Моя Джульетта
- 13.05.2026
Валя уходил, в руках — мусорные пакеты, в них пара кофт, джинсы и ноутбук.
— Давай! Беги бегом к своей Сиськиной, — крикнула жена.
Мусорные пакеты издали едкий звук.
«Как бы соседей не встретить».
В тридцать лет Валя — правая рука директора в небольшой айти-компании. Работает на удаленке, зарабатывает… кхм-кхм (игриво приподнимает бровь)… хорошо зарабатывает, имеет движимое и недвижимое имущество.
Судя по тесту из интернета, который Валя прошел только ради шутки (или нет?), он вспорхнул сильно выше российского среднего класса.
Благодаря его… кхм-кхм (уголки губ ползут вверх)… зарплате, Лада не работает. Жена занимается йогой, домом и Васьком. В основном Васьком, потому что им надо много заниматься.
У них квартира-машина-дача-отпуск два раза в год и мама в помощь.
Им завидуют друзья и родственники.
Они счастливы.
Они счастливы?
* * *
— Теща у меня мировая, — важно растягивая слова, рассказывал Валя коллеге.
— Теща мировая? Да ты извращенец какой-то! — смеялось на него с экрана лицо-дыня в очках, борода, усеянная точками.
— Нет, ну правда. Знал бы ты, какие она голубцы крутит, не удивлялся б.
В комнату заглянула Лада:
— Ты освободился? У мамы мигрень опять. Погуляй с Васьком… — И после тяжелой паузы: — Погуляешь?
— У меня важный звонок вообще-то.
— Странно. Я думала, когда у людей важные звонки, они на всю квартиру не гогочут.
И ведь не ушла никуда, а стала полки в шкафах открывать, греметь ими, будто что-то ей там срочно понадобилось.
— Схожу я, схожу. Только выйди уже, — прошипел Валя, от злости по-гусиному выгнув шею.
Когда вернулся к экрану, голова-дыня, разинув рот, уже предвкушал горячую семейную внутрянку.
— Вроде все обсудили? — смутившись, спросил Валя у головы в экране. — Кидай, значится, задачу мне. Я после обеда гляну.
После этого свернул зум-окно и крутанулся на кресле к жене.
— Не знаю, чему ты веселишься, — бросила Лада. — Сутками сидишь перед компом, а потом жалуешься — мне и маме — на желудок и всякое там.
— Я деньги зарабатываю!
— А я твои трусы отбеливаю, чтоб ты в санаторий как человек поехал, — Лада потрясла охапкой семейников.
— Мне наряжаться не для кого, — оскалился Валя. — Меня в трусах давным-давно никто не видит.
Лада хлопнула дверью.
В санаторий уже через неделю. Лада и Алла Павловна обожали «Лебедку», каждый год ездили и тащили Валю с собой. Валя называл эти поездки пенсионерскими, но все равно ехал — в обнимку с ноутбуком.
— Ты давай потише, не гони так, — инструктировала его Лада с заднего сиденья. — Мам, ты тоже следи за скоростью, а то ж этот, как с цепи…
— Где я гоню? Где я гоню-то? Алла Павловна, ну ей-богу, надоела она мне!
— Васе плохо может стать, — строго объяснила Лада и, роясь в огромной клетчатой сумке, прибавила: — Мам, а контейнер где? Ты ж мясо Васе запекала. Ты с собой его клала?
Они выехали из придомовых ворот.
— Только ж поел, — Валя недовольно покосился в стекло заднего вида на жену.
— Все в сумке, я ничего не выкладывала, — Алла Павловна потянулась назад, к сумке, вывернулась лентой Мебиуса, но в итоге достала тот самый контейнер.
Лада попробовала мясо и поморщилась.
— Ты подсаливала, что ли, мам?
— Ни грамма, — Алла Павловна оправдательно покучерявила перед собой руками.
Лада выдернула кусок из рук Васька, который уже почти все съел.
— Как будто соленое все равно, — Лада основательно прошлась по шершавому мясу языком туда-сюда и вскричала: — Я же говорила! Опять он пятнами покроется!
— С чего ты взяла, что это на соленое? — в страхе повернулась к ней Алла Павловна. — Не на соленое у него, Лада, а на сладкое!
— Врач сказал: аллергия невыясненной этиологии. Ты, видно, уже все забыла.
— Я помню про этимологию, — буркнула Алла Павловна, и они с Валей недовольно переглянулись.
— Сама бы запекла вместо того, чтоб ворчать, — заметил Валя жене.
— Сама впредь и буду, — ответила Лада и продолжила облизывать кусок за куском, снимая так лишнюю соль, а потом возвращала обезвреженную пищу Ваську.
Валя наблюдал за ней в стекло заднего вида с отвращением, и ему хотелось крикнуть: «Да перестань ты уже!», но не стал: тогда бы теща перекинулась на сторону жены, случился бы нежелательный перевес сил.
До «Лебедки», по навигатору, часа три, но Валя держался строго шестидесяти километров в час. Когда плейлист про синий трактор проигрывался по третьему кругу, Валя мыслями унесся в далекую даль… Он не просто вошел в медитативное, отрешенное состояние — его туда буквально всосало. И когда уже совсем разнежился и забылся, машина вдруг начала сама собой разгоняться.
— Валя! Ты с ума сошел, что ли? Куда понесся? Мам, а ты почему не следишь?
Лада крикнула так, что даже Васек вздрогнул во сне. И Алла Павловна вроде тоже уже закемарила, а тут вся мигом собралась, словно вместо позвоночника швабру ей вставили.
— Хоспаде, что ж ты кричишь-то так? — закудахтала.
— Смотреть надо потому что, — ответила Лада. — Я ж с малым! Мне еще за вами следить прикажешь?
Хотела бы Лада прокатиться беззаботно, слушая музыку и блуждая взглядом по темно-синей ленте елей, впитывая буйный августовский зеленый цвет. Она ведь так ждала эту поездку! И в этом году все еще лучше: Лада сняла не номер, как в прошлом, а дом на территории санатория, и у них с Валей там будет отдельная от мамы и Васька комната. Прикидывала, как утром после кормления эти двое будут отчаливать на прогулку, и тогда… «Хотя бы начнем говорить с ним как люди».
Ведь с того момента, как Валя ушел в зал (на последних месяцах беременности), только командами и общались: «Васька вывести на улицу», «Маму вывезти на рынок…» Да коллеги знали про жизнь ее мужа больше, чем она.
Утром, днем, вечером — Валя, точно гвардеец у Букингемского дворца, был на посту у своего компьютера. Листал ленту, переписывался непонятно с кем, и все у него было в паролях. С его работы Лада никого не знала, разве что того дынного в очках, вечно по-маньячному следил за их ссорами.
Жили теперь как соседи. Лада ложилась с Васьком в девять, Валя в час-два ночи (по времени захода в «Телеграм» следила). Вставали вместе, но тут уже и мама приходила, а при ней любой личный разговор словно не к месту. Но там, среди леса и травы, среди отдыхающих и вкусной еды, после хорошего массажа и бодрящего дневного сна… Уж там-то они смогут, наконец, заняться друг другом.
— Еще в Библии говорится: почитай отца твоего и мать, — пробубнила сонная Алла Павловна. — А ты на меня кричишь, Лада. Ты загляни в священную книгу. Там именно так и написано.
— Еще там говорится, чтобы мать не тревожила детей своих, ага.
Лада откинулась на сиденье, прикрыла глаза. Васек уже спал, может, и она покемарит часок?
— Готова всех с головой сожрать, — нагибаясь к тещиному уху, обреченно и с наслаждением посмеялся Валя.
— Да уж, что-то я недоглядела в свое время, — ответила теща с закрытыми глазами и в целом довольно умиротворенными лицом.
Лада слышала их разговор, но ничего не сказала. Этот альянс ее не напрягал и даже вполне устраивал. У нее-то ведь тоже была своя коалиция — с сыном.
Дорога почти пустая. Вид из окна как на открытке: голубое небо, спокойное солнце и неподвижные ели с соснами. Валя наслаждался редким выходным днем. Или все же не совсем выходным: рабочее время он таймшифтнул. Решил, что ночью доработает, когда прибудут на место.
Лада спала: Валя решил приоткрыть окно, подышать. Теща тоже заснула: можно и поднажать. Ради сына, конечно же: быстрее доедем — меньше устанет. А то ведь проснется, закричит чайкой, а за ним и Лада…
«До ста бы дожать. Никто все равно не заметит».
Валя прижал правую ногу к педали, и его новенькая, блестящая «хендэ» начала разгоняться. Валя пошел дальше: опасливо переключил детский плейлист на «Наше Радио», и запело:
«С головы сорвал ветер мой колпак. Я хотел любви, но вышло все не так».
На деление громче.
Валя опасливо посмотрел на тещу: голова набок, болтается, как помидор на ветке, язык чуть выглядывает из-под усатой губины.
«Нет, не проснется».
Посмотрел назад: Васек дрыхнет вовсю, долго продрыхнет. И Ладка десятый сон видит, иначе бы уже сделала замечание.
Он набрал в легкие побольше воздуха и стал пробираться в левый ряд. Потом приспустил окно ниже, свежий воздух ворвался в их сон-час. Алла Павловна вскрикнула во сне, что продует-де ребенка, надо бы прикрыть, но Валя уже не слышал ничего, кроме шума дороги. Дорога влекла его вперед и куда-то вверх…
Он видел себя водителем трака. Могучий тягач прет по американским хайвеям среди одичалых прерий, иссушенных солнцем, на стекле беспечно болтается пахучка с красоткой в шортиках с огромными сиськами…
Тормозит у заправки.
— Залезай на заднее, крошка! Покувыркаемся, а потом я тебя ссажу.
Где попало ссажу. Мне вообще пофиг…
А в санатории питание трехразовое, но есть и ресторан для особых случаев. Хороший ресторан, диетический. Лада читала в отзывах, что туда даже из Москвы приезжают поужинать.
Она пойдет туда в красном платье. Спит и видит, как идет она в этом облачении к их столику. Всюду свечи, на женщинах поблескивают дорогие украшения, мужчины галантные, смотрят на спутниц восхищенно, вожделенно. Так, как Валя будет смотреть на нее.
Но за столиком ее ждет не муж… Это кто вообще? Незнакомый по виду, но знакомый по ощущениям мужик. Кажется, парень из летнего лагеря, куда она ездила еще подростком. Ну, пусть так. Лада улыбается во сне.
Смущенная, она садится за стол напротив того парня. Волосы щекочут обнаженные плечи. Ладе кажется, что ее плечи — совсем тонкие, совсем нежные: ювелирная работа. И чувствует она себя удивительно раскованно. Никогда не было у нее таких длинных волос, стригла практичное каре и обязательно за уши закладывала, чтобы в глаза не лезли, — а тут царственные локоны по спине и плечам расплескались. Ну, пусть так. У Лады слезятся глаза под закрытыми веками.
— Богиня, — шепчет ей тот мужик и превращается вдруг… в Валю!
Как же глупо. Как глупо! Но до чего же хорошо!
Внизу живота почувствовала Лада тяжесть, кровь хлынула по хлипким сосудам, не привыкшим к такому напору. И теперь Валя гладил ей руки и говорил низким волнующим голосом:
— Гордо скину плащ, вдаль направлю взор. Может, она ждет? Вряд ли, это вздор.
Почему вздор? Я жду! Я мечтала об этом ресторане. Я мечтала о тебе. Здесь, среди этих свечей. Я так давно жду тебя. Я хочу, чтобы ты взял меня на руки и унес туда… куда?.. я сама не знаю, куда… Просто поднял и просто унес…
А Валя, словно и не слышал, продолжает свое:
— …камнем брошусь вниз. Это моей жизни заключительный капри-и-из…
«Какой еще каприз? Ничего себе, во дает!»
Лицо то Валино, то не Валино. Меняется раз по десять, и затошнило от мельканий.
«И все-таки: какой еще каприз у него?»
Лада начала суетиться.
«Так и знала, знала же: стоит позволить одно, как обнаглеет и попросит другое».
Мягко гудит дорога под колесами красненькой «хендэ». И куда-то вдруг делся тот ресторан, и платье красное. И как будто неудивительно ей даже теперь, что ничего этого нет. Потому что это правда жизни.
Хорошую машину выбрала, подумала Лада в полудреме, плавно идет. А Валька чуть не купил «китайца», как у Юлькиного мужа. А тот Юльку, кажется, побивает. Хоть про синяк она не призналась. Но это и понятно почему.
— У тебя Валя святой, конечно, — говорила Юлька, когда встретились у подъезда (жили в одном доме). — И зарабатывает, и с сыном помогает. Я же вижу. Без отца непросто сына растить. Все-таки мужской пример нужен.
«Жалко Юльку, муж от нее потом и вовсе ушел».
— Ты обращайся, Валя поможет, — отвечала Лада.
Вспомнив те свои добрые слова, сказанные соседке, она почувствовала себя хорошо. По-христиански это — ближнему помогать. Ведь и с ней всякое может случиться. И она может остаться без мужа. Хорошо, когда такие, как она, добрые люди на свете есть.
Открыла один глаз: деревья обрушились на нее всей мощью своих драконьих стволов. «Мамочки мои! А что мы так быстро-то?»
Открыла второй глаз: вроде все нормально. И Васек спит. Но все равно гул какой-то странный.
— Валя, какая скорость? — спросила строго.
— Что? А?
Лада схватилась за кресло мужа, подтянулась и прохрипела в ухо:
— Какая скорость, говорю.
— Я это… — начал бубнить.
Ну, все ясно.
— Угробить нас вздумал? Сто гонишь! Валя!
— Я это, только пока Вася спит. Так же ж ему меньше мучиться в дороге.
— Тормози, говорю! — Лада кричала так, словно муж уже катил под грузовик.
— Да сейчас я!
И пока не снизил скорость до одобренной, Лада висела у него над плечом, отслеживая падение стрелки на панели управления.
— Нет, ну ты… Я вообще… — у нее даже все слова растерялись от такой наглости мужа.
Как он мог забыть ее указания? Может, скоро забудет и то, что он и муж и отец? Заведет себе какую-то пеструшку-шуструшку. Мало ли таких, готовых на все? Валя — завидный мужик, хоть и не знает об этом (что к лучшему). Но это ведь она подняла его с голодной студенческой скамьи, оформила, так сказать, он тогда даже не работал, жили на ее зарплату. Так что с него причитается.
— Раскомандовалась, — буркнул Валя.
— Ты ж на трассе, Валя, — объяснила Лада, но уже мягче (почувствовала себя виноватой за крик).
— И, правда, опасно это, Валя, — проснулась и поддакнула теща.
— Да я ж ради малого только, — оправдывался Валя.
А ведь эта особа из Валиных мыслей не была выдумкой. Это ж Юлька из соседнего подъезда.
Твоя Джульетта. Так ее во ВКонтакте зовут. А вообще она Юлия Грудинина. Валя как-то пошутил про нее при Ладке, что она Сиськина. Ладка даже обиделась: она ведь с ней уже успела подружиться.
Дети у них были ровесниками, гуляли вместе во дворе, а после развода Джульетта зачастила к ним в гости. Ладка с ней на кухне ворковала, потом Джульетта еще с детьми играла, а Ладка спала. И так менялись. «Почти гарем». Потом еще теща приходила, готовить начинала. Тут они втроем во всю силу разворачивались, кулинарный цех получался. Валя к обеду нисходил к ним, а тут тебе — первое, второе, третье и компот. К такому, конечно, не дай бог привыкнуть.
Вспомнил он, как Джульетта впервые ему сама написала. Не Ладке, а прямо ему в личку. Попросила за малым приглядеть, сама до пенсионного собиралась добежать, какие-то доки ей надо было занести. Валя сказал: ну, приводи. Кольнуло в груди отчего-то — в общем, взволновало его это.
И тогда пошло-поехало: стал он смотреть ее фотографии. Мог ли он подумать, что спустя двенадцать лет брака влюбится в подругу своей жены? Турецкий сериал какой-то, не иначе.
Он теперь их двоих любит. Ладку — уважительно, по-товарищески. А это новое чувство к Джульетте… От него на душе сладко и мерзко, но мерзко совсем чуть-чуть, все же больше сладко.
На самом деле, все не так уж и плохо. Джульетта, как Валя себе объяснил, залог их с Ладкой семейного счастья, и тем успокоился. Он ведь с Ладкой в «Лебедку» поехал в этот раз с большей охотой только потому, что у него Джульетта есть.
За пару дней до поездки узнал, что Ладка подругу с собой в санаторий позвала, и испугался. Чувствовал: неотвратимая беда над ним нависла, даже пытался отговорить жену:
— Ну зачем она нам там?!
— Зачем-зачем? Ее же муж бросил, Валя! Ей даже в отпуск поехать теперь не с кем.
— Ну а ты, что ли, святая, всем помогать?
Сказал, но не помогло.
Ладка хотела Джульетту даже в их машину впихнуть, но тут уж несложно было ее переубедить: с детским креслом и их огромным дорожным провиантом места не оставалось.
«Острые ее коленки в черных чулочках. Полупрозрачная спинка, тонкая, как суповая курочка, ключицы выпирают над ее несоразмерно тяжелой грудью. Попа в трусиках-ниточках. Полупопицы… Эх!»
Но вот и «Лебедка». У шлагбаума сквозь Васькины очередные завывания прокричал охране: «Ивановы. У нас бронь!»
По приезде засобирались в ресторан. Лада так придумала, чтобы первый день отпуска отметить. Забронировала столик на всех, включая Юльку. Та должна была вот-вот, вечерним поездом прибыть.
Лада достала платье, разложила его на кровати, складочки разгладила, загадала, чтобы все случилось, как приснилось.
Потом вышла проверить, собирается ли Валя, а он, показалось, в туалете засел. Постучала, не ответил. Еще постучала. Хотела уже пойти искать его на улицу, но, уже отходя от туалета, услышала глухой испуганный голос за дверью:
— Ты чего? Тут я.
— Чего не отзываешься?
— Мне в туалет уже спокойно сходить нельзя?
— Что ты заводишься сразу? Я просто спросить хотела.
— Ну?
— Ты идешь в ресторан со мной и мамой?
Тишина.
— Валя, блин! Ты там чего?
Тишина опять. Потом так неохотно, с раздражением:
— Не иду.
— Как всегда, — и тяжело вздохнула, погромче, — не для себя ведь.
— Что?
— Как всегда, говорю. Ясно.
— У тебя все «ясно».
— Не нагнетай, дочь, — воспитывала Ладу Алла Павловна, когда они втроем, с Васьком, шли к ресторану. — Пусть Валентин поработает. Мы посидим нормально и так. Зато Васильку в спокойствии покормим.
А в ресторане продолжала:
— Ты на мужа жаловаться права не имеешь. Валентин зарабатывает, и мне всегда рад. А вот уйдет к другой, тогда узнаешь, поплачешь, но будет поздно.
— Мам, хватит. Куда он уйдет? — отвечала Лада, засовывая Ваську за ворот салфетку.
Алла Павловна сдирижировала вилкой над тарелкой с маленькими медузами:
— Грузди! — отметила голосом знатока. — Ну да, точно грузди.
Выпили наливочки отельной, авторской. Для сосудов полезно, и так, общеукрепляюще.
— С лаской к мужу надо и с уважением, — как выпила, опять начала Алла Павловна.
— Ты к отцу не особо-то с лаской и с уважением…
— Твой отец — другое дело. Он алкаш обыкновенный, никогда копейки в семью не принесший. Сравнила! За что его уважать-то?
Лада отвлеклась на пары за столиками, особенно взгляд ее задерживался на мужчинах.
— За что уважать-то его, говорю? — раздраженно повторила Алла Павловна.
— Не знаю, мам, — вздохнула Лада.
— Вот и я о чем. А то — к отцу без уважения, ишь! Понимать надо!
Обе в унисон вздохнули. Официантка подошла и зажгла им свечку. Затянул песню музыкальный коллектив на ресторанных подмостках. Васек жевал хлеб и в кои-то веки не орал.
Сгорбившись над тарелкой, Алла Павловна оглядела в ресторане каждый столик. В отличие от дочери, ее больше всего интересовали не посетители ресторана, а тарелки с едой:
— Что мы, живем, что ли, плохо? — подмигнула она Ладе. — Не богохульствуй! А грузди все же попробуй. С картошечкой. Тот большой возьми да наколи.
— Потерплю немного и пойду, — лихорадочно соображал Валя, когда Лада с мамой выдвинулись в ресторан.
Еще на въезде он заприметил вагончик с логотипом бургера, и тоска по жирному мясному с тех пор уже не покидала его.
Валя был истомлен. Валя изнывал от памятного привкуса сытного куска во рту. Когда он в последний раз ел такое? Около года назад, когда за продуктами у Ладки отпросился, да. Забежал тогда в «Домино». Весь трясся, пока готовили заказ. Время тянулось, как ириска. Съел за минуту и по пути домой тщательно зажевывал бургерный дух жвачкой.
«Ух, не дай бог Ладке учуять».
— Ты, Валя, умереть хочешь? — вспоминал, как она спросила с порога, смотрела на него как тореадор на быка.
Зря он тогда стушевался, надо было поувереннее дыхнуть. Могло бы и прокатить. По пути бодрился, думал: даже если учует, он уж за себя постоит. Ну съел он этот бургер, ну что тут такого? Он бургеров годами не видит, хотя Ладка с мамой раз в месяц себя балуют, домой даже заказывают. Язва это его. Надо было вообще Ладке про нее не рассказывать.
Лада тогда по лицу прочла все, по мимическим морщинам, и ее враз перекосило.
— Ну да, — сказала разочарованно.
— Что да?
— Ты в «Доминохе» был, а у тебя язва же.
В тот день Валя получил по первое число. Лада угрожала, что от такого стресса у нее молоко пропадет, и тогда ему придется выкладывать деньги на смесь, и он в итоге убьет ребенку всю микрофлору. Накричавшись, ушла на дневной сон, но потом два дня еще бухтела.
— А, черт! Как, однако ж, хочется этот бургер! — теперь, сидя в санаторном домике, фантазировал Валя. — Надоели эти щи-борщи столовские и котлеты пареные-вареные.
Пробираясь по санаторской дорожке к вагончику с бургерами, Валя воровато оглядывался. Ему чудилось, что Ладка не пошла с мамой в ресторан, а ловушку ему устроила. «Нет, все чисто. Они на ужине, а у меня просто паранойя».
За воротами синел хвойный лес, впереди размазывались по темноте огни бургерной. Мокрый воздух холодил. Рот уютно наполнялся сладковатой слюной.
Бургерный вагончик горел в полутьме оранжевым светом. На открытой террасе сидели за столиками люди. Перед каждым на подносе — картошка фри, в руках — конвертики с бургерами: из них на Валю нахально пялились котлеты.
Быстро обозрев меню, Валя заказал «Жирного Тони». Самого мясного, самого жирного. Двойная котлета, бекон, фарш. «Если я от этого сегодня помру, то и пусть».
Времени на поедание было предостаточно, Лада с мамой любили планомерную, без спешки смену блюд, но Валя все равно зачем-то торопился. Уплел бургер стоя, как стопку опрокинул. Последний кусок закладывал уже с каким-то пьяным взглядом. И когда в следующий раз свидимся? Обратно не шел, а плыл, тек по дорожке как тесто. «Не зря Ладка говорит, что в этих бургерах много глутамата кладут, вот и эффект. Она сама противостоять усилителю вкуса не может, но «у меня-то язвы нет, в отличие от некоторых». И с этим не поспоришь».
Вернулся в домик. От Лады — сообщение. Испугался: отследила все-таки. Но нет — она написала про другое: «Юлька на проходной. Добеги, встреть. Она там одна с дитем и чемоданами».
Сердце Валентина заколотилось. Ответил жене, что, конечно же, сейчас встретит. Выскочил навстречу темноте вечера, сбивающей дыхание, и полупрозрачным чулочкам. «Такие ведь на Джульетте были в последнюю фотосессию в “ВКонтакте”?»
— Валечка, спасибо! — радовалась Джульетта, когда он забрал у нее из рук чемодан, и зачем-то еще простонала. Вале даже неловко стало, когда он это услышал. «Она что, так и в спальне стонет?» Мысленно ударил себя по губам.
— Да без проблем. Тебя куда тащить? — и как будто случайно ошибся в слове.
Джульетта посмотрела на него особенным взглядом. В ее синих глазах словно только что летний дождь прошел.
— К вам же. Тебе Ладка разве не сказала? — усмехнулась.
— Не-ет. К нам в домик, что ли?
— Ну да. Мы подумали, что детям так веселее будет.
Валя сглотнул слюну.
— Ну, верно, — произнес.
Джульетта вдруг замялась, опустила голову набок, промурлыкала:
— Лада сама предложила с вами… Надеюсь, не стесню вас? Мой же, ты знаешь, без копейки нас оставил.
— Нет, что ты. А что ж так, без копейки прям?
И зачем спросил? Будто пошел бы с ним разбираться. Смешно самому стало.
— Ой, Валь, такому мужчине, как ты, не понять. Свинья человеку не товарищ, как говорится. Если интересно, я расскажу потом, что он вообще творит.
И потом она рассказала. И поплакала у Вали на плече.
Валя сделал ей чай, заварил пакетик из набора, который нашел в домике. Давно не делал ничего такого на кухне, а теперь летал, как фея. В чемодане у Ладки отыскал конфеты, что Ладка для Васька брала, противодиабетные, тоже выложил Джульетте.
Пробыли вместе часа два, пока из ресторана не вернулись Лада, Алла Павловна и Васек.
— Ох, как хорошо, что вы тут без нас не скучали, — сказала Лада и заключила румяную, еще горячую и потную, сильно смущенную подругу в объятия.
Лада пришла из ресторана счастливая и, по правде сказать, впервые за много лет запьяневшая. Еще пару часов назад Валя казался ей каким-то бирюком, проявляющим к ней… да ничего, собственно, не проявляющим… сморщенным и высохшим от своего программирования. Еще и с вечными черкашами на трусах. Фу, жуть!
Зато теперь — как хорошо, что мать мозги вправила! — Валя предстал достойным мужчиной, который даже ее подругу смог привести в чувство. Вон как эта Юлька теперь на него смотрит!
— Надо было с нами в ресторан идти, — сказала Лада ему ласковее, чем всегда. — Что, кстати, в столовке было?
— Бифштекс и пюре, — внезапно для самого себя ловко соврал Валя.
— А рыба отварная была?
— Форель! — выпалил Валя.
Юля круглыми глазами смотрела то на него, то на Ладу. Она не знала, что Валя ни в какой столовой не был и рыбы вареной не ел. Зато познала с ним кое-что другое.
— Я ж минтай выбирала для нас, — удивилась Лада.
Валя отвернулся к ноутбуку.
— Ладно, я пойду своего укладывать, — поспешила убраться Юлька. — Маленькую комнату мы заняли, ничего?
— Конечно, ничего, — ответила Лада и получше всмотрелась в мужа.
Какой-то он сегодня странный все же: косится, как собака побитая, будто натворил что-то. Из-за ресторана, наверное, виноватится, — подумала и ушла спать.
Через полчаса себя не помня, Валя потянулся к их с женой комнате и по-супергеройски запрыгнул к ней в кровать. Лада поначалу упиралась.
— Валентин! — говорила.
Но Вале слышался только щекочущий шепот Джульетты. И от страха, что Лада может его рассекретить и навсегда лишить открывающихся любовных перспектив, он был готов старательно усыплять ее бдительность всеми возможными способами, даже такими.
И не то чтобы он раньше не хотел жену, просто раньше назидательного «Валентин!» хватило бы, чтобы прогнать его, а теперь — нет.
Наутро собрались на озеро. Взяли отельные пледы, взрослым — карты, детям — мяч. День выдался жаркий. На такую погоду в августе уже и не надеялись. По крайней мере, не рассчитывали на купание. А тут так разопрели, разгорячились, что Валя, белый до прозрачности и тощий до костлявости, вдруг предложил:
— А почему б нам в озерце не искупаться, м-м, девчонки?
Алла Павловна сразу отказалась, мол, купальника у меня, Валентин, нету, какое купаться. Да и тина там, пиявки, болезни всякие в стоячей-то воде. А Лада с Юлей загорелись.
— Только ж я купальник не взяла. Прогноз смотрела, думала, холодно будет, — ответила Юля, всматриваясь в лицо Лады: что она скажет?
— Ой, у меня тоже нет, — глаза Лады хитро блеснули.
— Да что я там не видел, а?! — подмигнул обеим Валя. — Все равно мне!
Лада посмотрела на мужа с интересом. Отпуск явно шел ему на пользу, словно живительного зелья выпил. И Ладе это в нем понравилось. Раздевшись догола, она даже принялась с мужем баловаться в воде, чего уж и совсем от себя не ожидала. И Алла Павловна тоже не ожидала, только успевала стыдливо отворачиваться от дочкиного безобразия.
— Мочи его! — кричала Лада подруге и прыгала мужу на плечи, дерзко окуная его голову в воду.
Юля сначала не показывалась из воды, только голова торчала, а потом, когда Лада призвала ее к игре против Валентина, тоже начала плескаться и прыгать.
Груди Юлины были размера на три больше, чем у Лады. И бились об воду с громким плеском, но Ладу все это, казалось, нисколько не заботило.
В конце концов, голые попы стали все чаще выглядывать из воды, и Алла Павловна с ужасом на лице стала звать их на берег. Хорошо, что мальчишки заигрались в мяч и ничего не видели, а то совсем нехорошо получилось бы.
Дома Алла Павловна все же заметила дочке:
— Это вы сегодня что-то странное, что-то плохое придумали.
— Почему? — посмеялась Лада.
— Ну как это… Лада! Весь срам наружу. И подруга твоя… Голыми местами на Валентина… Постыдились бы.
— Мам, перестань. У нас просто компания такая веселая.
По правде, Ладе нравилось то, что с ними здесь происходило. В прошлые отпуска Валя утыкался в ноутбук: за две недели кожа голубела от компьютера, и он становился похожим на инопланетянина. А в этот раз весь порозовел, дома не сидит, все с ними ходит. И за любой кипиш: то на велосипедах впереди всех наяривает, то на байдарках крутит педали до одури, с пацанами занимается. Юлька, конечно, с завистью на их семью смотрит, но ведь и Лада теперь сама себе завидует.
Даже ночью, вопреки обыкновению, потянулась к мужу. Это было еще как-то странно, неестественно для нее. Руки словно в ветки превратились — твердые, неживые — но все же легли на ввалившийся Валин живот.
Он спал. Он теперь вообще спал крепко. Местная хвоя шла ему на пользу. Лада осторожно коснулась его. И вдруг скрипнула дверь. Она испуганно вгляделась в темноту: кто это? Васька, что ли, от матери пришел?
На пороге стояла Юля. В майке и трусах, с распущенными волосами до пояса — как русалка.
— Лад, — позвала, и по голосу стало понятно, что она плачет.
— Ты чего? — Лада приподнялась на кровати.
Юля присела на край кровати.
— Плохо мне, Лад. Уеду я, наверное. Ты не сильно обидишься, если уеду?
— Господи, да что с тобой? Плачешь ты, что ли? — Лада тронула Юлины волосы, светлые, прекрасные: они были мокрыми от слез.
— Я смотрю на вас… И вы это… Счастливые такие… А я, а мы… — и зарыдала.
— Вот дуреха! — Лада обняла ее. — И у тебя все будет. Все будет.
— Мне так одиноко, — простонала Юля.
— Давай, знаешь что? Давай ты ко мне забирайся. Ишь, ей одиноко!
Утром Валентин проснулся и увидел на плече у Лады спящую Джульетту. Она была как неживая: во всем облике ее сквозил неземной покой, как в лике божественном. Валентин заворожился, но Ладка проснулась и скомандовала:
— Давай-ка ты нам завтрак приготовь. Маму себе в помощь возьми. Я вон Юлькой прижата.
Счастливый, Валя воспарил с кровати и поспешил на кухню.
Он теперь занимался сексом — подумать только! — каждый вечер. Каждый вечер на протяжении двух недель! Был выжат, как лимон, к концу отдыха, но счастлив, счастлив.
Ваську и сыну Джульетты Мише так понравилось спать вместе, что они, на радость Вале, придумали ложиться возле Ладки.
И кто-то должен был занять освободившееся койко-место возле Джульетты. Он и занял. Приходил к ней в комнату через час-другой после того, как Лада с мальчиками и Алла Павловна засыпали, утомленные санаторными активностями и лечебными хождениями.
С одиннадцати и до утра у них с Джульеттой была на двоих вся ночь, а к утру он пробирался на раскладушку на кухне. Спал всего пару часов, но просыпался бодрым. Вот уж точно, все, как Ладка говорила: санаторий здоровье поправляет.
Тут и Ладка стала к нему проситься. Сил, видимо, набралась. Два раза за это время утаскивала его в комнату, пока теща укладывала Васька, и настойчиво требовала ее любить. А вечером у Вали была вторая смена. Энергия тратилась, но не кончалась. Глаза горели, как фары. Валя понимал, что нехорошо это, что измена вроде. И желудок сильнее прежнего болел, как бы искупая его грехи страданиями. Куда ведет его этот путь, он думать не хотел. Пусть хоть в бездну, лишь бы еще немного урвать.
В последний день перед отъездом Джульетта превзошла сама себя.
— Что дальше-то, Валентин Петрович? — сказала игриво.
Он как-то отшутился, но она тогда поднялась на локте и сказала уже сурово:
— Что смеешься, Валя?
— Да я ничего.
— Когда решишь уже? Или так и будем? Мне как бы сына растить. Мне мужик в доме нужен.
Он стал обцеловывать ее.
— Толку-то? — она стащила с него одеяло, закуталась в него, как в кокон.
— Я все решу, — сказал Валя, впопыхах натягивая трусы, и повторил: — Я все решу…
Валя не помнил, как рассказал Ладе про Джульетту, но решилось все быстро. В тот же вечер он с мусорными пакетами переселился из пятого в третий подъезд.
Жили хорошо, нормально жили. Сын Джульетты по первости обходил Валю стороной, боялся. А Джульетта была довольна, но еще не слишком.
— Что там твоя пишет? — спросила однажды, колдуя над завтраком. Валя сидел за столом, прижав к груди голые худые ноги.
— Пишет, что половину дохода должен ей переводить.
— Ага, еще чего! — засмеялась.
— Сто пятьдесят тогда останется, — рассуждал Валя, не замечая ее смеха. — Ну и пусть, Юль. Она же вроде как… обиженная.
— А я что, по-твоему, не обиженная? Калистратов, козлина, на дитенка ни копейки не выделяет. Ты давай, Валентин, либо туда, либо сюда.
— Ну да, ну да…
— Не отвечай ей, а то на шею сядет. И с разводом не тяни, мне ведь не шестнадцать. Я как бы и замуж, может быть, вышла, — и шлепнула Джульетта ему яичным блином по тарелке.
Чуть больше полугода прошло с тех пор, как Валя к Сиськиной переехал. Зима подходила к концу, но снег все кончался, шел и шел, словно кто-то там сверху забыл посмотреть на календарь.
До Нового года Лада успела провести месяц в психоневрологическом диспансере. Когда устроилась в местное отделение налоговой кадровиком на полставки, в первый же рабочий день упала прямо в коридоре. Ее нашел автоматизаторщик, вызвали скорую, так и поставили психиатрический диагноз.
Пролечилась, прокапалась. Надо было теперь только в местной поликлинике отмечаться раз в полгода.
Как вышла из больницы, Валя с Сиськиной из двора съехали. Лада слышала от соседки, что эта купила квартиру где-то на Киселевке. Четырехкомнатную взяли, она еще родить хочет.
Лада иссыхала на глазах, зато у Васька нежданно-негаданно сама собой прошла аллергия. Тело очистилось от пятен и прыщей, стало по-младенчески фарфоровым, каким никогда, с роддома еще, не было. Алла Павловна не сумела даже порадоваться волшебному исцелению, так как все время думала про Ладу, тревожилась, иногда даже мысленно ее хоронила.
Носилась с дочкой теперь, как с младенцем: пыталась чем-то накормить, выгулять до магазина, расшевелить наставлениями. Случалось, Лада подскакивала с кровати и начинала швыряться вещами, выгоняла мать. И у Аллы Павловны теперь даже дергался глаз.
Большую часть дня Алла Павловна стала проводить у подъезда: придерживая Васька за капюшон куртки. Обсуждала с соседками сплетни и телепередачи, решала социальные и политические головоломки.
Со временем Лада все же пришла в какую-то норму. После работы теперь не просто смотрела в потолок, но что-то даже готовила.
В тот же оттепельный период Алла Павловна превратилась в ее главного врага. Бесила Ладу так, как некогда бесил ее Валя. Ругались по любому поводу. Лада обвиняла Аллу Павловну во вредящих Ладиной репутации подъездных сплетнях и в том, что именно Алла Павловна разрушила их с Валентином счастливый брак, а теперь еще, прикрываясь Ладиным нездоровьем, хочет оттяпать у нее сына.
Тем временем Валя внимательно читал цитаты на стене Лады во «ВКонтакте», заходил каждый день на ее страницу. Вот женщина придерживает рукой шляпку, смотрит в прекрасную даль, подпись: «Дурное возвращается бумерангом. Брошенные камни прилетают обратно».
И хотел бы Валя так же, как тот камень, вернуться хотя бы на один вечер в свою квартиру. К дивану, где спал, развалившись по-удобному. К телевизору, где поздними вечерами они с тещей смотрели новости и сериалы: теща еще готовила им к этому делу иван-чай и разрешала съесть Вале какую-нибудь булку с жирным сладким кремом, пока Лада не видела. И ведь хорошо было.
Нужно ли говорить, что он обрадовался, когда Лада попросила его отвезти их с Васьком в детскую поликлинику на прием к терапевту. Она хотела выяснить, почему прошла у сына аллергия.
Валя побрился, напшикался новой туалетной водой, которую подарила Джульетта, отмыл машину и в салоне прибрался, чего уж совсем никогда не делал. Джульетта успела раскидать там свои метки: шарфик, расческу, пакет с туфлями и рабочей сменкой. Надо было это все куда-то спрятать: собрал в пакет и закинул в багажник.
Лада усадила Васька сзади на детское кресло, на котором теперь ездил сын Джульетты.
Валя открыл перед ней дверь возле переднего сиденья.
— Прыгай!
Лада растерялась.
— Покажешь мне, куда ехать, — объяснил Валя и сам смутился.
Лада села, поправила меховое пальто. Коленки в толстых коричневых колготках спрятала.
— Не замерзнешь? — искоса посмотрел на ее колени Валя.
За эти полгода Лада как будто постройнела. Лицо заострилось и взгляд стал глубоким таким. Впрочем, Вале тоже грустно, и грустный морок этот… даже несмотря на хороший секс с Джульеттой… никак не сходил. Легче не становилось: ни от шампанского, которое ему теперь было можно, ни от бургеров, которые он ел сколько хотел.
— Давай подожду вас и потом домой отвезу. Чего вам по сугробам тащиться? — предложил, когда подъехали к поликлинике.
— Мы потом в «Детский мир» за развивашками.
Валя повернулся к сыну:
— Поедемте с папкой? Папка что-нибудь купит.
Васек радостно закивал. Лада не ответила: печально смотрела в окно.
— Ну так что? — спросил ее Валя. — Ждать?
— Как хочешь, — и вышла из машины.
После врача поехали в «Детский мир». За ночь снега навалило столько, что машина подпрыгивала на дороге, как на батуте. Зато снег не успел еще покрыться пылью, его белизна ослепляла.
По пути Вале придумалось заехать еще и в «Домино», поесть блинов с вареньем. Когда-то они так и делали, блинчики Лада одобряла. Заказать чая «Экзотика», того, что с кусочками фруктов, сесть у окна и смотреть, как город, укутанный в снежный мех, темнеет и загорается огнями, а люди спешат домой, и от них, как от чая, идет пар.
Нельзя, у расставания есть свои правила: держать дистанцию, общаться по необходимости, ради ребенка, и говорить тоже только про него. А Вале, как назло, нестерпимо хотелось спросить у Лады, как дела на новой работе, ходит ли она до сих пор на йогу и как поживает мама. Ну, про маму, наверное, все-таки можно.
— Как у Аллы Павловны дела? Здоровье как?
— Нормально, — Лада вздохнула. — Приставучая только стала. И в воспитание лезет. Считает, что ребенка в сад надо, а мы ведь только гв закончили.
— Закончили, да? Молодцы, — Валя повернулся, подмигнул сыну.
В этот момент Лада взглянула на него глазами, полными слез и ненависти. Вале стало страшно, больше он ни о чем ее не спрашивал.
Возле дома Ладу отпустило, перекинулась мыслями на врачиху. Вспомнила, как та сказала, что «стоит ребенка в покое оставить, так организм сам все процессы налаживает». Ляпнула не подумав, глупая баба. Ребенка никто в покое не оставлял. Несмотря на то что отец ушел, внимания малой получает по-прежнему много. От мамы и бабушки. У них все хорошо. Нет. У НИХ ВСЕ ХОРОШО. Вот так.
Но все же приятно было после хмурой очереди в поликлинике увидеть в машине Валю. Он их ждал, и ему, в отличие от всех этих врачей, было не все равно. Так, по крайней мере, казалось.
«Он как будто другим стал. Мягче, что ли. Куда-то делось прежнее ворчание. Может, пожалел?»
В груди разыгрывалось приятное чувство. Возле дома даже улыбнулась, и Валя успел заметить эту улыбку.
— Что? — спросил и тоже улыбнулся.
— Ничего, — ответила Лада, но от улыбки было уже не отвязаться.
Хотела попросить его кроватку новую для Васька собрать. Какой-никакой, но отец все же. Думала, будет юлить (всегда до последнего тянул с ее просьбами), а тут резво так согласился. Даже стал напрашиваться прямо сейчас с ними пойти. Только кроватку не привезли еще, поэтому договорились на среду.
Дома уже Лада пыталась понять, ну почему же он так напрашивался к ним. И — что скрывать! — торжествовала, конечно.
А Джульетту в тот вечер тоже кто-то домой подвез.
Хотя Валя успел за ней на работу заехать, приехал на Коммунистическую и встал возле салона. Но она все не шла. Через тридцать минут заглянул внутрь, спросил.
— А вы Валентин? — разулыбалась девушка за стойкой. Подтянулись и другие из парикмахерского зала: разглядывали его с интересом и перешептывались.
— А она уже ушла, — сказала самая старшая из них, с тугими морковными губами. Посмотрела на товарок покровительственно, мол, вот так и надо с ними, и вернулась к клиентке.
— Как это? Почему это ушла? Куда? — бубнил себе под нос Валя, спускаясь с крыльца.
В этот раз Джульетта почему-то решила его не ждать.
Валя рванул домой. Наверное, там уже. Но дома ни ее, ни ребенка не было. Пока ждал, решил прибраться и так успокоить нервы.
Джульетта с сыном явились лишь в десятом часу. К тому моменту Валя оставил ей тринадцать пропущенных. Думал уже, что психанула и уехала к маме в область. Готовился к разбору полетов, но Джульетта заявилась в хорошем настроении и даже выпивши.
— Почему не предупредила? — недовольно спросил Валя, помогая ей с курткой.
— Как-то оно, Валюсик, спонтанно вышло. Подруга школьная из другого города приехала, позвала в ресторан, я Мишу из сада забрала и туда. Я ее давно не видела. А ты что, за мной приезжал?
— Приезжал, — буркнул Валя. — Как всегда же.
— У-у-у! Мой шладкий!
— А что за подруга? Ты не говорила.
— Я много чего тебе не говорила, — сказала Джульетта и направилась в ванну. — В отношениях мужчины и женщины должна быть тайна, понимаешь? Я не хочу тебе наскучить.
Пока Джульетта шумела душем в ванне, Валя налил ее сыну супа.
— Смотри, может быть горячий, — предупредил Мишу. — Я не знал, когда вас ждать. Грел несколько раз. И вот — перегрел.
Джульеттин сын набросился на суп, как саранча на посевы. Уходя с кухни, Валя с интересом взглянул на него.
— Ты чего голодный такой?
— Вкусно очень, — ответил тот с набитым ртом.
И как будто все снова правильно в жизни. Ни к чему были эти метания. Постучал в ванну. Джульетта любила, когда он заходил, рассказывала ему тогда про работу, про клиентов; стригла она только мужчин, и часто таки-и-ие кадры попадались. Но в этот раз, когда он вошел, дернулась.
— Ты чего? — спросил.
— Ничего. Стучать надо.
— Я ж постучал, — Валя заметил телефон, лежащий на раковине, на нем светились капельки воды. — А куда вы с подругой ходили?
— Да в «Марусю».
— И ты там так набралась? — Валя смотрел на нее, как на неразумного ребенка, умилялся, отдыхал глазами на бархатном, распаренном, изобильном теле.
— На голодный желудок просто. Я ж с работы была, — Джульетта собрала свои светлые кукольные волосы в хвост, потом свернула дульку и заколола.
— А пацан-то совсем в «Марусе» не наелся, на суп, знаешь, как, налетел, — сказал и заметил красные следы вокруг ее шеи, следы пальцев на белых руках. — А это у тебя что?..
И снова собирал вещи. И снова в мусорные пакеты. Нет, то было не мистическое совпадение, просто с такими пакетами оказалось удобнее: они были прочными и вместительными.
Брать ему, кроме одежды и ноутбука, было, по сути, нечего. Все здесь — и сама квартира — принадлежало Джульетте. Ипотеку брала она, первоначальным взносом стала ее старая двушка от Калистратова. Валя пока только планировал вкладываться в платежи, но не успел внести ни одного. Зато, как выяснилось, вносили другие.
Закидывая вещи в черную дыру, Валя еще не вполне осознавал, куда пойдет и как ему теперь быть. Джульетта кричала, что, вообще-то, она со всеми порвала ради него, а среди них были даже — детский хирург, главврач из областной, и какой-то генерал, не абы кто, короче. Только от какого-то майора отделаться никак не могла. Вот ни в какую не принимал отказ. Якобы поэтому с ним и встретиться пришлось.
— Не говори мне это. Не рассказывай мне всю эту мерзость! Еще и при ребенке, — отмахивался Валя.
Джульетта металась из комнаты в комнату. И Валя торопился убраться, пока не началась драка. Ведь и так уже несколько раз подскакивала к нему.
«А ты думал, что в сказку попал? Ты скажи, нет, скажи. Я, по-твоему, прынцесса? Я человек, и у меня тоже чувства есть. Не могу я вот так его бросить! Надо расставаться по-человечески! Нет, ты что, опять к жене? Ты специально так придумал: попользовался, и теперь назад, к мамке. А? Ловко, Валентин, как ловко! Да ты тому майору в подметки не годишься!.. Ну, не пори ты горячку, Валя. Ну, переночуй хоть, а утром… Утром мы на свежую голову все обсудим. Вот, гляди, я уже звоню ему. Слушай, я сейчас уже буду говорить. Я с ним сейчас же порву, Валя. Вот сейчас. Гудки уже. Погоди…»
Тещи дома не было, когда Валя на следующий день приехал собирать кроватку.
— За хлебом побежала. Малой весь хлеб дома съел. А у нас тут суп куриный сготовился, будешь? — спросила Лада, но ни разу не взглянула на него.
Валя слабо кивнул. Присел за кухонный диванчик, оглядел кухню. Все здесь было как раньше: салфеточки вязаные на столе — тещиного производства, огонь в конфорках подрагивал, закипала вода в чайнике. Спокойно и уютно, не как в его шекспировской трагедии.
— Мама против не будет, — сказала Лада, наливая суп.
Одета она была не по-домашнему.
— Ты собралась куда-то? — спросил.
Помолчала, зависнув над кастрюлей, а потом ответила:
— С чего это?
— Ну, ты просто как-то одета… Выглядишь как-то…
— Я всегда так. Нормально я выгляжу.
Зря вообще спросил. Бредово вышло. К счастью, заскрежетал ключ в замке, и не пришлось оправдываться.
— А, Валентин. Пришел уже? Здравствуй!
Теща вернулась, и Лада вышла в коридор забрала у нее пакеты.
— Он поест и пойдет собирать, — бегло объяснила. — Потом тогда вы с малым приходите обедать.
— Ну-ну, — сказала теща и смерила сначала Ладу, а потом и Валю подозрительным взглядом.
— Пусть приходят, не мешают же, — робко произнес Валя.
Ему было неловко, что из-за него сын и теща вынуждены терпеть голод.
— Мне мешают, — недовольно шепнула Лада.
Вася с удивлением поднял на нее глаза, и Лада выразительно на него посмотрела, мол, вот так у нас теперь.
Видимо, не вытерпев, зашла в кухню теща:
— Ну? Как лапша? — спросила холодным тоном.
— Как всегда. Как всегда, вкусно, — заискивающе ответил Валя.
А Лада при маме снова стала серьезной.
— Ага, — сказала теща, потолкалась у плиты и квакнула снова: — Ага.
Выходя из кухни, она еще раз обернулась. Лада позвала Валю в спальню.
«Вот!» — указала на большую коробку у стены и вышла.
Валя потом слышал, как Лада с мамой на кухне сидели, вроде чай пили. Алла Павловна рассказывала, как ей в магазине на кассе дважды пробили «Бородинский», хотя у нее был «Бородинский» и «Строгановский». Молодежь нынче невнимательная, потому что в телефонах сидят. Потом речь зашла о походе в поликлинику к сосудистому хирургу, там уже что-то с очередью не так было. Говорила в основном теща, Лада молчала, будто бы ее там вообще не было, но она там точно была, иначе, с кем бы тогда Алла Павловна говорила.
К чаю Валю не позвали, а у него в горле уже так пересохло, что небо прилипло к языку. Но он стеснялся попросить воды, боялся, что выскажут за все.
Читал под тусклым потолочным светом инструкции, раскладывал деревяшки в нужном порядке, искал болты. И впервые после истории с майором чувствовал покой, словно в храм зашел помолиться. Никогда в храме не был, а тут такое чувство, словно он там был и знал, каково это.
И если на кухне ему было неловко — он все подбирал слова и ловил выражение Ладиного лица — то здесь, в комнате, все было иначе.
Вот деревянные рейки, болты, инструкция. Вот тумбы и кровать. Цельное дерево, вообще-то. А там, на кухне — его жена.
«Все мое тут. И все оставлено, брошено на полпути». Но хоть кроватку дособеру, решил с досадой. Вдруг дверь распахнулась, и Лада, вся нервная, зыркнула на конструкцию, сказала:
— Потом как-нибудь дособираешь. Васька надо класть, и тебе, наверное, кхм, домой надо.
Слово это «домой» она сказала так резко, словно водой в лицо плеснула, и Вале не по себе стало.
Отель — не дом. И квартира бывшей любовницы тоже не стала ему домом. Тут мой дом! — хотелось взмолиться и рассказать Ладе, что случилось, как он выяснил, что Джульетта обманывала его, как унизительно это было узнать и как больно. Но ему ли это ей рассказывать?
Обуваясь, Валя еще раз отметил про себя, как уютно в кухне светила вытяжка, и как покойно теща сидела за столом с чаем, а в зале бубнил телевизор. «Сейчас сколько? Девять? Сериал начнется вот-вот, который с тещей смотрели».
Алла Павловна, не поднимаясь, попрощалась. В последний момент Васька подвели его обнять. Заставили, а сам ни-ни, прятался. Но когда обнял, тогда уже сам Валя глаза спрятал и заторопился прочь.
Быть отцом, быть мужем — ежедневный выбор, но Валю это словно миновало. Не делал он никакого выбора. Влюбился, женился, расплодился. Плыл себе, плыл. И к своим тридцати годам приплыл куда-то, непонятно куда.
Раньше хоть берега были: ипотеку оформить, ребенка родить, дачу купить. Было хотя бы ясно, что делать. А теперь что? Жил без всякой мысли, без идеи, ни за чем.
Куда дальше? В какую сторону грести теперь? Кто подскажет?
А Валя и без весел даже. И никогда у него их, этих весел, не было. Течение несло, а он не думал.
И вдруг нести перестало. Он один. В комнате отеля. Пахнет дешевым мылом и немного хлоркой. Скрипит накрахмаленное постельное, от него кожа чешется. Матрас говенный. Пульт от телевизора сломанный. И сам телевизор старый.
— Греби отсюда, — в голове ответ.
— Дайте весла!
— Нет их. Греби чем придется. Или в воду прыгай, плыви.
— Берега не видно, я же утонуть могу.
— Можешь.
— А если останусь, умру.
— Умрешь.
— Да про что мы вообще говорим, блин? И ты вообще кто?
— Не ной. И не торгуйся. Греби по жизни сам, если жить хочешь.
Валя стек в кресло и закрыл лицо руками…
Год прошел с тех пор. Я встретила их как-то в парке. Они шли за ручку, говорили и даже не заметили меня, а я ведь прошла совсем рядом.
Может, нарочно не заметили. Наверное, им не хотелось ничего никому объяснять.
И ведь понять можно. Жизнь семейная утыкана джульеттами, и если не держишь курс, то течение подхватит и унесет тебя к ним. Бывает, так давно в пути, что и не помнишь, ради чего в плавание вышел.
Мне показалось, что они теперь влюблены друг в друга даже сильнее, чем раньше. Я это у них на лицах прочитала. Но там же, только в сноске, было еще и про долгие разговоры, и про слезы, и про отчаяние, и, конечно, про любовь, которая все перенесет.
СКОРЛУПА
Завтракать в кофейню мы пришли втроем. Женя и Никита как-то сразу сбились в кучу, точнее, она прилипла к нему, как полиэтиленовый пакет к мокрой подошве. С блаженной улыбкой она разглядывала его губы, когда он говорил, кивала на всякую пустую фразу, смеялась даже над неудачными шутками.
Мы с Женей учились в одной школе, в институте, потом вместе работали и в целом были близки. По крайней мере, до того, как появился он. Теперь же ее внимание, как и мое, было растоплено в нем. И она больше говорила с Никитой, чем со мной, хотя я была здесь из-за нее. Жене очень хотелось, чтобы мы с Никитой подружились. Никита — особенный человек, — говорила она так, словно открыла новый вид человека: «homo idealus».
Я знала Никиту месяц, но и за это время не увидела в нем ничего особенного. Совсем ничего. Пустая тарелка, в которую Женя накладывала свои фантазии и только ими, кажется, теперь питалась. Но я-то знала: все было только в ее глазах, от него — ничего. Да его просто не было!
В кофейне, зажатой между домов Петроградки, в то позднее утро мы, то есть они, пили кофе из одной чашки, хотя взяли две; ели «английский завтрак» из одной тарелки и даже с одной вилкой. Ею орудовали по очереди, подкармливая друг друга. Я замечала, что Женя проверяет мою реакцию на Никиту (только в эти мгновения, кажется, она меня и видела), и я ей в ответ мило улыбалась.
Я любила завтраки в этом месте, но в тот день, глядя, как Женя растворяется в растворителе, зараженная тем, что она на полном серьезе называла «моя большая любовь», я не могла разыскать свой аппетит. Я пила кофе из ее кружки, которая за ненадобностью стояла одиноко и остывала. Меня словно не было.
— Ты знаешь, — начала она как будто невзначай, когда он ушел в туалет. — Я тебе не говорила… Впрочем, я и сама, на самом деле, только вчера узнала… Никита, в общем, был женат.
Она пригнулась к столу так, словно хотела спросить что-то вроде: «а пушку куда дела?» Я переспросила, потому что не могла поверить в такую глупую ее беспечность:
— Женат?
— Ну да, женат, — она отвечала с гордостью, словно это было его главным достижением в жизни (во что я, впрочем, охотно поверила бы). — И даже еще не развелся. Еще в процессе.
Я отвела взгляд. Здесь было людно, можно зацепить взгляд так, чтобы не замечать того, что перед глазами.
— И тебя не смущает, что он рассказал тебе про это только теперь, спустя месяц? Не мелочь, как бы…
— А почему я должна смущаться? Он же сказал все-таки. И да, он просто не хотел меня спугнуть этим. Думал, я не стану с ним общаться. Вот и пошел на хитрость.
Вообще-то, он никогда не был таким, каким Женя его представляла себе и мне. Он врал и изворачивался с самого начала.
Он много себе позволял. Пожалуй, он мог позволить себе все: пообещать и не сделать, собраться и не прийти, занять денег и не отдать, занять очень много денег и сменить номер телефона. Он никогда не работал в честном смысле этого слова, а перебивался левыми заработками. И то беднел, то богател. Эти горки, впрочем, никак не сказывались на его самооценке. Никакого образования, и еще два банкротства висели на нем, как болотная тина. За ним следили из регионального отдела ФСБ. То дело так и осталось для меня не проясненным: был ли он настоящим преступником или все-таки ошиблись? И если был, то это уже за гранью. Никита вообще жил за гранью, а Женя эту грань никогда не переступала.
Она любила учиться, много читала, в том числе всякую, как она говорила, интеллектуальную литературу. Она не была дурочкой. По крайней мере, не рядом с ним. Едва ли она могла позволить себе накричать на кого-то, обидеть кого-то (никого, кроме меня). И она всегда больше сомневалась в себе, чем в других. Не переносила насилия над детьми. Заходилась слезами, просматривая фотографии детей-инвалидов на сайте интернатов. Особенно долго рассматривала тех, у кого было меньше всех шансов на новую семью. Дети с серьезными пороками сердца, с ДЦП и внешними недостатками. Женя листала анкеты, и слезы согревали щеки. Ее зацикленность на чужом горе пугала меня.
За полгода отношений Никита несколько раз послал ее на три буквы, пару раз толкнул, один раз бросил без денег посреди города, унесясь прочь на такси, потому что она повела себя «не так».
Мне казалось, что Никита ей нужен как лишний повод поплакать. Услышав эту мою догадку, она еще с большим азартом пустилась доказывать мне, что у них любовь, но просто такая сложная.
— Ты не понимаешь, потому что ты не в контакте с чувствами.
— А ты?
— Во мне столько чувств, сколько не хватает тебе. Во мне бурлит энергия. Как и в нем.
Женя любила Италию, мечтала выучить итальянский, но все, чем она занималась в свои тридцать — итальянские отношения с Никитой.
Он работал из дома, не переносил офисы. Записывал какие-то видео, вел какие-то каналы, переписывался с десятками каких-то знакомых. Все — мутное.
Чем он зарабатывал, я никогда не знала наверняка. Женя говорила: «Мы теперь набираем людей для продажи очень востребованных товаров через сайты. У тебя есть кто-нибудь, кому нужен быстрый заработок онлайн?» С поддельных аккаунтов она рассылала странные сообщения в телеграме и называла это «семейным бизнесом». На рассылку уходило по часу в день, остальное время проводила раскинувшись на кровати, читая. Говорила, что любит книги, а не людей, из людей — только Никиту, потому что он ей открыл жизнь.
Женя в самом деле стала позволять себе больше: со мной говорила заплетающимся голосом (по вечерам они выпивали в компаниях, от вида которых мне становилось стыдно); вдруг стала курить, но от меня это упрямо скрывала, а в речи теперь проскакивал мат. На аватарку Женя поставила фотографию себя в прозрачном капроновом бюстгальтере ядовитого цвета и в таких же трусах. Когда я возвращала ей, что она сама на себя непохожа и ее мат звучит чужеродно, совсем ей не идет, Женя с холодной усмешкой отвечала: «А ты когда детский садик закончишь?»
Наши походы в кофейню на завтрак прекратились, и следующие полгода мы не общались. Мы перестали понимать друг друга, но я знала, что придет время, Никита отвалится как грязь, и этот морок сойдет.
Но до этого нам придется пережить с ней еще кое-что: тяжелую беременность и измену. Ребенка Женя не ждала, и Никита, сказала она, тоже был в шоке. Никита обещал свадьбу, но на деле стал отдаляться. Может, поэтому она про меня и вспомнила.
Он пропадал и злился, если Женя его настойчиво разыскивала. У меня нет на тебя времени, займись уже чему-нибудь, найди друзей, просто отвали. Потяжелевшая, она стала ему в тягость. Никита пытался ее отогнать от себя, как назойливую муху. В ход шли оскорбления, что она пустое место, что если будет надоедать, он больше не даст ей шанса. А она все равно обрывала телефон. Он оставил ее одну и без денег. Я договорилась с мамой, и та, хоть и отреагировала плохо, особенно на беременность от «этого идиота», но стала присылать по десять тысяч в месяц.
Женя еще потом пыталась с ним связаться, опять же — через маму, просила ее с ним поговорить, устыдить как-то. И через маму она, уже на восьмом месяце, узнала, что Никита не вернется, что жениться он передумал, что встретил настоящую любовь и лучше бы Жене их счастью не мешать, а то и дальше помощи не дождется. От ребенка не отказывался, был готов как-то содержать, только если траты не будут раздуты и Женя будет вести себя адекватно.
Она же намеревалась сделать аборт, читала сайт с историями тех, кто решился. И этот сайт — спасибо ему — отвадил ее от этой мысли. Ребенка она на самом деле убивать не хотела, она не такая, нет, просто не собиралась жить, а ребенок вроде как к этому ее обязывал.
Родился мальчик, была небольшая асфиксия при родах, но в целом вполне здоровый. В рутине ухода за ним она как будто со временем выкарабкалась. Было всякое. Порой падала в яму: лежала и смотрела в стену, а я была с ребенком. Я давала ей время.
Она как-то начиталась статей в интернете про создание коммерческих текстов, и через год стала брать заказы в чатах: писала рекламные посты про спортпит, детские товары, косметику, статьи в электронные женские журналы, рассылки, лендинги, много разного писала. Потом мы снова перестали общаться: она ушла от меня, теперь уже в работу. Кажется, она стеснялась, что я ее знала в тот период, когда она не хотела жить, теперь ей изо всех сил хотелось выглядеть сильной. И я хранила ее тайну.
Когда сыну исполнилось шесть лет, Женя вдруг вспомнила про какое-то свое детское видео. Она носилась по городу в поисках сервис-центра, где согласились бы поднять со дна жесткого диска ее детский утренник.
Видео восстановили, и она вдруг пригласила меня на просмотр. Долго ждали, когда загрузится. За это время у Жени четырежды вспотели подмышки, и она бегала в ванную их протирать. Сын восторженно суетился вокруг нас, ему было любопытно увидеть маму в его возрасте.
Появились черно-белые кадры с разноцветной противной рябью. Детский сад. Новый год. Утренник. Девочка с круглыми светлыми глазами растерянно смотрит в камеру. Два розовых банта. Красиво завязаны. И сердце мое засуетилось: может, смотреть нам не стоит?
Девочка поет новогоднюю песню про первый снег, про белое чудо на крыльце; слегка покачивается, глаза в пол. Праздник ей не нравится. Слишком много чужих людей. И весь этот шум. Мама… Это мама снимает. Фокус на новом платье. Камера проходится по вышивке на переднике, по бусинам на воротничке, опускается на туфли. Дочка одета не хуже других — это хочется показать, и мы эту задумку оператора считываем.
Утренник заканчивается видео-оборвышем на темной лестнице детского сада, где мелькает маленькая Женя в кроличьей шапке и звучит тонкая ее песня, разученная для этого утренника; она еще долго будет звенеть у меня в ушах.
— Там я пела так, как никогда потом петь не буду.
Камеру родителям дали на утренник знакомые. Отдавать завтра, решили снять домашнее интервью с ребенком, просто так, на память. Девочка приготовила любимые книжки, чтобы рассказать о них, а еще все хотела прочитать стишок и спеть песню.
— Положи, я сказала!..
— Под жопу хочешь?..
— А вот тебе по рукам! Вот, засранка! Дрянь какая!
Камера несколько раз отключается-включается. Начинают заново. Девочка натянуто улыбается. Краснеет что-то на щеке.
У Жени дергается подбородок. Она хлопает по крышке ноутбука.
— Ты плачешь, мама? — спрашивает сын. — Я сделаю все, чтобы бабушка к тебе больше никогда не подобралась. Я тебя спрячу.
— Но я и так уже спряталась, сынок.
Теперь живот сводила спазма: старая боль взволновалась, подняла ил непрожитых чувств. Тогда, в детстве, чувствовать было нельзя, невыносимо было. Теперь чувства поднялись и застряли в горле. Женя открыла рот и дышала как умирающая собака. Я злилась: и зачем она придумала это смотреть?
Той ночью Женя вспомнила, как она схватила сына за горло, еще двухлетнего, и макала лбом в желтое вонючее пятно. Мальчик орал, и его маленькое тельце трепыхалось, забирая Женину боль. Теперь Женя мысленно вымаливала у него прощение, плакала, пока не исторгла из себя всю вину и стыд. А утром ее не стало.
Женя пропала, и я нигде не могла ее найти. Но, пересматривая старые фотографии, где она рядом с Никитой, и то детское видео, которое помогло ей освободиться, я вспоминала, кем она была для меня, и скучала. И хотя я больше не могла с ней поговорить, я точно знала — и это согревало: Женя все еще живет во мне, просто я в ней больше не нуждаюсь.
Яна Владимировна Дворецкая родилась в городе Смоленске. Окончила Московский энергетический институт. Выпускница Школы писательского мастерства «Band» и других литературных студий. Прозаик, редактор. Публиковалась в журналах «Юность», «Год литературы» и др. изданиях. Финалистка премий им. А.И. Казинцева, «Русский детектив», XIII Международного конкурса классического рассказа им. В.Г. Короленко.
