть почти перестали. И еще чувствовалось, что труба живая — она гудела, казалось, дрожала от собственного гула, исходившего из ее глубины. Подумал: «Это сколько же там душ собралось, это сколько людей страдания принимают? А спроси каждого, никто не скажет, что страдает. Да — устал, да — пить хочет, да — спать охота, но никто не признается, что жалеет, что подписался на этот поход. И кто бы ни спросил такого в этот момент, мол, как чувствуешь себя, дружок, ответит через силу, но бодро: «Отлично чувствую, всем на зависть!» И ни в чем не упрекнешь его, ничего не скажешь обидного, а только удивишься и подумаешь: «А ведь он прав, негоже показывать слабость и проявлять слабину, если они есть».

Очередная стоянка не располагала к разговорам. Лежали, молчали и, похоже, ни о чем не думали. Зато на следующей началась суета, когда Карпов упал на дно трубы и захрипел:

— Все, не могу, подыхаю!

— Респиратор надень — поможет! — подсказал Володя Громов, шедший с Карповым в паре.

— С ним еще хуже — воздух задерживает. И весь уже мазутом пропитался с обеих сторон.

— Не кричи так — укров переполошишь.

— Сколько еще идти? Почему никто не скажет?

— До конца трубы! — подсказал подошедший сержант. — Как она закончится, так и баста! Лагерем встаем.

— Никогда она не закончится!

— Ладно, не кричи и не хнычь — здесь не детский сад. Будь мужиком. Метров через двести должна быть отдушина. Около нее посидишь, в себя придешь. Вот тебе баллончик от астмы — подыши пока. И не вздумай около нее хай поднимать!

— Договорились.

Карпов действительно угомонился, лежал без движения и, присосавшись к баллончику, пытался дышать во всю грудь, насколько позволял бронежилет. Вскоре, пробравшись меж бойцов, появился командир штурмовой группы.

— Кто кричал? — спросил он.

«Спутник» помог Карпову подняться, поддержал его, когда тот переступил с ноги на ногу, сказал подвернувшемуся Сергею:

— Земляков, помоги в случае чего товарищу.

— Есть, товарищ командир!

— Пошли, дорогие. Пошли. Осталось немного.

«Спутник», конечно, знал, сколько предстояло пройти, хотя и трудно в полумраке ориентироваться, но внутри трубы была связь, а он более ориентировался по времени, на среднее время прохождения, делая поправку на усталость группы… В какой-то момент Карпов, немного придя в себя от глубоких вздохов, а более от внимания командира группы и баллончика, радовался, что полегчало. И не хотелось вспоминать, что дал сегодня слабину, вынудил командира суетиться, придумывать и говорить детские слова. Парни не осудят, поймут, но стыдно сделалось перед самим собой. И он не стал ни оправдываться, ни просить прощения, тем самым еще сильнее заставив бы себя устыдиться.

Он и у отдушины долго не торчал, отодвинулся, позволил другим хватануть воздуха, казавшегося чистым кислородом и мгновенно придавшего сил и настроения. И он пошел далее, вспоминая «Спутника», годившегося ему в отцы, и ставшего им на несколько минут, которые он запомнит теперь на всю жизнь.

К нему подошел Земляков, подал почти пустую бутылку с водой, предложил:

— Попей!

— А сам?

— Сам потом. Сделай полглоточка и оставь себе. Пригодится.

Виктор, изогнувшись, промочил рот и, все-таки возвращая бутылку, пожал Землякову руку. Эта капля воды заставила Карпова еще более воодушевиться. Теперь почему-то и Земляков, и идущий рядом с ним Медведев, и даже молчун Володя Громов показались в этот момент необыкновенными пацанами, такими, какими он их навсегда запомнит. Если вчера, когда ныл о курении, они казались черствыми и сухими мужланами, в коих не имелось и капли сострадания, то теперь все поменялось. Они стали своими в доску, с ними теперь можно жить и не тужить.

Подземная людская вереница продвигалась под землей все ближе к конечной точке, где бойцы получат приказ к наступлению, каждому проговорят их действия, на картах покажут примерный маршрут, и тогда только вперед, только к победе. Но пока все знали, что еще много будет испытаний, прежде чем они окажутся на свободе, вырвавшись из трубы, и надо терпеть и терпеть.

Стиснуть зубы и терпеть.

 

12

 

В последнее время Екатерина Землякова окончательно заскучала без мужа. На первых порах она терпимо относилась к решению Сергея отправиться на СВО, тогда мечталось: вот сходит муж, что-то заработает, и тогда они расплатятся с долгами и опять займутся своим, пусть и арендованным, полем. Озимые сеяли практически в сухую землю, дождей не было до морозов, пшеница взошла лишь местами, а это значило, что посевы за зиму погибнут. Все это она знала со слов Сергея, потому что сама не особенно вникала в его занятие. Ее обязанность — обработка платежек и прочая бумажная канитель. И вообще она во всем доверялась мужу, даже когда он отправился воевать. Свое отношение к происходящему она изменила, когда в Степном прошли похороны погибшего бойца, а вскоре и еще одного. Вот тогда только поняла, что это такое — война! И сделалось страшно за Сергея, ходила, как в тумане, от мыслей разрывалось сердце. И уже не раз пожалела, что отпустила его.

С того момента, когда это произошло, она стала вникать во все новости, какие передавали по телевизору, чаще рассматривала карту Донбасса и Курской области, где, как она знала, воюет Сергей. А когда услышала, что в их Степном собирают гуманитарную помощь, то и сама поучаствовала, отдала денежку на общее дело. Но этим не ограничилась. Узнав, что в Доме культуры собираются женщины, в основном — пенсионерки, и плетут для нужд СВО маскировочные сети, зашла туда как-то после работы.

— Да вы пройдите в танцевальный зал, поговорите с их старшей. Елизаветой Юрьевной ее зовут. Помните, в больнице терапевтом работала.

Прошла Екатерина в танцзал, а ей навстречу, она сама пожаловала: ухоженная, аккуратная, с красиво уложенными, чуть подкрашенными оттененными волосами. Узнала ее, но все-таки спросила:

— Вы, кажется, Екатерина Землякова из «Энергосбыта»?

— Все правильно.

— И что же вас привело сюда?

— Зашла посмотреть и узнать, можно ли поучаствовать и помочь, если, конечно, получится.

— Получится. Работа несложная. Было бы желание. У вас кто-то воюет?

— Да, муж на фронте под Курском.

— У нас есть несколько женщин, проводивших мужей и сыновей на фронт, а теперь помогающих нам. На дому вяжут носки и варежки с двумя пальцами — ну, знаете, такие военные. Приходят и старшеклассники. Всем дело находится.

— А может, я сегодня останусь?! Хотя бы посмотрю, попытаюсь что-то освоить.

— Оставайтесь, конечно, сперва посмотрите, а потом и сами попробуете. Это несложно. — Когда она разделась, женщина спросила: — Скажите, а это не ваш сын в уголке старается? Очень трудолюбивый.

Екатерина взглянула в ту сторону.

— Точно — он! Погодите минутку.

Подошла к нему, а он не один — с девушкой, спросила удивленно:

— А ты что здесь делаешь? На секции должен быть?!

— Мам, не переживай. Все нормально. Картошку на ужин я пожарил. А ходим мы сюда с одноклассницей… — Он позвал девушку — светленькую, худенькую, глазки голубые, носик вздернутый — таких раньше рисовали на открытках к 8 Марта: — Иди сюда, пожалуйста. Это моя мама.

Когда девушка подошла, то слегка покраснела, представилась:

— Оля.

— Вот и прекрасно, а я Екатерина Андреевна. Вы вместе помогаете?

— Ходим вместе, а плетем каждый свою сеть, чтобы не мешать друг другу.

— Наши «паучки», — отозвалась о них Елизавета Юрьевна. — Это мы так любовно называем своих помощников, впрочем, за ними не угонишься. Сейчас Гриша все вам покажет и расскажет.

— Ну, рассказывай, сын!

— Мам, я сперва вкратце расскажу и покажу весь процесс. Пройдем к станку. — Они прошли, а Григорий продолжал: — Для масксетей используем капроновую ткань не очень темного цвета, скорее разные оттенки серого, коричневого. Нарезаем лоскуты из ткани и вплетаем их в углы ячеек. Для удобного плетения сети устанавливают размера два метра на три или два на два. Такие сети можно соединить потом в одну большую. Сеть необходимо оплести капроновым шнуром по периметру. Его надо пропускать через каждую ячейку без пропусков. Шнур продается в хозяйственных магазинах. Основу сети заказываем в Интернете. После того как шнур обвязан по периметру сети, его нужно закрепить. Закрепляется он узлами-петлями по углам с захватом крайней угловой клетки. Как видишь, мам, все просто.

Он показал, как это все делается, потом попросил сделать то же самое, и когда она прошла ряд, то похвалил:

— Отлично получается. Сперва лоскуты крепи.

— Потренироваться надо.

— Тренируйся, только все делай не спеша, осмысленно, когда дойдешь до края рамы, позови меня — вместе отредактируем.

«Ну, девушка, вот этим ты точно никогда не занималась! — подумала Екатерина, глядя на сына и радуясь ему. — Учись. Научишься — будет, что вспомнить…»

Когда завершила плетение, позвала сына:

— Гриш, подойди, оцени.

— Неплохо. Надо теперь оплести ее. Если есть время, можно за соседний станок перейти, еще попробовать.

Вторая сетка получалась аккуратнее, «наставник» похвалил:

— Екатерина Андреевна, вы на глазах опыта набираетесь!

— Теперь можно с легкой душой и домой отправиться.

Уходили они вместе, втроем. Екатерина подумала, что совсем немного времени провела за «рукодельем», а оказалось два часа пролетели. На полпути сын отправился провожать Олю, а она не спеша пошла домой и радовалась за себя, за сына: «Совсем парень взрослым стал. Вот бы отец похвалил, увидев его и узнав, чем он занимается».

Пока она разогревала картошку, вернулся сын.

— Быстро ты… Давно ходите сети вязать, «паучки»?

— Месяца полтора уже.

— А меня зачем вводил в заблуждение? Я еще тогда подумала, когда ты первый раз пошел: «Куда это он?» Никогда в футбол не играл, а тут сразу в секцию записался. С Олей давно дружишь?

— С девятого класса.

— И столько времени молчал?!

— А чего языком трепать.

— Тоже на олимпиады ездит?

— Пока нет, но вот-вот.

— Не успеет. Скоро учебный год закончится.

— Ну и ладно. Все равно она на золотую медаль тянет. Вместе будем в университет поступать.

— Это хорошо…

— Ну, как получится.

— А скажи, кто тебя надоумил сетями заняться.

— Папа, хотя и не напрямую. Когда он ушел на СВО, я все думал, чем бы ему помочь, вот мы с Олей и придумали, узнав, что в Доме культуры вяжут маскировочные сети.

— На учебу это не повлияет?

— Нет, мам. Это только у бездельников не хватает времени, а тот, кто трудится, тот всегда все успевает.

Екатерине был приятен разговор с сыном, но все равно виделось в нем что-то необычное и немного тревожащее. Получалось, такие, как их с Сергеем сын, как Оля пытаются чем-то помочь фронту, воюющим бойцам, а кто-то и знать не знает обо всем этом. Живут как кроты под землей и ничего их не касается: ни хорошее, ни плохое — всяк за свое держится, даже, наверное, и не знают, что где-то люди воюют за страну, за всех людей. И вроде ни в чем виноватых нет, каждый занимается своим делом, и не хватает воли всем собраться в мощный кулак, да так двинуть по сусалам, чтобы земля загудела да смела с себя всю нечисть, привыкшую жить ложью и вероломством. Это Екатерина поняла только в последнее время, когда уже Сергей находился на СВО, а до этого все тревожные события мимо нее проходили.

Что и говорить, разбередилась у Екатерины душа, и захотелось ей, чтобы об этом узнало как можно более людей, чтобы они тоже объединились в одно большое целое и все вместе встали рука к руке. Но как об этом кому-то рассказать, как выплеснуть из души, все, что наболело за последние месяцы. Или ничего не надо этого делать, а лишь добросовестно выполнять какую-то малую долю общей работы, как, например, ее Григорий? Нашел полезное занятие, и теперь попробуй, что-нибудь ему скажи, что он что-то не так делает. Ведь не поймет, в лучшем случае усмехнется.

 

13

 

Чем больше делалось остановок, тем меньше бойцы разговаривали. Ни сил не осталось, ни возможностей, даже язык не хотел слушаться и еле ворочался, обдирая нёбо. Все они шли, согнувшись, останавливались, чтобы отдышаться или просто поглубже вздохнуть, но не удавалась, потому что дыхание было поверхностным, слабым. И сколько часто ни дыши, воздуха по-прежнему не хватало даже тем, кто более или меня держался. Но это не значило, что все благополучно у человека, если он молчит или заставляет себя молчать, а если и прорвется голос и сил хватит лишь на реплику, то и не поймешь, что он говорит, еле ворочая языком. Но когда даже самый молодой из них, тот же Громов, схватил Землякова за рукав и, указав рукой впереди себя, промычал: «Там свет! Мы пришли!» — Сергей не знал, что ответить ему. Когда тот повторил: «Там свет!», Земляков достал бутылку, подал Громову:

— Хлебни полглоточка.

Володя сделал глоток и нехотя вернул бутылку Землякову, спросившему:

— Полегчало?

— Почти… А там все равно свет…

— Ладно, согласен, но идти еще далеко. Не думай об этом. Шагай себе и шагай — так легче. И вдаль не смотри.

Громов кивнул, успокоился, зато Медведев что-то промычал, указав на бутылку: мол, давай и мне. Когда отпил полглоточка и поработал языком, спросил:

— Откуда у тебя столько воды?

— Ты об этом, кажется, спрашивал… Щелкать не надо было одним местом, когда на входе все запасались водой. Вам было лень взять лишнюю бутылку, а я не поленился, хотя и от этой бутылки ничего не осталось. — Он тоже немного хлебнул, плотно закрыл пробку. — НЗ остался, на всякий пожарный случай.

Но тут Силантьев подошел, посмотрел на воду. Пришлось и ему дать. Когда же почти ничего не осталось, Земляков отдал остатки Карпову:

— Допивай!

Тот жадно вцепился в бутылку, осушил ее до дна, а Земляков сказал, как похвалил:

— Отлично! Теперь мы все обнулились! Теперь терпите до финиша, может, там что-нибудь перепадет.

Никто ему не ответил. Да и что скажешь. Две или три остановки они отдыхали молча, а на третьей неожиданно разрыдался Карпов. Никто его особенно не утешал, лишь Медведев подошел, обнял, прижал к себе, — так и сидел с ним в обнимку. Потом негромко сказал:

— Держись, Вить! Ведь ты же Победитель!

И Карпов услышав его, смахнул слезы и ничего не сказал, лишь сжал его пятерню и первым поднялся, невнятно произнес:

— Надо идти…

Никто ему не ответил, послушно и тяжело поднялись и продолжили считать шаги. Теперь до ста. Радовались и этому, а то как бы не пришлось ползти.

В какой-то момент, будто зная, что у них настроение и силы на нуле, появился «Спутник», а Земляков подумал: «Жаль, что ему воды не оставили…»

— Как дела? — спросил он у него, почему-то более всего его запомнил из их небольшой группы.

— Нормально, — ответил тот коротко, и не знал, о чем еще говорить.

— Как дела с водой?

— Отлично. Только сейчас допили остатки.

— Если шутите, то все остальное ерунда. Терпите, ребята. Осталось часа два-три. И будет вам счастье! Тогда отдохнете, поспите.

— Дальше-то какие планы?

— Будем ждать приказ. Держитесь, парни! Всем тяжело, особенно тем, кто за вами идет. Пойду туда.

Вроде ничего особенного не сказал «Спутник», хотя как посмотреть. Все-таки главное донес, обнадежил.

— Слышал, чем старшой порадовал? Часа два-три осталось! — доложил Сергей Медведеву. — Так что надежда появилась.

Да, действительно, появилась, именно ею теперь и жил Земляков. Хоть какая-то ясность. А она сил придает, прогоняет сомнения, переживания, даже временами накатывавшийся страх. Да-да — именно так. А что это, если не он, когда в какой-то момент, задумавшись, Сергей вдруг вздрогнул, увидев, что труба впереди сужается. Еще немного и она превратится в узкое горлышко, в которое не только пройти — протиснуться будет невозможно, потому что она уменьшалась на глазах. «Разве мы такой конец ожидали? — замирая, подумал он. — В конце будут накопители, уж какие они — бог весть, но все ж, поди, попросторнее трубы. В них наверняка можно будет сесть и вытянуть ноги. И воздуха будет побольше. Красота будет. А что сейчас происходит: край, каюк, амба! Труба толстенная — попробуй удержи ее…» Он даже закрыл глаза, страшась увидеть, как труба будет окончательно схлопываться… и что потом? Представить страшно. Какое-то время, находясь будто в обмороке, Сергей заставил себя скинуть наваждение, привести чувства в норму, вдруг осознав, что и к нему пришли галлюцинации, как у Громова. И ведь, главное, ни с того ни с сего. Только со «Спутником» поговорил, и вот оно накатило: смотри и радуйся. Он открыл глаза и увидел на месте трубы волнообразный зеленоватый свет, будто от Северного сияния. И понял — сам же подсказывал Громову, что не надо смотреть в ту сторону, и глаза закрывать не обязательно. Надо лишь сосредоточить взгляд на чем-то одном, близком, таком, до чего можно дотронуться рукой. И он уставился взглядом себе под ноги и, наблюдая за ними, чувствовал, как светлеет голова, и ничего более не мнится, и впереди лишь черная труба, правда, необыкновенно широкая. В конце концов, галлюцинации прошли. И он шел и шел, считал и считал шаги.

Все заканчивается, похоже, и их дорога шла к завершению, когда они увидели горящую впереди лампочку и людей, мелькавших в ее свете. И теперь, когда манящий свет лампы казался совсем близко, то почему-то совсем не осталось сил, чтобы добраться до него и сказать самому себе: «Я это сделал!» Это не были очередные глюки — все было по-настоящему, и люди были настоящие, из бригады «Ветераны», несколько недель жившие в трубе и готовившие ее к их беспримерному походу. И вот они встречали долгожданных гостей, к ним вышел «Спутник», неизвестно, когда оказавшийся впереди, и первым обнялся с «ветеранами».

— Располагайтесь, парни! — сказал один из них. — Давно вас ждем!

Они рухнули там, где стояли, не в силах что-то сказать, о чем-то спросить. Сидели истуканами и глотали воздух. Которого здесь оказалось поболее, чем в глубине трубы.

— У нас тут выход приготовлен с временной земляной перемычкой, которую разрушим, как только будет получен приказ к наступлению, а в ней небольшое отверстие не толще руки, но и через него происходит вентиляция воздуха, — пояснил один из ветеранов с закопченным лицом. — Так что, парни, располагайтесь, кто желает, забирайтесь в накопитель, а кто-то и в трубе оставайтесь, но не кучно, чтобы промеж вас можно было пройти. А вот отсюда, — он указал на лаз, уходящий вверх, — вы будете десантироваться. Всего три ступеньки по лестнице, и вы на свободе!

— Нам воды обещали… — не очень-то дружелюбно напомнил Карпов.

— Будет вам и вода. По бутылке в руки. Не больше. Хотите сразу выпейте, хотите позже. Мы не настаиваем. И ешьте поменьше. Меньше ешь, меньше пьешь. Норма — глоток на полдня. Если в это уложитесь — молодцы. Это я к тому говорю, что неизвестно, сколько вам здесь томиться до получения приказа.

«Ветеран» вынес из кладовки, тоже вырубленной в грунте, упаковку с водой, начал раздавать. Все, конечно, сразу сделали по большому глотку, кто-то добавил полглоточка и заставил себя на этом успокоиться, даже самые нетерпеливые более не поддались искушению.

Земляков думал, что накопители — это большие комнаты, а оказались они узкими каморками, вырубленными в грунте через вырезанную боковушку трубы, и не более того. Единственное, что он успел понять, так это то, что в накопителях было относительно сухо и не капало с потолка, не текло по земляным стенам. Хоть в этом благодать, хоть от этого радость. Они расположились без особенного разбора. Кто где стоял. Земляков с Медведевым по обычаю рядом. В накопителе действительно дышалось легче из-за хоть какого-то запаса воздуха.

Постепенно они успокоились, нагрели места и полезли в рюкзаки за сухпаем. Аппетита не было, но немного пожевали, помня высказывание «ветерана» о вреде еды в их положении. Мало-помалу пришла сонливость и относительная успокоенность, как после удачно выполненного большого дела. Теперь им оставалось одно: отдыхать и ждать приказа, почему-то всегда приходящего внезапно.

Перекусив, Земляков почти сразу заснул, и снилось ему его поле, на котором он весной посеет пшеницу: или сам в отпуск отпросится с передовой, либо свояк организует — технику найдет и семенами разживется, в сельхозуправлении все-таки работает. Еще когда уходил на СВО, он решил с женой Екатериной, что именно так и нужно поступить. Главное, чтобы вовремя отсеяться, с погодой подгадать, чего же земле пустовать. Она не виновата, что война идет и каприз природы необходимо исправлять. Сон понравился, хороший сон. А за полем он увидел жену и сына Гришу-старшеклассника, бегущего навстречу.

— Вы куда же это собрались? — спросил он, поздоровавшись.

— Мы в лесопосадку. После дождя там, говорят, грибы пошли, — ответила жена. — А ты далеко ли идешь?

— Домой, к вам. Так что грибы отменяются. Сегодня будете меня встречать! Можете здесь начинать!

Екатерина обняла его, расцеловала:

— А мы ждем и ждем, все глаза просмотрели. Звонишь ты редко, да и коротко, никогда ни о чем не поговоришь!

— Зато теперь говори, сколько душе хочется. Как у вас дела?

— По тебе скучали… А Гриша, как медалист, легко в университет поступил, на физика и математика будет учиться. Вот такая у нас радость!

— Григорий, дай твою руку, поздравляю! — подозвал он сына. — Не зря на олимпиады ездил — добился своего! Голова!

Он обнял сына и прильнувшую жену обнял, и стояли они втроем на фоне зрелой пшеницы — самые счастливые на свете.

— Ладно, засветились — пошли домой, — позвал он. — Соскучился!

 

14

 

К утру, когда сошла первая радость от завершения маршрута, настроение бойцов упало. Ждали приказа о наступлении, лишь бы поскорее выбраться на воздух, но его не было. Они продолжали надеяться, что он вот-вот поступит, но время шло, и всякий раз они ошибались. «Спутник» тоже отмолчался. Поздравил с прибытием и пожелал спокойного отдыха. Так и сказал:

— А теперь, бойцы, отдыхайте. Заслужили! — И ни словом, ни полусловом не намекнул о наступлении, о том, что пришла пора выйти из трубы. Будто затем они корячились двое суток, чтобы теперь лапу сосать, ничего не делая, и бередить душу бесконечным ожиданием.

Теперь же получалось, что они пленники и заложники обстоятельств. Сказали об этом сержанту, а Силантьев развел руками:

— Я знаю не больше, чем вы. Так что выбейте эту мысль из головы и спокойно дожидайтесь время «Х». Когда придет оно, никто из нас не знает, возможно, даже «Спутник», а знал — сказал бы. Хотя нет: никто о подобных приказах заранее не распространяется

— А я сейчас возьму у «ветеранов» кирку и сам пробью выход на волю! — в сердцах сказал Карпов.

— В тот же момент, как только попытаешься это сделать, «Спутник» пристрелит тебя на месте.

— Не успеет!

Сказал — и сразу почувствовал, как изменилось отношение товарищей. Он это понял, когда сержант отошел, а никто из них и слова не сказал в его поддержку. И не могли они сказать, потому что приказы командиров не обсуждаются, особенно в такое время и в таком положении, в котором все оказались. Он-то сгоряча ляпнул, а у них, надо думать, поболее осталось рассудка. И он на них не обижался, нет, — на себя теперь обижался и жалел, что согласился на участие в этой операции. И не потому, что до конца не знал о трудностях и предположить не мог, какие они будут, а теперь их испугался, но более из-за того, что стал обузой для парней. Ну и для себя самого, конечно. Оставался бы он в блиндаже на линии соприкосновения, отбивал бы наскоки нацистов, и все бы хорошо было. Но вот пришли настоящие испытания, и он сломался. Карпов искал для себя отговорку, выгораживая себя перед собой же: «Это не моя душа сломалась, а мой организм». Это, конечно, казалось слабым утешением, но хотя бы немного успокаивало. Он вообще любил, когда его кто-то уговаривал, говорил приятные слова утешения. И пошло это с его детских лет, когда отец погиб на Чеченской войне, а он остался тогда сиротой, а мать выскакивала, как она говорила, еще дважды замуж, но жизнь у нее почему-то не складывалась с новыми мужьями, и она, выпроводив второго, более не спешила замуж, растила Витю одна. И может, поэтому ему не хватало мужского примера и отцовской руки. Всю жизнь мать заменяла Вите отца, всегда баловала его, редко когда говорила что-то резкое — просто не была на это способна. С пятнадцати лет он пошел работать на завод, а курить при ней начал с шестнадцати. Мать лишь поворчала первые дни, а потом сдалась: «Хотя бы на балкон выходи!» Тогда же начал он приводить в гости девушек, оставлял их ночевать, и мать все терпела, хотя однажды все-таки высказала: «Ты хотя бы видел, кого вчера привел? Она ведь старше меня!» Мать, конечно, преувеличила, но ненамного. Когда Виктор совсем вырос, то понял, что мать с мужьями не уживалась из-за него. Наверное, требовала от них какого-то особенного отношения к чужому для них ребенку, внимания и ласки, но ой как тяжело это требовать от чужой души, чтобы она полюбила чужую душу.

После армии он на завод не вернулся, устроился на склад сетевого магазина. Работы много, но зато не надо работать по чертежу, затачивать резцы, «ловить» микроны. На складе все проще, а главное — ни за что не отвечаешь. Разгрузил, погрузил, устроил перекур. А время идет. И зарплата приличная, хотя на заводах токари зарабатывают больше, и он мог бы, но не его это дело. Скучное.

Он и женат был. Два месяца пожил, и мать окончательно разругалась со снохой, и та убежала к родителям. Звала Виктора, но он не захотел жить в чужой семье, не мог бросить свою замечательную мать, которая всегда выручит, пожалеет. А это так важно, когда пожалеет родная мать, мама! Она даже не ругала его, когда он загулял, пропустил несколько рабочих дней, и вместо того, чтобы покаяться перед начальством, взял кредит и поехал с подругой на море. Отрывался, как он потом говорил, две недели, а, вернувшись, выбрал единственную дорогу, которая теперь ему была доступна, — на СВО. А что, думал он: «Нормальный ход!» Лишь мать жалел, представляя, как она будет убиваться, но она проявила неожиданную суровость к единственному сыну, видимо, окончательно устав от него, поэтому и не задерживала:

— Решил — езжай!

Ни единой слезинки не пролила, лишь скукожилась, обхватила лицо руками и мелко вздрагивала плечами. И Виктору нечего было сказать ей, если это все так неожиданно произошло, что даже не успели поговорить по душам из-за обиды. Вот только не понять, с чьей стороны большей: его или матери?

И вот он лежит в тесном накопителе, подстелив под себя сидушку, и не знает, как теперь вести себя, после того как получил от сержанта втык. Он закрыл глаза, уткнулся в рукав, чувствуя, как слезы сами собой бегут и бегут. Карпов до конца дня пролежал, не дотронувшись ни до еды, ни до воды, решив уморить себя, лишить жизни, ни слова более не сказав никому. Он так и лежал до того часа, когда бойцы более или менее угомонились, свет почти нигде не горел, и чтобы смочить сухое горло, все-таки достал бутылку, сделал глоточек, подумав, еще один — и только после этого забылся тяжелым сном смертельно уставшего и неутешного человека. Проснувшись среди ночи от нехватки воздуха, он приподнялся на локтях, и более сон не шел к нему.

Второй день «отстоя», как они называли теперь свалившееся безделье, начался без вчерашнего ожидания приказа, словно все поняли замысел Генерального штаба и тех, кто планировал эту операцию. Не понимал этого лишь Карпов. Ему казалось, когда новый день начался без приказа к наступлению, что они попали в непоправимую историю. Поэтому, улучив момент, когда не оказалось поблизости сержанта, тихо спросил у Громова:

— Володь, тебе не кажется, что это вредительство?!

— Что именно?

— Кто-то, прикрываясь планом, сознательно держит нас в трубе в невыносимых условиях, вызывая тем самым гнев и злобу. Кто это спланировал — тот предатель общих интересов, враг.

— А что надо, по-твоему, делать?

— Ну не держать же нас бесконечно под землей?

— А ты не задумывался, почему нас держат?

— И так все ясно…

— А я по-иному думаю… Мы ведь идем в числе первых, и за нами тянется многокилометровая «змея» из бойцов, которых, может быть, тысяча. Вот и представь, что сейчас дадут команду на штурм. Ну, выскочим мы из трубы, с нами еще сотня-другая, но остальные-то не успеют подтянуться. Пока будем выскакивать, нацисты сперва, быть может, растеряются, но потом начнут садить артой да минометами по точке выхода, а то и отобьют ее. И что тогда делать оставшимся в трубе? Сдаваться на милость победителя? Только, боюсь, милости к ним не будет, как потом и к нам, если нас окажется небольшая кучка. Это-то хоть понятно?

Карпову не хотелось признавать правоту Громова, и он вздохнул:

— Теперь все ясно…

Ни Земляков, ни Медведев почти не обращали внимания на Карпова после вчерашней его стычки с сержантом: ну, лежит и пусть лежит боец, никого не трогая, это и хорошо, и почти не кашляет, что тоже неплохо, а вот то, что вчера начал выпендриваться, — это никуда не годится. «Не то здесь место, тем более в такой напряженной ситуации, чтобы себя выпячивать, — думал Земляков. — Это надо делать в бою. Тогда можно что-то сказать о бойце достойное, если он заслуживает, а если начал пререкаться с командиром да выдвигать идеи, ничего не зная о сложившейся обстановке, то, по сути, — это преступление, за которое расстреляли бы перед строем при объявленном военном положении. Так что такие шутки недопустимы. Наверняка, эта выходка Карпова так просто ему не сойдет. Вот выполним операцию, и командиры вспомнят об этой истории, притянут к ответу!» И немного подумав, уточнил: «Если, конечно, Силантьев доложит!» Земляков ждал появления «Спутника», чтобы проверить свои догадки, и когда тот появился, ничего особенного не произошло. «Спутник» выслушал доклад Силантьева, спросил о самочувствии бойцов, не появились ли вопросы к командованию.

— Вопрос один: когда пойдем в наступление?

— Когда будет приказ, тогда и пойдем. А пока держитесь. У вас еще будет время проявить себя, а пока радуйтесь и цените каждую минуту прожитой жизни, а более — ту, какая ждет впереди.

Карпов, когда услышал «Спутника», напрягся, подумал о том, что Силантьев вполне мог в сторонке нашептать командиру о вчерашней словесной стычке, но, насколько он понял, этого не было — Силантьев проявил себя настоящим мужиком. Он-то проявил, а у Карпова от собственных мыслей защемило в груди, дыхание сбилось — и было от чего, если они показались скользкими, гнилыми — такими, что он сам себе стал противен, подумал: «Ну, почему во всем и во всех я вижу что-то кособокое, отвратительное. Большинство людей намного лучше, чем я о них думаю. Они лучше меня в сто, тысячу раз, а я все чего-то брюзжу, копаюсь в самом себе и не нахожу ответа». Поэтому, когда «Спутник» вернулся вглубь трубы, Карпов подошел к Силантьеву и, кое-как выпрямившись на согнутых ногах, сказал, будто для всех:

— Товарищ сержант, простите за вчерашний разговор. Был не прав, погорячился.

— Ладно, проехали. С кем чего не бывает. Как сам?

— Держусь.

— Держись. Остальное ты сам сказал, — и пожал руку.

Нет, не прыгал Виктор Карпов в душе от счастья, тем не менее, вчерашняя загнанность и опустошенность отступили. Помаленьку вернулись светлые мысли и прежнее настроение, свалился груз с плеч. По-другому стал смотреть на Силантьева. Вроде не таращился на него, но, встречаясь с ним взглядом, все-таки стыдливо опускал глаза. Не мог пока перебороть себя и смотреть открыто, не пряча взгляда. «Ладно, переживем, — успокаивал он себя. — Не всегда же ногти кусать».

После разговора с сержантом Виктор заметил, что и парни стали чаще поглядывать на него, и не мимолетно, вскользь, а настойчиво, будто спрашивая: «Ну как ты?» А он им внутренне отвечал: «Да нормально все!» Медведев даже сам подсел поближе и спросил:

— Отоспался?

— Вволю.

— А то, смотрю, дрыхнешь и дрыхнешь… Ты это, если какие проблемы будут, так прямо и скажи. Конечно, сейчас ничем помочь не можем, но жизнь-то большая — всякое может случиться.

— Спасибо, Миша. Всем сейчас тяжело, а вчера я что-то сорвался, голова с катушек слетела… Скандал устроил. Нехорошо это.

— Ладно. Не переживай. Все наладится.

Медведев был старше Виктора лет на десять, и почему-то Карпову подумалось, будто отец родной поговорил с ним. Вроде ничего особенного не сказал, но на душе окончательно отлегло после его слов. Еще и оттого, что он опять стал своим в группе, а то вчера-то косились, ни поговорить, ни взглянуть не хотели.

Все-таки милое это дело — жить открыто, так, чтобы самому не прятать глаз, чтобы не прятали другие, чтобы всегда и во всем находить отклик сердцам. Ведь для этого и надо-то немного, ну, самую малость внимания и отзывчивости, а чтобы добиться всего этого, необходимо и самому быть внимательным и отзывчивым.

 

15

 

Третий день стояния под Суджей начался привычным бездельем, по-иному и не назовешь растянувшийся момент ожидания. Время суток определяли по часам из-за почти полного отсутствия света. В этот день создалось впечатление, что ничего никому не нужно: ни рядовым бойцам, ни командирам. Появилась иллюзорность всеобщего обособленного существования, временная вольница, живущая по своим, вновь придуманным законам. И кто их устанавливал, кто утверждал — бог весть, хотя все знали, что время вольнице определено до энного часа, и все теперь мысли замирали на одном вопросе: когда же этот час наступит? Спрашивать о нем бесполезно, создавалось впечатление, что он даже не существует, поэтому и не спрашивали о нем у командиров, не пытались предположить. Даже местный «стратег» Володя Громов затруднялся с реальным прогнозом, хотя кое-кто пытался узнать у него, сколько им предстояло вынести мучений. «Кое-кто» — это, конечно, Карпов, проникшийся к Громову, когда тот разгромил его предположение о заговоре, о злонамеренном удержании штурмовиков в трубе, желая их довести до состояния белого каления, когда они будут способны на неуправляемые действия, а проще говоря — на нерегулируемый взрыв и бунт. И Карпов, считавший себя к этому времени ровней со всеми, нашел удобный момент и негромко спросил у Громова:

— Ну и сколько нам еще здесь обитать?

— Витя, тебе-то какая разница? Все равно ведь раньше тебя никто не выпустит, а выйти позже всех сам не захочешь. Сиди, жди, терпи. Сегодня или завтра — это как пить дать.

— Спасибо, обрадовал…

— Ты спросил, я — ответил. Мог бы и подробнее растолковать, но тебе-то зачем это. Все равно это не ускорит процесс.

— И чего тебя, такого умного, Наташка не дождалась? Держалась бы за такого, но женщинам виднее.

— Смотря каким.

— Да всем. Ничем они не отличаются друг от друга.

— А вот здесь я не согласен с тобой. Из литературы известно, что женщины чаще мужчин идут на жертвы ради любви. У них это в генах. Опять же не у всех.

Карпов ничего не ответил, отвернулся, чтобы близко не дышать в лицо товарищу, затих, обдумывая предсказание о начале штурма. Но долго так не пролежал. Поворочался-поворочался — вновь повернулся к Громову.

— Что, ответа ждешь? — слегка улыбнулся тот вымученной улыбкой на прокопченном лице.

— Хотелось бы знать, сколько еще здесь задницу греть.

— Считай, — оживился Громов. — Нас в трубе, ну, скажем, восемьсот человек. Если поставить каждого на метр друг от друга, то это восемьсот метров. Но в трубе 15 километров. Если всех распределить равномерно, то с момента начала выхода из трубы замыкающим необходимо пройти все расстояние. А сколько займет это времени — сам знаешь. Как быть? Вот и получается, что к часу «Х» вся эта масса бойцов должна быть сосредоточена перед выходом, чтобы потом, когда откроется движение, всем успеть пулей выскочить из трубы за 30-40 минут. Больше тянуть десантирование никак нельзя, нацисты обязательно опомнятся, засекут точку выхода и накроют ее артой. И тогда всем, кто не успеет вовремя выскочить, грозят неминуемые и очень серьезные последствия.

— Да, перспектива…

— Не завидная для тех, кто идет в арьергарде. Это верно. Особенно тяжко будет в ночь перед наступлением, когда вся людская масса сосредоточится в непосредственной близости от выхода. Всякие могут быть происшествия, как обычно бывает при большом скоплении.

— Что имеешь в виду?

— Да что угодно: сердечный приступ, аппендицит у кого-то может воспалиться и через несколько дней лопнуть, превратиться в перитонит. А знаешь, что это такое?

— Ну…

— Всеобщее заражение брюшной полости. Если не сделать срочной операции, не провести ревизию кишечнику, то недолго такому мученику останется жизни… А где здесь, не дай Бог, приведись, делать операцию?! Вот и получится: «Выноси готовенького…»

Карпов вздохнул:

— Да, та еще перспектива. И чего ты под землей сидишь? Тебе прямая дорога в какой-нибудь высокий штаб, чтобы разрабатывать такие операции, от которых дух захватит, — наигранно удивился Карпов. — Я бы вовек об этом не догадался, а ты все легко разложил по полочкам.

— В штабах и без меня хватает нужных людей. Все места давно разобраны. И вообще это не мое дело соваться туда.

— Эй, — окликнул их Земляков, — сколько болтать можно? Лежите смирно — меньше кислорода съедаете.

Ему никто не ответил, лишь Громов понимающе посмотрел на Сергея и отвернулся, чтобы не дышать на товарища. Да, лежать и ни о чем не думать — это проще всего в их ситуации. Не надо двигаться, не есть, не пить, а если и прикладываться к бутылочке, то лишь для того только, чтобы промочить горло. В обычной жизни этого не замечаешь, а теперь это неудобство само собой проявляется. Не хочешь думать об этом, а мысли без спроса одолевают.

Земляков с Медведевым в разговоры почти не вступали, лежат, вздыхают, каждый со своими думами. И они у них примерно одинаковые: о женах, об оставленных семьях и вообще о гражданке. Вроде и на фронте не так давно, хотя с какой стороны посмотреть. Давно они, очень давно. Успели за это время наглядеться смертей и ранений, сами были легко ранены. После посещения полевого медсанбата, возвращались в роту, и никто не говорил о них, как о молодых — ранения сразу поднимали их уровень отношений с товарищами. Они и между собой сдружились как-то неожиданно, сперва, как земляки, а потом и по службе. В атаки ходили вместе, в зачистке отбитой деревни участвовали — набирались фронтового опыта. Вот и сейчас они лежали и вспоминали свои приключения, которые походили на тяжелый ненормированный труд, когда не знаешь, что будет с тобой не только через час, но и через минуту, а минута эта может прийти в любое время суток. Сейчас тихо, а через секунду разрыв снаряда или дрона громыхнет по блиндажу, а мало одного — и второй следом, и от всего берегись, ко всему прислушивайся, ходи да оглядывайся.

Санинструктор вскоре ушел вглубь трубы, а на его место вынырнул из темноты «Спутник». За последние сутки он заметно постарел, глубже обозначились морщины, полукругом сбегавшие от глаз к уголкам рта. На вид ему сейчас было лет шестьдесят, не меньше, но голос, хотя и хриплый, по-прежнему мужественный.

— Кто тут у нас болящий? — спросил он.

Ему указали, да и сам боец поднял руку.

— Как зовут? — спросил «Спутник», подойдя к бойцу и присев на корточки рядом с ним.

— Алексеем.

— Алеша, что случилось?

— Приболел малость. Вчера вечером слабость была, а сегодня температура, — доложил боец и попытался встать.

— Лежи, лежи… Да все так. Я говорил сейчас с инструктором. Он говорит, что воспаления нет, но дыхание затруднено, но оно сейчас у всех у нас такое. Лечение назначил?

— Да, укол сделал, таблеток дал.

— Ну, тогда и печали нет. Поправишься, какие твои годы. А скоро в наступление пойдем, на волю выйдем — надышимся всласть. А сейчас отдыхай, набирайся сил. Вот бутылочка воды — тебе сейчас надо много пить. Из бутылки я, правда, немного отхлебнул — не побрезгуй.

— Спасибо вам…

— Более нет болящих? — спросил «Спутник». — Вот и хорошо, что нет. В случае чего, «скорую» вызовем! — пошутил он, и шутка понравилась бойцам.

Когда он ушел, Земляков, слышавший весь разговор, негромко сказал Медведеву:

— Все он знает. Не просто так сказал, что скоро в наступление пойдем.

— Ему и положено знать, и держать язык за зубами. Что это за командир, если он на каждом углу будет рассказывать о планах командования. Все скажет и объяснит, когда время придет. А мужик он заботливый, душевный. Воду свою отдал больному. Это кое о чем говорит. Молодец, командир!

Они еще немного поговорили и замолчали, думая каждый о своем. И мысли у них были общими, схожими вплоть до мелочей. О женах, конечно, опять думали, вспоминая их, о детях. Земляков о взрослом почти Григории, а Михаил о пока не родившемся мальчике, как считал он. «Наверное, такой же будет упорный, как старший брат. Ведь Димок с малого детства любил добиваться своего. И любимая присказка была у него: «Я сам». Поможешь что-то сделать, он чуть не в слезы: «Папа, ну зачем! Так не интересно!» Особенно это было заметно в старших классах. Уж таким тогда самостоятельным стал. И принципиальным: чтобы все было так, как он сказал…» — Медведев еще долго бы думал о погибшем сыне, но думы эти радости не прибавляли, а еще более угнетали, хотя, казалось бы, у них сейчас и без того угнетения хватало. От всего этого вздохнешь и ничего не скажешь.

Вскоре появился где-то пропадавший Ярик. Он подсел к Землякову, спросил:

— Как наш болящий?

— Вроде заснул, но спит тревожно, что-то бормочет во сне, все какую-то Галю зовет.

— Вот такие Гали нас и сводят с ума. Один боец из третьей группы час, наверное, рассказывал, как он Тамару любит. Спрашиваю: «Есть за что любить-то?» — «Я даже не думал об этом! — отвечает. — Люблю — и все тут». А у самого клаустрофобия развилась, все уши мне прожужжал, предупреждая, что сейчас труба обрушится и всех придавит. Говорю, что не придавит, она крепкая, из толстой стали, а он не успокаивается: «Она все ниже и ниже становится, скоро совсем сплющится!» Вот и поговори с таким. Убедил его кое-как, попросил бойцов, которые рядом с ним, чтобы поговорили, не оставляли одного. Он когда говорит, то забывается, начинает о Тамаре рассказывать. Та еще история. Пусть рассказывает.

— Дамы — этой такой народец. В душу войдут, насильно не выгонишь, — сказал Земляков и вспомнил свою Екатерину. Знал ее давно, но только здесь, в трубе понял, как любит ее. Ну и сына Григория, конечно. Этого не отнять.

 

16

 

Начало четвертого дня оказалось самым трудным, почти невыносимым. Всеобщее уныние охватило бойцов. Они почему-то думали, что именно в этот день начнется наступление, но оно не началось. Это окончательно подсекло. Никто ни о чем не спрашивал, равнодушие к происходящему заполнило опустевшие сердца. Теперь ничего не хотелось: ни есть, ни пить, ни говорить. Всех будто насильно обездвижили. Они словно перестали существовать. Даже появившийся из глубины трубы санинструктор не вызвал ни малейшего оживления. Он поговорил с болящим бойцом, смерил у него температуру, негромко сказал, словно все спали, а он остерегался разбудить их:

— Прекрасно! Температура в норме, теперь на поправку пойдешь. — Когда он уходил, то отдал бутылку воды: — Бери, по случаю досталась.

— Спасибо, — негромко поблагодарил боец. — За все спасибо.

Когда фельдшер ушел, болящий толкнул лежавших рядом с ним бойцов: и одного, и второго:

— Сделайте первыми по глотку и мне оставьте.

Те отказались:

— Мы перебьемся, а тебе вода поможет — сутки потел. Так что пей и не обращай на нас внимания.

— Не, так не могу. Хотя бы по глотку сделайте, мне легче будет.

— Ну, ладно, — согласился один и отпил глоточек — губы смочил.

Отдал бутылку соседу, и тот не стал жадничать. Глоток у него получился с причмоком, и он прокомментировал:

— Хороша! Остальное сам употреби. Ты свою совесть очистил, не обращай ни на кого больше внимания. Тебе вдвойне тяжело.

Больной судорожно сделал один глоток и второй, и обессиленно откинулся на подложенный под голову рюкзак. Закрыл глаза то ли от удовольствия, то ли от бессилия и глубо-глубоко вздохнул. За этой сценой наблюдал Силантьев, находившийся неподалеку, и сделалось ему как никогда радостно от поведения больного. На его месте любой поделился бы водой, не стал хлебать втихаря, оправдываясь болезнью, но у него это получилось необыкновенно естественно — так, словно он и не представлял, что можно поступить как-то иначе. В обычной жизни никто не задумывается над этим, а здесь это стало особенно заметно. И ведь никто более не стал просить, мол, и мне позвольте глоточек. Нет, и глазом не повели, будто ничего не заметили. Ну, что тут сказать. Ничего и не скажешь, а начнешь высказывать похвалу — слушать не станут: мол, о ком это ты, дядя?!

В середине дня, сказав Землякову, что отойдет на немного, Медведев ушел из накопителя, расположился в трубе в том ее месте, где она обильно покрылась каплями конденсата и никто их не успел собрать. Капли текли по стенке, хрустально и заманчиво искрились в свете фонарей и притягивали жаждущих. Но не все отваживались собирать со стенок натуральную отраву, от которой тошнило, но Медведев решился, имея опыт в этом занятии.

— Мужики, позвольте примостыриться.

Он встал на колени и, промокая коричневые капли тампоном, сперва смазал губы, а потом раз за разом охотно глотал небольшие порции влаги, именно влаги, а не воды, делая страшное лицо, будто подвергался казни. Наверное, полчаса он занимался этим знобким занятием, от которого многих воротило, и они не могли спокойно смотреть на него. В конце концов и ему это надоело, он вернулся к Землякову, а тот спросил:

— Как ты эту гадость потребляешь? Не дыши в мою сторону — от тебя разит, как из цистерны с соляром.

В этот момент на лице Медведева появилась гримаса, его стошнило, и, вытирая рот, он уставился блестящими от слез глазами на товарища:

— И нужно тебе под руку всякое говорить! — и отвернулся.

— Не обижайся, — толкнул его в бок Земляков. — На, сделай глоточек! — и подал ему полупустую бутылку.

Михаил сперва никак не отреагировал на слова товарища, явно обидевшись, а потом не выдержал, схватил бутылку.

— Один глоток! — напомнил Сергей.

Медведев сделал их несколько, но маленьких, полоща рот, и вернул бутылку:

— Спасибо! И никогда ничего не говори под руку, а то она может оказаться горячей — сразу почувствуешь, когда оплеуху огребешь.

— Ерунды не говори, — хмыкнул Земляков. — Видали мы таких медведей…

— А ты все-таки язва.

— Какой есть… Ладно. Поговорили и хватит. Не дыши на меня, — сердито отозвался Земляков, отвернулся, но вскоре спросил:

— Чуешь?

— Что я должен чуять?

— Труба гудеть стала. Народу прибавляется.

— Она всегда гудит.

— Не-е, сейчас по-иному: глухо, тяжело, словно заполненная бочка. О чем это говорит?

— О чем же?

— Что-то намечается.

— Давно пора… Ладно, я полежу. Новости будут — толкнешь.

Медведев лег на спину, состроил безразлично лицо, но прислушивался к тому, что происходило, и… ничего не замечал такого, что хоть как-то могло изменить их тягостное ожидание. Так и лежал: ни сна, ни изменений. Долго не мог заснуть, а когда проснулся среди ночи от заметного оживления и тихих разговоров — глянул на часы: половина пятого, подумал: «Вот это я даванул!» — и толкнул Землякова.

— Не сплю, не сплю я — далеко мне до тебя. — Отозвался тот. — Похоже, начинается, «Ветераны» зашевелились.

— Давно пора! — по-настоящему радостно, даже счастливо чуть ли не закричал Медведев.

Чуть позже к ним подошел Силантьев, сел среди своих бойцов:

— Слушай сюда! Наконец-то мы дождались. Немного позже будет отдан приказ к наступлению. Моя обязанность объяснить ситуацию, чтобы вы знали свой маневр, а не спрашивали на бегу, что делать дальше. Диспозиция такая. Мы десантируемся в чистом поле — вдалеке будет частная застройка и промзона — это не наша задача, немного правее, сам городок Суджа — это тоже не наша задача. А вот влево от места десантирования, метрах в трехстах будет лесополоса с блиндажами и укрепами нацистов, за ней железная дорога. Наша цель — овладеть блиндажами, выбить противника из лесополосы, рассеять его и продвигаться в сторону хутора Щербаткин. Там у противника линия опорников. Выбить его оттуда, уничтожить и самим закрепиться, прикрыть спину парням, начавшим работать на основном направлении удара с севера. Сколько это будет все длиться, точно сказать сейчас нельзя, но, надо думать, «северяне» не заставят себя ждать, если уже присоединились к общему наступлению. Будем наступать под командованием «Спутника», вы его знаете в лицо. Вместе с младшими офицерами он будет осуществлять общее руководство. Я же по-прежнему ваш непосредственный командир. Перед выходом получите дополнительный запас БК: патроны, гранаты, автоматы у вас имеются, остальное добудем в бою, как говорит наш старшина. Кто желает, может прихватить гранатомет.

— Я желаю! — подал голос Медведев. — Чего с пустыми руками идти.

— Это только приветствуется! Вопросы есть?

И вскоре бойцы из бригады «Ветераны» приступили к своей работе. Три недели они жили в трубе и готовили ее для операции, налаживая связь, устраивая накопители, туалеты, завозили продукты и воду. БК проделали невообразимую работу в самой толстенной трубе, вырезали в ней ниши для накопителей, отдушины для вентиляции, вход и выход — в общем, столько всего наворочали, что не верилось, что это смогла сделать небольшая группа в условиях маскировки и полной секретности. Но они смогли, они сделали. И вот осталось пробить лаз в земляной перемычке и открыть бойцам путь на волю, и самим надышаться всей грудью.

Когда комья грунта под ударами кирок посыпались в проран и грунт начали распределять по трубе, среди бойцов появился «Спутник» и сказал:

— Я первым пойду!

И как только начал увеличиваться выход, тотчас волна свежего воздуха потекла в проран и трубу, и те, кто стояли первыми, сразу почувствовали этот поток воздуха, от которого, казалось, разрывались легкие и моментально прибывали силы. Чем заметнее становился лаз, на глазах превращавшийся в настоящий выход, тем обильнее поступал прохладный воздух, вытесняя жаркий и будто спрессованный, вобравший сотни тяжелых запахов.

Медведев посмотрел на часы, потом на Землякова:

— Без пятнадцати шесть, только-только рассветает. Сегодня 8 Марта, между прочим!

— Не болтай, дыши! — отмахнулся Земляков.

Вперед протиснулся «Спутник»: в броне, разгрузке, автомат на ремне. Когда выход прорубили, он оглянулся, прорычал:

— К бою! — и первым скакнул по ступенькам.

За ним ринулся Силантьев, остальные бойцы группы. Взлетев на три ступеньки и выскочив из трубы, они рассыпались веером и устремились к лесополосе, черневшей кустами и выделявшимися блиндажами, похожими на ДОТы. Они бежали и чувствовали, как с каждым шагом прибавляется сил, светлеет голова, и от общего счастья хотелось орать, визжать во всю натруженную и воспаленную глотку, но они сдерживались, чтобы не выдать себя раньше времени, чтобы появление их чумазых рож стало для противника шоком, и это уже сработало, когда какой-то вояка в нижнем белье и тапочках молча ломанулся от вооруженных наступающих, не зная, кто они, но догадываясь, что при первом же вопле будет срезан очередью. И его счастье, что он промолчал, трусливо не оповестил своих и скрылся в лесополосе.

Сила наступающих была в их внезапности и неистовом порыве, о котором они мечтали столько дней. Не договариваясь, они рассыпались веером, домчались до блиндажей и принялись закидывать их гранатами. Из крайнего дальнего блиндажа выглянули двое, видимо, не понимая, кто и откуда стреляет, и были наказаны за свое любопытство. Произошло это все в считанные минуты, хватило трех-четырех групп, и не верилось, что первый бой оказался столь скоротечным. И все сразу вспомнили о воде, они врывались в блиндажи, добивали тех, кто уцелел от гранат, и хватали со столов бутылки с водой и, забыв обо всем на свете, пили и пили. Вода лилась на шею, за пазуху, а они не замечали этого, они готовы были обпиться.

Когда первую жажду утолили, то раздался голос Силантьева:

— Бойцы, возьмите по бутылке, хавчика в карманы накидайте — и далее пулей летим! Впереди ждет хутор Щербаткин. И уж там-то нас встретят по-настоящему.

До хутора метров пятьсот, и они были вскоре около у крайних дворов. И опять их никто не встречал, словно никто не слышал недавних разрывов гранат и автоматных очередей. От одного из домов отделился часовой или кто-то вроде того, спросил по-украински, направив автомат в их сторону:

— Вы кто? Кто стрелял в лесополосе?

— Мы и стреляли! — твердо и уверенно крикнул Медведев и скосил часового короткой очередью.

 

17

 

В хуторе около шестидесяти строений, они сразу взяли их в полукольцо, и началось невиданное зрелище, когда полураздетые нацисты выскакивали из домов, выпрыгивали из окон. Они явно не ожидали такой орды чумазых людей, свалившихся неизвестно откуда. Даже короткий бой в лесопосадке их, как теперь стало понятно, не встревожил особо, видимо, часовой или часовые даже не доложили командирам, а если и доложили, то о как незначительной ДРГ. Иначе как можно назвать то, что происходило.

Бойцы к этому времени отдышались, разогнали загустевшую в трубе кровь, и, казалось, готовы теперь летать от накрывшего возбуждения. Они быстро промчались по единственной улице, зачищая дома и дворы, проверили дома на отшибе. В одном подворье попытались сдаться в плен трое нацистов, но на свою беду и упрямство они попали на Медведева, и когда он крикнул им:

— Брось оружие! — двое бросили, а третий стоял и угрюмо смотрел на Михаила и держал автомат наготове.

— Два раза не повторяю, гады ползучие! — крикнул Медведев и полосонул очередью по всем троим.

Через несколько домов от этого места «Спутник», собрав двух лейтенантов и сержанта Силантьева, сказал им:

— Радоваться не спешите. Слышите арту в районе десантирования? Это о чем говорит? О том, что враг проснулся, огляделся, пришел в себя, да и разведка им кое-что донесла. Для него по-прежнему многое непонятного, если бои идут со всех сторон вокруг Суджи: с нашей, из промзоны, из частного сектора. Поневоле за голову схватишься. Но недолго это будет продолжаться. Нацисты спохватятся, уже спохватились, и не все из них побежали, спасаясь, по полям. Так что и нам еще придется поработать. Спасибо сбежавшим из хутора за брошенное вооружение. Оно, в основном, иностранное, главное, много станковых гранатометов. Среди бойцов есть опытные, которым уже приходилось обращаться с ними. Так что не пропадем, будет чем отбиться.

В этот момент к краю хутора подошла БМП «Бредли», начала жечь огнем над головами бойцов, срубая деревья и прикрывая отход бежавших с позиций нацистов; кого-то БМП забрала, кто-то не успел зацепиться.

— Это не наша история, — продолжал «Спутник». — У нас своя задача: удержать этот хутор, превращенный противником в укрепрайон, и прежде необходимо перекрыть единственную дорогу, ведущую к нему со стороны автотрассы, потому что с противоположной стороны он опоясан заброшенной железнодорожной линией, заслоняющей от возможной бронетехники противника. Так что занимаем круговую оборону, потому что пока мы во вражеском окружении и вскоре враг проявит себя, и ждем подкрепления с севера, откуда уже ведут наступления наши подразделения. Слышите, в стороне Черкасского Поречного наша арта молотит, да и в Малой Локне идут бои … — Он определил задачи командирам групп и приказал: — Вперед! К бою!

Со стороны съезда в хутор с автотрассы находились укрепленные блиндажи, и группа сержанта Силантьева заняла их, а там воды и еды — видимо-невидимо.

— Сразу предупреждаю! — осек попытавшихся «хомячить» бойцов: не объедаться! А то с голодухи набьете желудки, а потом у всех заворот кишок будет. И что с вами тогда делать? Так что вам пока надо более налегать на воду. Да и умыться не мешало бы, а то смотреть на вас страшно. И сам первый сейчас умоюсь. — Он умылся из подвернувшейся бочки, стоявшей под крышей, встряхнул головой, вытерся ладонью. — А теперь к делу. Пока что мы остаемся в этом хуторе. Другие наши подразделения уже — слышите — в промзоне бьются, в городском частном секторе, а мы будем их со спины прикрывать и, повторяю, дожидаться подмоги с севера, потому что мы по-прежнему в глубоком тылу противника. Наша задача: перекрыть автотрассу со стороны Льгова и Малой Локни, по которой может отступать противник; задержать его мы вряд ли сможем, да и нет такой задачи, а вот перекрыть съезд с дороги в сторону хутора и удержать его нам вполне по силам, да и вряд ли отступающий противник сунется сюда, загоняя таким образом себя в «мышеловку». Только если в самый крайний момент мы можем нанести ему удар, когда дождемся явного наступления наших войск и начнем лупить его с двух сторон, чтобы замедлить его продвижение, не дать полностью уйти при наступлении войск с севера.

— Одними автоматами ничего не сделаем! — вставил реплику порозовевший Карпов.

— Есть захваченные американские сорокамиллиметровые гранатометы МК: пехоту, автомашины, легкую броню — все уничтожают.

Зная бойцов, Силантьев назначил еще три пары для станковых гранатометов, пару добавил снайперам, чтобы обнаруженные снайперские винтовки и боекомплект к ним не пропадали. Один из назначенных уже имел дело с такой винтовкой, он оживился, сказал, как прирожденный охотник:

— Что ж, поохотимся!

Земляков и Громов из их малой группы остались рядовыми автоматчиками, и сержант обнадежил:

— Не переживайте. И вам работа найдется. Держитесь своих гранатометчиков, работайте вместе с ними.

Бойцы разошлись, каждый осмотрел свою позицию, разложил на ней все по-своему. Кто-то действительно начал умываться, и если умывался из бутылки, не забывал сделать глоток-другой, пригладить взъерошенные волосы, и создавалось впечатление, что они только за тем и оказались здесь, чтобы прихорошиться и привести себя в порядок. Кто-то исподтишка попробовал позвонить родным, но связи по-прежнему не имелось, и они оставили эту затею. Все радовались жизни, хотя пока не отошли от недавних испытаний в трубе, но, быть может, потому и радовались, что они очень свежие, эти испытания, напоминали о себе сейчас, да и в будущем запомнятся навсегда.

Вскоре появился «Спутник», пришедший с правого фланга. Он выслушал доклад Силантьева, уточнил его доводы, оценил ситуацию на карте, приказал:

— Напротив поворота к хутору, по нашему левому берегу речки Суджа поставить пару гранатометов. Ими легко держать под контролем этот поворот, и тогда, в случае чего, можно будет обстреливать поворот с двух флангов. Сделаем так: лейтенант Семибратов возглавит левое крыло, ты будешь его замом, а я с лейтенантом Виноградовым буду держать оставшуюся часть хутора вплоть до железнодорожной насыпи. С северной стороны к хутору примыкает пруд. Он пока подо льдом, но лед слабый, что немудрено в такую теплынь, человека не выдержит. Так что пруд прикроет позиции с северной стороны. Лейтенант Семибратов прибудет с усилением, я сейчас пришлю его, наладь с ним контакт. Наступление с севера началось, сейчас бойцы нашего полка совместно с другими подразделениями дерутся за Малую Локню, и при таком развитии событий противник рано или поздно побежит по этой автотрассе, потому что на транспорте полями сейчас не проехать. Хорошо, что разжились гранатометами. Очень даже пригодятся. В общем, действуйте. Переходишь под командование Семибратова. Я бы оставил тебя командиром, но субординацию пока никто не отменял. Остаемся на связи. Как чувствуют себя бойцы? Воды напились, пришли в себя?

— Вроде того. Только предостерег от заворота кишок. А то наедятся с голодухи — еще та будет задача. А так они молодцы, даже умылись.

Сопровождаемый двумя автоматчиками, «Спутник», и сам с автоматом, отправился вдоль редкой вереницы домов, посматривая наверх, потому что появились дроны. Пока они не активничали, изучая ситуацию и, видимо, их операторы не верили, что чумазые люди — бойцы армии врагов.

Вскоре в зоне ответственности Силантьева появился лейтенант Семибратов: среднего роста, слегка курносый, как и все вышедшие из трубы заросший щетиной., Сержант отрапортовал:

— Товарищ лейтенант, сержант Силантьев в ваше распоряжение прибыл.

— Ошибаешься, Ярик, — это я прибыл в твое. Рассказывай!

— Расставил бойцов по точкам обороны, взяли на вооружение американские гранатометы МК. Ручных немало обнаружили. Снайперские винтовки есть. Запас БК хороший имеется, в том числе и к нашим автоматам. Гранат много. В случае чего, без боя не сдадимся. Вот только вопрос, если можно: почему мы сразу не пошли на Суджу, почему здесь задержались?

— Насколько мне известно, не захотели оставлять опорный район в своем тылу. И это хорошо, что противник дал деру и ломанулся в сторону Суджи, будто там их блинами встретят. Но это уж инстинкт сработал. Когда крыс шуганешь, все они хотят в одну калитку успеть заскочить.

— Ну и бежали бы. Мы-то причем?

— Была команда взять Щербаткин. Мы его и взяли. Практически без боя. А теперь что-то изменилось в планах командования, и нам все равно об этом не доложат. Приказали «Спутнику» задержаться, и в случае чего выступить навстречу нашим наступающим. Мы исполняем приказ. Только боюсь, что не понравится противнику наше присутствие ни в Малой Локне, ни в Судже. У всех мы как бельмо на глазу. В любом случае нам приказано оставаться здесь и сдерживать противника. Откуда бы он не попытался к нам сунуться. А цель мы для них заманчивая, очень даже вкусная.

Вскоре от «Спутника» поступила команда:

— Прекратить хождение! Нас, понятно, давно засекли, но с дронов-разведчиков пытаются выяснить, сколько нас, как мы вооружены. Поэтому укройтесь в блиндажах, домах и там отсиживайтесь. Пока идет бой под Малой Локней, они попробуют отыграться на нас, что не есть хорошо, но хорошо для общей стратегии наступления. Ведь никакому командиру не захочется терпеть у себя за спиной противника, мы у них как прыщи на одном месте.

— Команда сейчас будет дана! — пояснил Семибратов и тотчас дал команду для своих: — Прекратить хождение!

 

18

 

Но недолго поспали те, кому суждено было поспать. После обеда по трассе в сторону Суджи промчались несколько внедорожников. Их не стали обстреливать, но следом за ними нарисовались две БМП иностранного производства: одна остановилась непосредственно перед съездом в Щербаткин, вторая в метрах пятидесяти. Заметив это, лейтенант Семибратов связался со «Спутником»:

— Наблюдаю «Бредли», а в отдалении шведскую машину. Они явно заинтересовались хутором, хотя пока не обнаружили нас или, судя по всему, сделали вид, что не обнаружили. Что делать?

— Если постоят и уедут, то пусть валят, если сунутся в хутор, открывайте огонь. Желательно с таким расчетом, чтобы они перегородили дорогу.

— Есть!

В бронетранспортерах их словно слышали. Не успел сержант дать команду, как первый БМП газанул, съехал на ответвление дороги и, дождавшись второй БМП, газанул повторно. Едва выскочив из-за поворота, они сразу расцвели шапками разрывов гранат, хлестанувших очередями по одной машине и другой. Одна из них, до того, как загореться, пустила прицельную очередь из пушки, но, не видя противника, из нее стреляли наугад в заросли вдоль реки. Вскоре горела первая машина и вторая. Из машин начали выскакивать нацисты и попадали под кинжальный огонь бойцов, который они вели из их бывших окопов, очень кстати пригодившихся. В каждой машине находилось человек про 6–7, и вскоре они залегли вокруг них, правда, двое или трое отстреливались из кювета, но когда по ним прицельно жахнул гранатомет, то и они стрелять перестали. И когда уже все вроде бы утихло, заметили двоих пригнувшихся нациков, убегавших к трассе.

Силантьев связался с расчетами, находившимися ниже по течению от моста:

— В сторону трассы ломятся два укра, вам их должно быть видно. Накройте их!

Не прошло и полминуты, как с той стороны раздалась лающая минометная очередь, и в уши Силантьеву прозвучал доклад:

— Приказ выполнен, товарищ сержант!

— Молодцы, парни! Но не расслабляйтесь. Судя по всему, это только начало.

— Как там у вас? — связавшись, спросил «Спутник» у лейтенанта.

— Первый наскок отбили.

— Да, не в жилу им такой укрепрайон потерять, вот и бесятся. И, думаю, что они вполне вернутся, когда две машины потеряли там, где не ждали. Теперь и дроны оживятся, если им только будет дело до нас.

После атаки нацистов бойцы выглядели взбудораженными, понимающе переглядывались, а более других радовались гранатометчики, которым удалось за короткое время разобраться с вражеской техникой, правильно и по месту поразить ее. И хотя командир и предупреждал, что это только начало, но для них теперь не имелось преград, когда они поверили в себя. Они знали, что вскоре начнется настоящая атака: с бронетехникой, пехотой, а они будут выполнять приказ, половину которого утром уже выполнили — отбили хутор, теперь же предстояло выполнить вторую половину, более тяжелую — удержать его.

Эту задачу «Спутник» ставил прежде всего перед собой. Он уже дважды обошел хутор, со всех сторон оглядел позиции, оставленные врагами, и не мог не заметить, что все они устроены по уму, особенно с южного фаса, где нет природной защиты рельефом за исключением старицы реки. Речка небольшая, но теперь, когда потеплело до 15–17 градусов, она по-весеннему разлилась, и не очень-то ее возьмешь с наскока. А с переправами противник не станет связываться, когда его давят со всех сторон, не до этого. Ему и Щербаткин-то по большому счету не нужен. Если бы он пока не находился в их тылу, то о нем и не вспомнили бы, особенно в теперешнем положении, когда вот-вот фронт посыплется, если бои идут уже чуть ли не в самой Судже, а юго-запад Курской земли напоминает лоскутное дырявое одеяло, и сразу не поймешь, где чьи войска.

«Спутник» прокручивал в голове возможные варианты развития событий, и что-то не особенно успешно они складывались. Чересполосица получалась. Но приказ из штаба полка никто не отменял: «Занять и удерживать Щербаткин до подхода основных сил». А если есть приказ, то его следует исполнять. Когда пришло сообщение от Семибратова, что в поле зрения попало несколько БМП, что пехота спешилась и рассредоточилась на местности, стало понятно, что обстановка усложняется.

— Только танков нам не хватает! — крикнул в рацию лейтенант — Какие будут указания?

— Убедитесь в их намерениях. Если пойдут в атаку, то встречайте всеми имеющимися огневыми средствами. Если выдвинется техника — встречайте гранатометами от «дружественной» страны. И постоянно будьте на связи.

— Принято!

Поговорив с Семибратовым, «Спутник» связался с Виноградовым:

— Лейтенант, срочно выдвинуться расчету минометчиков к железнодорожному мосту через Суджу — это главное направление вашей группы.

Пока «Спутник» переговаривался с офицерами, в стороне лесополосы прозвучали первые короткие очереди, и в рации раздался взволнованный голос Семибратова:

— Неприятель не пошел напролом по шоссе, а просочился через лесок.

— Срочно переместите бойцов по левому берегу реки вверх по течению, все равно неприятель не сможет ее форсировать! — растолковал «Спутник» и подумал: «Точно — к железнодорожному мосту стремятся!» — и связался с Виноградовым: — Со стороны леска просочился десант в количестве до 20 нацистов, есть основания считать, что они выдвигаются к мосту, чтобы с вашего фланга атаковать Щербаткин. Будьте готовы к любым неожиданностям.

Поговорив с лейтенантами, «Спутник» задумался, вспоминая свои же слова о двух десятках нацистов. Если неприятель на этом остановится, то это для них не сила. За полчаса можно разобраться, если у них не будет поддержка брони, да и бесполезна она в этих условиях, если река змеей извивается среди кустов и попробуй ее форсируй. Но как бы не складывалась ситуация, в любом случае для них она не сулила ничего хорошего.

Будучи обстрелянным с левого берега, противник лишь обозначил себя двумя-тремя очередями, а потом пропал из виду. Но ненадолго. Вскоре, как и предполагалось, началась пальба в районе железки, и дважды ухнули гранатометы, и стало понятно, что нацисты решили именно с правого фланга попытаться пробиться в Щербаткин, видимо, до конца не представляя количество российских войск в хуторе. И это хорошо. Пусть находятся в неведении и попытаются малыми силами провести операцию. Получится ли — это другой вопрос, но малая осведомленность только на руку «Спутнику» и его группе.

Когда завязался настоящий стрелковый бой, он приказал Семибратову послать пять-шесть бойцов на усиление третьей группы. Тому под руку попались Земляков с Громовым и два бойца из второй.

Едва прибыв на правый фланг, Земляков с Громовым попал под командование Виноградова. Какой он командир — бог весть, но по угрюмому взгляду и квадратному подбородку сразу чувствовалось, что у такого не забалуешь.

— Забирайтесь на насыпь, — приказал лейтенант вновь прибывшим. — Там есть укрытия, из них задерживайте и уничтожайте нацистов при попытке их движения по мосту. Всяк на нем оказавшийся — ваша цель. Держите также под прицелом сами насыпи. Действуйте по обстановке. Задача: не пропустить противника на этот берег.

Земляков занял место среди других бойцов, уточнил примерный сектор своего обстрела, спросил у соседа:

— Подпускаем поближе?

— По обстановке.

При такой стрельбе, когда нет травы и листвы на кустах, особенной меткости не требуется. Зашевелился нацист — виден, словно на ладони, попытался пробраться к насыпи на несколько метров, чем окончательно засветил себя, — получи короткую очередь. Выполз на шпалы, сунулся на мост — еще получи! Стрелять приходилось с 60–70 метров, именно такое расстояние отделяло их друг от друга, и занявшие оборону находились, понятно, в более выгодной позиции. Главное в такой перестрелке терпение. Никто же не гонит обороняющихся вперед, а на стороне наступающих только и слышно «наступ» да «наступ», словно тот, кто это орет, отдавая приказ, и слов иных не знает.

Пули часто попадали в ферму и рельсы моста, взвизгивая, рикошетили от них, и создавалось ощущение нереальности происходящего, словно сошлись на мосту две группы мальчишек и пуляются щебенкой. «Это для детишек игра, — подумалось Сергею. — А для нас — настоящая работа, ставшая привычной за последние месяцы, мы ее исполнители, а лейтенант — что бригадир: дал указание, махнул рукой “Вперед!” — и будь здоров, не кашляй, а вваливай так, как научился за это время. Считай, Земляк, что ты на производстве по защите Родины».

 

19

 

Как же все меняется, окопчики-гнезда перед мостом до них нарыли нацики, ожидая развитие наступления российских войск, но получилось, что оказались в них те же российские бойцы, которых они не ждали и не могли предвидеть их внезапного появления. И теперь новые квартиранты по-хозяйски расположились в них, хотя по-настоящему не знали, откуда ждать очередного вражеского наступа.

Взять того же Землякова. Чем ему плохо: на улице тепло, дождя нет, лежи в окопчике, дыши свежим воздухом, откашливайся, выгоняй из себя подарки из трубы и радуйся жизни. Он вдруг подумал о телефоне, о том, что сегодня 8 Марта — Медведев еще перед выходом напомнил. Попытался было дозвониться домой, но телефон не отозвался,

— Внимание, не расслабляться, — раздался хриплый голос Виноградова. — Возможно, они и нас захотят повторно штурмануть. До вечера пока далеко, и у них есть все условия для этого. Тем более что началась такая кутерьма.

С ним связался «Спутник» и сообщил, чтобы ждали и у себя атаку, потому что по докладу Силантьева подошло две крытых машины с личным составом неприятеля, бойцы с них десантировались, залегли, одну машину подожгли РПГ, другая успела отвалить за рощу и осталась в недосягаемости.

— А с южным флангом как дела? Как бы оттуда не проникла какая-нибудь чумовая ДРГ?! — спросил Виноградов.

— Туда послали ограниченную группу вести наблюдение. Так что южное направление прикрыто, к тому же там рукав реки, отгораживающий хутор, что тоже неплохо. Пока у нас главные события на левом фланге, где имеются подходы техники, и, надо думать, нацисты просто так нас не оставят: не зря они пехоту подтащили. Так что действуйте по обстановке. Но даже если понадобится помощь на въезде в хутор, все равно совсем держать район железнодорожного моста без прикрытия не будем.

Бой же у въезда в хутор лишь усиливался. Теперь уже стреляли без пауз, и все злее работали гранатометы, ставшие в их ситуации главным оружием. «Эй, мужик, как у тебя там дела? — мысленно спросил Земляков у Медведева, за полдня соскучившись по товарищу. — Жалко, что нас с тобой растащили. Вдвоем-то было бы сподручнее.

Опять наблюдатели подали знак о приближении неприятеля, а вскоре вновь появились они, нацисты, — как же они надоели сегодня, и опять насыпь у железнодорожного моста облепили, некоторые уже ползли между рельсами, и Землякову это не понравилось. «Самые хитрые! — подумалось ему. — Ну что же, милости просим!» — заочно пригласил он. Сергей заранее перекинулся через рельс до того, как они появились в прямой видимости, затаился на собственноручно приготовленной позиции, заслоненной полуметровым бруствером из щебня и земли.

И Земляков их увидел, нескольких автоматчиков, ползших змеей друг за другом. И когда оставалось до них метров 60-70, и они извивались уже на мосту, то не выдержал и первым открыл огонь. Он не видел, в кого и куда попадал, но то, что двое, ползших впереди один за другим, поникли головами, разглядел отчетливо. Третий затаился — похоже, притворился двухсотым, с расстояния не разглядеть, но когда четвертый и пятый поднялись и, пригибаясь чуть ли не до шпал, побежали прочь, то их поразить не составило труда; третий же от такого расклада вполне обезумел и мгновенно вскочил и с разбегу «солдатиком» прыгнул с моста в реку. Андрей видеть его приводнение со своей лежки не мог, но зато отчетливо услышал всплеск воды и несколько очередей, пущенных вдогонку.

Ночь еще не наступила, когда от Медведева пришло сообщение:

— Карпов — двухсотый…

— Что случилось?! — Земляков чуть язык не проглотил.

— Обычное дело — из гранатомета снесло.

— Давно это случилось?

— Во время последней на сегодня атаки нацистов… Граната в него угодила. Сам понимаешь…

Сергей не знал, что сказать.

— Что молчишь-то?

— А чего тут скажешь. Жалко его. Бузил он бузил, и теперь упокоился.

— И не он один. Из второй группы двое. Многие ранены. В общем, работы у медбрата хватает. Им нужны операции. Если завтра наши не пробьются, то хана многим… Ладно, как у вас там дела?

— Обороняемся. Несколько атак отбили, теперь, судя по всему, они ночью не сунутся, если только какую-нибудь подлянку не придумают.

— Держитесь там.

— Держимся. Знать бы еще за что.

 

20

 

Хотя нынешняя зима и на зиму не была похожа, но все равно в курские места весна намного раньше обычного пожаловала. Это и хорошо. Все лучше сидеть в земляном окопчике, чем валяться на снегу.

— Давно не виделись! — шутливо удивился Земляков, хлопнув по плечу появившегося Громова. — Прыгай вниз, обживайся. Мне только что лейтенант объяснил, как надо вести себя здесь, но это я тебе расскажу в процессе, а пока запомни пароль на всякий случай: «Космос», отзыв «Гром». Ты же у нас Громов, специально попросил, чтобы ты запомнил.

Земляков ввел Владимира в курс дела и сказал, как приказал:

— Принимайся окоп расширять, чтобы хотя бы сидя поспать. Ты с одной стороны, а я с другой. Грунт далеко не выбрасываем, бруствером укладываем. Работаем с перерывами: минутку покопали — прислушались. И так далее. Оставляем уступы для сидений. Когда грунтовые работы завершим, нарвем травы на заросшем склоне, утеплим их, так сказать, и будем ночь коротать. Спать по очереди. Как себя чувствуешь после трубы?

— Сперва-то показалось, когда выскочил на волю, что в раю оказался. Но потом продышался и глубоко вздохнуть не удается, а если вдыхаешь, то кашель душит.

— Помаленьку дыши, почаще, и носом — все равно лучше, чем в подземелье.

Они помолчали, не зная, о чем говорить, и Земляков взялся за нож:

— Я пока начну копать, а ты секи момент. Вот тебе тепловизор, включай его и смотри в оба глаза. Чуть чего заметишь подозрительное — усиль внимание и слух. Сейчас пока рано ожидать гостей, но к утру они вполне могут появиться. А может, и не к утру.

Земляков осторожно рыхлил грунт, выбрасывал его руками на бруствер, иногда замирал, прислушивался, после чего неутомимо продолжал копать. В какой-то момент Громов насторожился, внимательнее вгляделся тепловизор.

— Кто там? — спросил Земляков.

— Кто-то пробирается…

— С этой стороны, Володь, должны наши подойти. Все равно останови их, спроси пароль для порядка.

Громов напрягся, и когда до людей осталось метров 20, тихо спросил:

— Стой… Кто идет?..

— Свои… — ответили так же негромко.

— Пароль.

— «Космос».

— «Гром»… Проходите.

Два бойца подошли, разглядев их в темноте, один сказал:

— Виноградов прислал. Вот вам пачка галет, банка тушенки и две бутылки воды. Где тут второй секрет?

— Их тут несколько. А сейчас идите немного наискось — там еще двое томятся.

Перекусив, они положили гранаты в углубление в стенке.

— Утром магазины набьем, чтобы ночью не возиться, — напомнил Земляков.

Он продолжил копать, а когда закончил, толкнул Владимира:

— Возвращай тепловизор. Твоя очередь. Только не греми ножом. Закончишь копать — травы набери на склоне насыпи. И на мою долю.

— Слушаюсь, товарищ командир!

— Не кривляйся. Никакой я тебе не командир, а такой же поселковый, как и ты.

Когда Громов обустроил себе место, набрал травы на двоих, Земляков поудобней уселся, порадовался:

— Теперь жить можно. Правда, после перекуса спать хочется неимоверно. Володь, кто будет первым?

— Мне все равно.

— Тогда — ты. С тебя начнем. Спим по часу. Засекаю время, — и посмотрел на часы: — Половина десятого. Ровно через час бужу тебя.

— Договорились.

Громов поудобнее устроился, раза два вздохнул, тотчас резко опустил голову на грудь, будто у него надломилась шея, и почти мгновенно заснул. Земляков знал таких людей, умеющих моментально засыпать, завидовал им, потому что сам он обычно десять раз повернется с бока на бок, прежде чем заснуть. И если был сильно уставшим, то тогда казалось, что и вовсе не уснет. Засыпал, конечно, когда маята из души улетучивалась. Теперь, глядя на посапывавшего Володю, он старался не думать о сне, прилежно смотрел в тепловизор, проверяя свой сектор и заглядывая к соседям, и чувствовал, что организм буквально просит сна. Хоть немного, хоть чуть-чуть, хотя бы на минутку задремать. И знал, что после такой минутки он сразу по-иному взглянул вокруг себя, совсем другими, просветленными глазами и обострившимися чувствами. Хорошо, что у него были светящиеся часы — специально купил, когда собирался на СВО — и он мог в любую минуту уточнить время, а если надо, то и посчитать минуты, которые почему-то не хотели прибавляться. Стояли и стояли на месте, и если бы не движение секундной стрелки, то мог бы предположить, что часы неисправны. Но нет, он тикали, когда прикладывал их к уху, и наполняли душу радостью. Хотя и механизм, а ведет себя как живой человек. Всегда готов прийти на помощь — подсказать время.

Мало-помалу он остыл после земляных работ, сухая трава под ним примялась и перестала шуршать, и ничто не выдавало присутствия бойцов. Когда же Громов начинал что-то бормотать, Земляков зажимал ему нос, а Володя, вздрагивая, тотчас пытался освободиться, и это у него получалось, что и требовалось Землякову. От нечего делать, устав смотреть в тепловизор, он минуту-другую рассматривал звездное небо, когда надолго запрокидывал голову, то звезды устраивали небесный хоровод, и он был готов радостно кружиться в нем от осознания того, что видит небо, оно над ним, рядом с ним, казалось, стоит лишь протянуть руку и ближайшая звезда мягко опустится к нему на ладонь и будет освещать все вокруг… Он даже вздохнул, представив такое зрелище, и подумал: «Вот хорошо этот фокус проделать при Григории. Сын наверняка оценил бы такую способность отца, может, даже придумал, как это сделать на самом деле. А что, когда-нибудь придумает такую формулу, которой запросто все объяснит! — подумал Земляков и улыбнулся, представив, как сын будет ломать голову над предложением. — И вежливо пошлет меня куда подальше, не будет ничего объяснять, потому что глупостям не бывает объяснения».

С севера и юга долетали звуки дальних разрывов снарядов, они напоминали, что там идут бои, там жарко, даже, может, очень жарко. У них здесь тоже бой, но стороны пока взяли паузу. Видимо, в душе понимая бессмысленность столкновения за никому неизвестный хутор, и сколько они здесь ни бейся, все равно молва о нем далеко не полетит, потому что на более чем тысячекилометровом фронте таких хуторов, деревень, сел и поселков бесчисленное множество. И бойцов такое же множество, и все они верят в скорое окончание войны, а пока, чтобы приблизить его, необходимо затаиться в этом секрете и помнить о пароле и отзыве на него.

 

21

 

Холодна ночь под Суджей. После дневного тепла не очень-то комфортно торчать на ветру да на возвышенности, если за ночь тепло выстудилось, от не успевшей за день прогреться насыпи веяло холодом, да плюс сонное состояние, от которого Земляков с Громовым не могли избавиться до утра. Казалось, только провалишься в сон, а напарник уж толкает, теребит за рукав — просыпайся, смена. Очнешься, поежишься, и волей-неволей от озноба возвращается кашель. И так, и сяк глушишь его, но он и не собирается успокаиваться. И только хорошенько очистив легкие, смахнув выступившие слезы, начинаешь ровнее дышать, а гортань успокаивается, перестает напоминать о себе.

Среди ночи им доставили несколько одноразовых гранатометов, и теперь они стояли в углу окопчика, и когда Земляков дотрагивался до них, то казалось, что руке становилось тепло.

Трижды удалось по часу поспать им, и к рассвету они уже оба бодрствовали, продолжая рассматривать сектор в тепловизор и прислушиваясь к окрестностям, заодно набивая патронами пустые магазины, пока никто и ничем не выдавал своего присутствия — обе стороны держали паузу.

Когда чуть-чуть посветлело, Сергей скомандовал Громову:

— Володя, разбегаемся! Живо к себе по-пластунски. Парочку гранатометов возьми. Пригодятся.

А как только багровый солнечный диск показался из дымки, Земляков и без тепловизора рассмотрел движение. Нацисты появились неожиданно, словно и не уходили с насыпи. Сперва мелькали вдалеке, но быстро стали приближаться. Земляков коротко доложил Виноградову:

— Наблюдаю неприятеля…

— Подпускайте ближе и открывайте огонь!

— Есть! — ответил Земляков и подумал: «Дело привычное!» И не было в нем ни волнения, ни тем более страха, словно он приступал к каждодневной работе, правда, был не доволен, что очень рано начинается ненормированный рабочий день.

Чтобы проявить себя и показать свою неуступчивость, он, приподнявшись над окопом, шарахнул из гранатомета и увидел, как на месте разрыва гранаты несколько врагов, не ожидавших такой наглости и не успевших залечь, ткнулись в рельсы. Земляков зло подумал: «А что вы думали: мы сироты Казанские, за себя не сумеем постоять? Еще как сумеем! Вы только не стесняйтесь, подходите ближе! — И подтвердил слова двумя короткими очередями, словно предупредил. — Вот так-то оно понятнее!»

Наступающие никак не отреагировали: ни огнем, ни криком — продолжили ползти в их сторону.

— Ползите, ползите, — шептал Сергей. — Жду вас с нетерпением.

И встретил врага короткой прицельной очередью.

Не успел один упокоиться, как следом упокоился и второй. А глянул, из-за них еще трое, извиваясь, ползут.

— Да сколько вас там?! — ругнулся Земляков. — Что ж вам неймется-то. Ведь скоро весь путь перегородите.

Он действительно не понимал упертость нацистов. Где-то они хитрецы, а тут как бараны прут и прут. Ну хотя бы какой обходной маневр ночью совершили. На какой-нибудь лодчонке в тыл перебрались и навели страху. Так нет же — только в лобовую атаку! Но и атаки не получилось: потеряв еще одного, они развернулись, поползли назад, а Земляков пустил им несколько очередей вдогонку: «Это я вам перышки взъерошил для попутного ветра!»

Не успела утихнуть у них перестрелка, как начался бой на левом фланге, и по-настоящему: с АГСами, огнем БМП. На связь вышел Виноградов, спросил:

— Ну, как у вас?

— Отошли…

— Не расслабляйтесь. Не пройдет и часа — вновь попрут.

— Что на левом фланге? — словно старший по званию, спросил Земляков.

— Ночью противник подогнал к съезду с трассы две БМП, укрыл их в канавах и теперь они поливают позиции Силантьева и других гранатометчиков. Но и те не дураки: за ночь обложили двойным слоем дерна гранатометы, себе выкопали щели: какая-никакая, а все-таки защита. Одну БМП уже подбили, но не до конца. Работаем над этим. Когда первую подбили, вторая развернулась и ходу. Так что бойцы разбираются.

Пока Сергей слушал Виноградова, то невольно улыбался в душе: «Молодняк совсем — эти лейтенанты. Наш вроде и суров на вид, а в душе-то наивный ребенок. Иной послал бы, а этот все по полочкам раскладывает, будто от меня что-то зависит!»

Закончив сеанс, Земляков пожевал галету, потому что с пустым пузом воевать не хотелось, попил водички. И в этот момент его разобрала веселая злость. Показалось, что он и не воюет вовсе, а вовлечен в условную игру, где все не настоящее. И противники не настоящие, и он не настоящий, а если был бы самим собой, то непременно замирал от страха при появлении противника, а на деле ничего похожего не происходило, словно в нем что-то крутнулось, поменялись полюса, и полюс радости и торжества оказались совсем близко, а полюс страха сместился на невидимую сторону души и никак не напоминал о себе, затаился. Он, наверное, сразу появился бы, придись самому идти в атаку, ползти по шпалам навстречу врагу, зная, что он целится в тебя, тогда — да, до пяток бы пробрало. А так чего же не воевать: знай, стреляй помаленьку. Он даже, вновь заметив в отдалении суету противника, привстал и израсходовал другой гранатомет, словно дразнил врага, и тотчас получил в ответ длинную очередь, от которой едва успел увернуться и спастись на дне окопа, где скомандовал себе: «Земляк, хватит играться. Доиграешься!»

Собственная команда охладила его. И следом за ней пришла печаль, понимание того, отчего у него так «сместились полюса»: от усталости, от грусти по родным, от желания увидеть их. Все-таки тяжело это, ох, как невыносимо тяжело заниматься день за днем тем, что не доставляет радости, угнетает. «Ну какая это радость — стрелять в человека. Ты целишься в него, а он целится в тебя и думает так же. И в чем здесь правда? — терзал себя Земляков. Он понимал, что так думать нельзя, когда перед тобой враг. В такой момент надо помнить лишь об одном: как уничтожить его. И это правильно. — Но почему те, кто не стреляет друг в друга, но затевает войны, не думают об этом. Или собственные амбиции не дают покоя, вынуждают тешить гордыню?»

Он так и не понял себя в этот момент, хотя понимание и объяснение этого было на самом видном месте и вполне очевидно. «Будь украинские власти сговорчивее и поумнее, они не стали бы запрещать на Донбассе русский язык и лишать жителей автономии. Только и всего. Жил бы Донбасс в составе Украины, и не было бы этой бойни, которую развязал продажный режим. Действительно продавшийся Западу, а тот теперь с новым президентом требует оплатить все, что поставлял в виде помощи — оружие и снаряжение. И остальные 50 стран тоже хотят получить много всего прочего, но не сразу, а пока помалкивают, выжидают, виляют хвостом. Это понимали и понимают все, только нацисты не понимали, возомнив о себе бог знает что, раздраконив себя на пустом месте, — думал Земляков, и от этих дум утешение все равно не приходило, даже сыронизировал: — Хорошую устроил я себе политинформацию!»

Но думай не думай, а дело делать надо.

— Как ты там, живой? — не таясь, крикнул он Громову.

— Живой… Гранаты береги — не пускай попусту. День большой — пригодятся.

«И этот туда же — ему воевать бы и воевать! Эх, голова! — подумал Земляков. — А кто детей будет растить, кто пшеницу сеять! Вопрос? И большой!»

Нацисты на какое-то время затаились. Уже и солнце поднялось выше деревьев, и эфирный дух распускающихся почек шибал в нос, когда подал голос Володя:

— Ползут! — предупредил он расслабившегося Землякова, на которого навалилась дремота. — Поближе подпустим.

— С моста их все равно не пускаем, а то потом они разбегутся по кустам, отлавливай их там.

Они запросто переговаривались, словно и не встречали смертельных врагов. А шли на встречу товарищи на шашлыки или еще для чего-то приятного.

Уже изготовившись для стрельбы, Земляков сказал сам себе вслух:

— Что-то совсем мы расслабились после трубы. Героями себя возомнили! А зря!

В этот раз наступающие первыми открыли огонь. Жиганув двумя-тремя очередями, они заработали локтями и, огибая вчерашних «двухсотых», стали приближаться. Первыми открыли по ним огонь из бокового окопа с другой стороны насыпи, а Земляков с Громовым поддержали их короткими, но прицельными очередями. И опять несколько нацистов задвухсотились или затрехсотились — кто их там поймет, а остальные развернулись и поползли назад. Кто-то не выдержал, поднялся и, пустив очередь-другую в их сторону, вихляясь на бегу и согнувшись, чтобы не попасть под прицельные пули, бросился наутек, а за мостом скатился с насыпи. Кто-то из них успел пустить очередь — она угодила в верхний срез бруствера окопчика Землякова. Из-под пуль — грунт и щебень фонтаном. В этот момент Сергею будто обожгло левую руку, глянул на нее, а по тыльной стороне кисти кровь ручьем. Только этого не хватало! Достал из аптечки жгут, перетянул руку, кровь сразу пропала и едва сочилась, и он увидел рану — будто кто острым ножом резанул венку, и понял, что срикошетил камень и перебил небольшой сосуд. Наложил тампон и перебинтовал. Даже не стал делать обезболивающий укол.

— Что там у тебя? — крикнул Громов.

— Бандитская пуля! — продолжая находиться в бесшабашном состоянии, отмахнул Сергей и все-таки пояснил. — Камнем посекло!

— Сильно не высовывайся.

— А если не высунешься, то и не стрельнешь. Тут уж не угадаешь. Ты-то как, нормально себя чувствуешь? Кашель перестал?

— Потеплело — и перестал, а ночью сам слышал. Что-то и на левом фланге утихло.

— Выдохся нацист, вот и утихло. Ему не до этого теперь. Слышишь, стрельба все ближе и ближе — наши с севера продвигаются.

— Давно бы пора, а то мы здесь надолго застрянем.

Тут с правой стороны насыпи свистнули, позвали к себе.

— Чего там у вас? — крикнув, спросил Земляков.

— Боец наш двухсотый… Пуля в лоб угодила. Что делать? — испуганно спросил боец, словно и в него целились.

— Ему уже ничем не поможешь. Он из вашей группы?

— Да.

— Свяжись с лейтенантом. Доложи обстановку.

От этого разговора Землякова как жаром осыпало, душно сделалось. Он все утро шутковал сам с собой, в рассуждения ударился, а смерть — вот она, рядом ходит. И шутки с ней шутить — себе дороже.

— Доложил! — крикнул сосед. — Лейтенант сказал, чтобы автомат взял себе под ответственность.

— Ну и возьми, если приказал. Сам будь внимательней! — напомнил Земляков и более ни о чем говорить не хотелось.

Настроение пропало, хотя его и не было особенно в это утро. И не могло быть. А все так называемые шутки, какими он пытался взбадривать себя, лишь сильнее в конце концов угнетали. От них становилось душно и неуютно, словно он вновь оказался в трубе.

 

22

 

В зоне ответственности Землякова и его сотоварищей враг более не появлялся, и, как позже лейтенант сообщил данные воздушной разведки, разрозненные отряды пеших нацистов ломанулись по полю между Щербаткиным и Мартыновкой в сторону Суджи, видимо, не владея информацией о том, что там происходит, и что их ждет. Зато противник организовал атаку на левом фланге, часть бойцов «Спутник» снял с правого фланга на помощь. С ними и Земляков оказался, почему-то с сожалением оставив полюбившийся окопчик. И единственное, что радовало в этом приказе, — это скорая встреча с Медведевым. Лишь на сутки их разлучили, а Сергею показалось будто навсегда, а ведь могло так и быть. И вот теперь, пробираясь с Громовым и еще с двумя бойцами из другой группы к своим навстречу бою, зная, что линия обороны проходит по берегу реки и автомобильному мосту через Суджу, Земляков понимал, что в этом направлении идет настоящее сражение, а не их беготня по железке в салки-догонялки. Здесь все по-серьезному: и АГСы, и пулеметы. И автомобильный мост — главная цель нацистов, хотя зачем он им — не понять. На пути к нему дымились несколько БМП, полотно дороги и откосы пестрели скрюченными телами двухсотых врага. Та еще картина. Мост давно бы взорвать пора, но тогда хутор полностью переходил в статус островного поселения, и это осложнило бы в будущем сообщение с ним, а главное снабжение. Ведь, как ни странно, хуторские дома сильно не пострадали, многие оставались целыми. А ведь когда-нибудь в них вернутся люди, даже, может, совсем скоро вернутся: бои с северного направления слышались все отчетливее. Поэтому надо и о них подумать. «На месте «Спутника», я так и сделал бы!» — по-командирски решил Земляков и порадовался собственному, по-хозяйски правильному, даже мудрому рассуждению.

По-пластунски пробравшись на исходную позицию и заслонившись поваленным деревом, Земляков и Громов разместились неподалеку. Земляков вышел на связь с сержантом Силантьевым, доложил о прибытии. От сержанта же узнал, что десять минут назад погиб лейтенант Семибратов. Этот факт настроения не прибавил, зато появилось больше злости. И первое, с чего начал Земляков перестрелку, это саданул из последнего гранатомета — не зря тащил с правого фланга — по группе из трех нацистов, пробиравшихся почти у самой воды. Выстрел оказался метким: два нациста сразу скатился в реку и скрылись в речном потоке, третий же попытался вскарабкаться по склону. Чтобы он не мучился, не ломал ногти, Земляков точным выстрелом прекратил его страдания. Радости на душе не было. Радость только от честно сделанной работы. Громов тоже без работы не сидел, только успевал постреливать короткими очередями, и Земляков замечал, что стреляет тот метко. Прозвучит автоматное «та-тах» — еще один двухсотый; опять «та-тах» — повторение пройденного. «Что же они так ломятся в хутор? — думал Сергей. — Золотой запас здесь, что ли, зарыт, или мешок бриллиантов под каким-нибудь смородиновым кустом закопан? Бог весть».

Но в какой-то момент наскоки прекратилось. Наступавшие нацисты сперва замерли, а потом и вовсе, словно по команде, развернулись и, мелькая рюкзаками в сухой траве, начали отступать на исходные позиции за поворотом дороги. По ним даже стрелять не хотелось. Сперва их маневр показался непонятным, но позже по рациям разнеслось сообщение, что ломанулись они к отступавшему по автотрассе транспорту, стремившемуся пробиться по шоссе до западной окраины Суджи, не занятой пока российскими войсками — теми самыми, вышедшими вчера из трубы. И поступил приказ от «Спутника»: переместиться от моста правым берегом вниз по течению реки, где со вчерашнего дня напоминали о себе закопанные за ночь «американцы» МК, и мешать продвижению противника по шоссе, а сказать проще — уничтожать его.

И началась охота. Сперва палили по внедорожникам, потом появились крытые грузовики, а за ними пылили транспортеры. С машин огрызались. Не имея возможности вести прицельный огонь, стреляли наугад по прибрежным кустам — лишь бы заслониться огнем. За отступающими гнались российские дроны, подбивая целые машины и добивая дымящиеся. Со стороны поглядеть — ад кромешный. Наблюдая все это, Земляков вдруг понял суть их вчерашнего наступления на Щербаткин: они здесь для того и маялись вторые сутки, чтобы не позволить вновь захватить хутор, а закрепиться и организовать гнездо обороны на дальних подступах к Судже. В планы украинских стратегов, видимо, не входило стремительное продвижение российских войск, а с их стороны — оставление позиций и бегство. Так ли рассуждал Земляков, нет ли, но его размышления и доводы казались верными, а если даже и не очень, все равно происходящее соотносилось с его мыслями.

В какой-то момент все они мигом пропали, когда его будто ломом ударили повыше правого соска. Земляков даже оступился от удара и завалился на дно подпола в разрушенном доме, из которого они вели огонь по отступающим. Когда проступила кровь, он сразу понял, что произошло: пуля попала немного сбоку от магазина, а броник, на счастье, оказался качественным, и теперь, судя по повисшей руке, сломана то ли ключица, то ли будет огромная гематома, что не самое страшное. Он пошевелил рукой, она немного двигалась, создавая боль, пальцы нехотя, но шевелились. И что теперь делать — неведомо. «Да, хорошо мне надавили сегодня по рукам, — сурово подумал Земляков. — Сперва левой руке досталось, теперь и правой. Полный комплект!»

Связался с Силантьевым:

— Товарищ сержант, что делать — не знаю. Прилет получил в верхнюю правую часть груди. Стрелять не могу, эвакуироваться по-пластунски — тоже.

— Где находишься?

— В подвале разбитого дома.

— Ну и сиди там. Рана сильная?

— Броник спас, но вся правая сторона груди отбита.

— Вколи обезболивающее и дожидайся конца боя. Наши уже на подходе.

— Понял.

Новость встряхнула, заставила посмотреть на все вокруг и на себя по-иному — так, как никогда не смотрел, выходя из боя. И это бывало неоднократно в его недолгой фронтовой жизни, а сейчас это увиделось по-иному, учитывая, как он вел себя со вчерашнего дня. Ведь сам же, сам напрашивался, чтобы словить подарок. Или это сказалось нервное напряжение после трубы, либо глупость проявилась. Наверное, это так и есть, если метан мозг выел. Ведь прежде никогда такого небывало, всегда он старался сохранять разум, а теперь как с катушек слетел. «Все-таки везет мне, — думал он и пытался шевелить пальцами; они слегка шевелились, и это радовало. — Если совсем мозгов не осталось бы, то такого натворил, что и самому тошно бы стало. А так терпимо».

Земляков почти до вечера сидел в подполе без крыши, нарвав по его краям старой крапивы и устроив себе гнездо. Часто подходил Володя Громов, спрашивал: «Ну, как ты?» — и всякий раз отвечал ему, млея сердцем: «Пока живой! А ты воюй-воюй, но не теряй головы!» А про себя подумал: «Теряй, не теряй, а если суждено словить пулю, то обязательно словишь!» И отругал себя за такую мысль.

Оставшись без дела, Громов причапурился рядом, спросил более для собственного успокоения:

— Вроде бы на сегодня отвоевались?

— Похоже на то.

— Как рука?

— Болит, но помаленьку шевелю. Значит, кости целы.

— Вот и хорошо. А с левой чего? — и указал глазами на повязку с «шайбой» из запекшейся крови, ставшей к концу дня серой от грязи.

— Пустяки… Щебенка срикошетила. Весь день меня по краям щекочут.

— Сплюнь!

— Володь, давай помолчим. — Он предложил помолчать и сам же, прислушавшись, спросил: — Чего-то никого не наблюдается: — Ни нацистов, ни наших…

И стоило ему так сказать, как у поворота у съезда к Щербаткину остановились несколько БМП с флагами России на броне!

— Наши, Серега, наши! — завопил Громов и, забывшись, кинулся обнимать Землякова, а тот чуть сознание не потерял об боли. — Чего делать будем?

— Ничего. Сиди на месте. Без команды пост не оставляют.

С командиром бронегруппы, видимо, кто-то переговорил по рации, и машины уступами встали вдоль дороги, ведущей в Щербаткин, а из самих машин повыскакивали бойцы и выступили в сторону моста через Суджу. На них с опаской наблюдали с правого берега, а убедившись, что это свои, несколько человек кинулись к ним навстречу. Первым подбежал сержант Силантьев.

— Мужики, вы из N-го полка? — спросил он и, убедившись, что это так и есть, кинулся обниматься. — Давно вас ждем!

— А вы те самые ханурики-мазурики, что вчера из трубы выскочили?

— Они, они — разве по нам не видно?! Где нацисты? Все ушли?

— От Малой Локни гоним их, кажется, отогнали. Много их тут шло?

— Гляньте, сколько, железа дымит на трассе.

— Как вы тут. Слышали, двое суток оборону держали с автоматами?

— Было и еще кое-что, но техники никакой. Стоял подбитый БТР нашего производства, он и сейчас в центре хутора, но толку от него чуть. Но и вражеской техники особо не было — в Суджу ушла, едва узнав, что мы из трубы выскочили. Были какие-то набеглые — непонятно чего хотели.

Подошел «Спутник», спросил:

— Кто командир?

Тот подошел, представился:

— Старший лейтенант Заварзин.

«Спутник» назвал себя.

— Какая задача будет? — спросил Заварзин, оправив засаленный комбинезон.

— Задачи вам будет ставить ваш непосредственный командир, а у нас есть «трехсотые», много «двухсотых» — эвакуация всем нужна. И не только им, а и всему нашему составу, кто участвовал в спецоперации, — всех отправят в госпиталь на восстановление — такое решение принято; ну, а трехсотых, понятно, на излечение. Как немного стемнеет должны подойти автомашины для эвакуации.

— У меня есть приказ заменить ваших на наших.

— Это мы с радостью. Отдавайте своим команду, а наши проводят их на позиции, хотя теперь на них врагов более нет, и в ближайшее время не ожидается. Так что вам повезло! Сержант Силантьев, помогите.

Ярик козырнул, было сорвался с места, но Земляков задержал его, попросил:

— Если к Медведеву, возьмите с собой. Как он там, у своего АГС?

— Раненый сидит, тебя дожидается.

— Да ладно.

— В бедро ему пуля попала. Повезло, что с внешней стороны, где нет артерий. Жгут наложили, ногу забинтовали, и ему как можно скорее требуется эвакуация в полковой госпиталь, потому что, если за час-два не управиться, может начаться осложнение.

— Пойдем скорее, хоть посмотрю на него!

— С самим-то что: одна рука забинтована, а вторая как деревянная?

— С левой чепуха. Утром щебень срикошетил, а вторую осушило прямым попаданием пули — бронеплита спасла, правда, пуля срикошетили и плечо порезала.

— Ребра-то не поломало?

— А кто знает. Дышать тяжеловато, хотя теперь не поймешь от чего: то ли от трубы, то ли от пули.

— Все ясно. Иди, лови своего Медведя, а то в лес убежит. Видишь, рукой машет.

Земляков подошел к товарищу, подал левую руку:

— Ну, здравствуй, друг! Нас, оказывается, нельзя разъединять — сразу нарываемся.

Они обнялись, Медведев попытался привстать, но Земляков осадил его:

— Чего уж теперь. Сиди. Дожидайся эвакуации. «Спутник» говорит, нас всех скопом вывезут… Слушай, а что с Карповым?

— Упокоился он. Видишь, под бруствером лежит, каска на лице.

Земляков подошел к телу, хотел приподнять каску, посмотреть на прощание на Виктора, оказавшегося совсем не Победителем.

— Не надо, не смотри, — остановил Михаил. — Осколки все лицо разворотили.

Сергей остановился, вздохнул и молчал, словно прощался с мятущейся душой.

Они дождались машин эвакуации, на первых двух «Уралах» отправили раненых в один госпиталь, на двух других в иной — на восстановление после трубы. В машине Медведев и Земляков договорились более не расставаться, а если будет намечаться какая опасность, то по возможности горой вставать друг за друга. И пожали левые руки, а Земляков сказал:

— Все-таки молодцы мы! Главное — живые!..

 

---

Журнальный вариант.

 

---

Владимир Дмитриевич Пронский родился в 1949 году в городе Пронске Рязанской области. Работал токарем, водителем, корреспондентом, редактором региональных СМИ. Публиковался в журналах «Подъём», «Наш современник», «Молодая гвардия», «Москва», «Север», «Странник», «Берега» и др., в литературных изданиях, коллективных сборниках, альманахах ближнего и дальнего зарубежья. Автор многих романов, повестей и рассказов. Лауреат премии имени А.С. Пушкина, Международной литературной премии им. А. Платонова, премий нескольких литературных журналов. Секретарь Союза писателей России. Живет в Москве.