ОПОЛЧЕНЕЦ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПРОЗЫ. (Вспоминая Евгения Люфанова)

Всего каких-то три-четыре десятка лет тому назад трудно было найти в Воронеже, да и в Черноземье, человека, не знающего, кто такой Евгений Люфанов. Его книги большими тиражами издавались в Москве и Воронеже, его имя и его голос часто звучали в передачах радио и телевидения, на встречах с читателями во дворцах культуры и библиотеках. А сегодня о нем напоминает только мемориальная доска на доме, где Евгений Дмитриевич жил в течение своих тридцати последних лет.

Даже людям, хорошо знавшим Евгения Дмитриевича, всегда казалось, что он коренной ленинградец. В Воронеж он и в самом деле перебрался из города на Неве. Но родился Люфанов на Тамбовщине, в городе Моршанске. Вот как описывает Моршанск того времени тамбовский краевед М.К. Снытко:

«…в городе насчитывалось 1335 домов, в том числе около половины каменных, 14 улиц протяженностью более 15 верст, четыре площади. В старом городе с прямыми улицами, четкими кварталами домов-особняков преимущественно жила городская знать и находился центр коммерческой жизни, присутственные места. В слободах, беспорядочно примыкавших к центру со всех сторон, в кривых улицах и переулках, застроенных одноэтажными приземистыми домиками с огородами, проживал рабочий люд, мелкие торговцы, мещане. В целом благоустройство и культура города находились на низком уровне. Отсутствовал водопровод, улицы лишь частично были замощены камнем и освещались керосиновыми фонарями. В городе действовало две больницы на 70 коек и три средних учебных заведения. Вместе с тем здесь насчитывалось 20 церквей и 34 трактира. Лишь в конце 1909 года была пущена небольшая линия водопровода и маломощная электростанция» (Снытко М. Город Моршанск. – Тамбов, 1963).

На одной из этих четырнадцати улиц и родился 20 января (2 февраля) 1908 года в семье железнодорожного служащего и учительницы будущий известный писатель Евгений Люфанов.

А вот как представляет свой Моршанск сам Евгений Дмитриевич в одном из своих произведений:

«Особых примечательностей в городе не было. Улицы как улицы: где в гору, где под гору; дома как дома: одни прятались за палисадниками, заросшими акацией и сиренью, другие открыто глядели трех- или четырехоконным фасадом… В летние солнцепеки пылились и млели от жары лопухи, репейники и крапива, неудержимо произраставшие по обочинам незамощенных дорог. Зимой ранние сумерки глушили и без того тихую жизнь заиндевелых домов, занесенных до самых окон сугробами… По городу протекала речка… неширокая и извилистая. В летнюю пору она мелела, и против собора, центрального городского места, мальчишки, купаясь, переходили ее вброд. На правом берегу – городская половина, на левом — пригородная. В городе улицы: Почтовая, Соборная, Подгорная; в пригороде: Дубиневка, Хомутовка, Громок. В стылые зимние дни с нетерпением ждали люди, когда подойдет воскресенье или, на общую радость, двунадесятый праздник. Тогда, после окончания поздней обедни, на берегах замерзшей реки одна против другой сходились обе заречные стороны… Бились до устали, до потемок, оставляя на затоптанном льду зубы, кровь, корчились и стонали…» (Люфанов Е. Набат: роман. – Воронеж, 1979. – С. 27-28).

И далее:

«В двух верстах от города – станция. Оттуда доносятся до горожан приглушенные гудки паровозов; летними вечерами ходят туда городские кавалеры и барышни, прогуливаются по платформе. С нескрываемой завистью смотрят они на пассажиров, а потом – вслед поезду, пока последний вагон не скроется за поворотом.

За станцией вкривь и вкось разбросан железнодорожный поселок; в нем живут рабочие паровозного депо, станционные служащие. Здесь время отмечается приходом почтового, курьерского и «дешевки», но все так же привычно и однообразно, как потрескивание телеграфа, как удары станционного сторожа в колокол и повторяющиеся изо дня в день его хриплые выкрики:

— Рязань – Москва… Второй звонок!.. Поезд стоит на первом путе!..

В городе – театр и бани Кожиных, восемь церквей и собор, двухэтажные каменные купеческие дома; в городе – почта, казначейство, суд, полицейский участок, тюрьма. В казенных заведениях в девять часов утра, отсморкавшись, протерев очки, раскрывают чиновники свои бумаги; на базар съезжаются мужики из окрестных деревень и сел; мальчики из магазинов открывают тяжелые ставни, протирают стекла витрин, – в городе начинается жизнь. Брешут собаки, облаивая каждого прохожего и гоняясь за редким лихачом.

В городе – старинная, заведенная дедами и прадедами жизнь. Спокойно и сытно в этом миру и ладу; ни обойти, ни объехать застоявшейся уездной тишины. Только скулы болят от частой зевоты. Не скоро голова поседеет, смерть позабудет прийти…

Все это было еще недавно. И вдруг привычный покой горожан оглушило устрашающей вестью: голод!» (Люфанов Е. Набат: роман. – Воронеж, 1979. – С. 33-34).

 

Жизнь маленького Жени Люфанова началась с трагедии. Когда ему было всего два года, его мать, молодая 24-летняя женщина, покончила жизнь самоубийством, бросившись под поезд. Что толкнуло ее на этот безрассудный шаг? Беспросветная нужда? Неизлечимая болезнь? Измена мужа? Безответная любовь? Ответа на этот вопрос в семье не нашли, и тайна ухода матери из жизни навсегда осталась для писателя неразгаданной загадкой.

Воспитание Жени и его брата Пети легло на плечи отца – Дмитрия Михайловича. Но и без женской заботы дети не остались, потому что за ними постоянно приглядывала их двоюродная тетя и крестная Жени – Евгения Ильинична.

Женя учился в 1-й моршанской школе. Был любознателен и старателен. Любил читать и мечтать. Будучи школьником, начал писать и опубликовал первые короткие рассказы в уездной газете «Красный звон».

Моршанск, основанный в 1623 году, давал юному Евгению Люфанову начальные уроки уважения к прошлому. Величественный собор во имя Святой Единосущной Животворящей Троицы построенный ещё в 1857 году и напоминающий своим видом своего питерского «собрата»… Вознесенский храм и часовня Казанской Божией Матери на Торгово-Вознесенской (позднее – Октябрьской) площади… «Синематограф», принадлежавший известному в городе скрипачу Вышинскому… Моршанские торговые ряды… Мануфактурный магазин Ильина с парикмахерской и магазином швейных машин «Зингер»… Доходный дом Грачевой с красивым куполом из разноцветной черепицы, с гордо поднятыми вверх шпилями и множеством балконов… Старинные особняки купцов Платитцина, Морозова, Попова, Ковригина, Прокофьева, Ядова, Афремова, Каверина, владельца махорной фабрики Белоусова, торговца табаком Петрова, городского головы Рымарева… Все это и многое другое, с чем приходилось сталкиваться буквально на каждом шагу, пробуждало интерес к истории. Не этот ли интерес станет впоследствии решающим в работе над историческими произведениями писателя?

Октябрьские события 1917 года в Петрограде отозвались в Моршанске переходом власти в руки революционного комитета, созвавшего уездный крестьянский съезд. Этот съезд провозгласил в уезде советскую власть. В 1918 году в Моршанск возвратился Василий Петрович Лютиков – преподаватель реального училища, еще в 1906 году организовавший в городе группу РСДРП, уволенный в связи с этим с работы и высланный за пределы Тамбовской губернии. Лютиков возглавил уездную организацию РКП(б).

Обстановка в городе накалялась. Экономика была подорвана войной, а затем и засухой, вызвавшей неурожай. Продовольственный кризис набирал обороты, и власть вынуждена была принимать крутые меры, чтобы успокоить население города. Но недовольство нарастало, и в Моршанске вспыхнул мятеж. Не тогда ли у юного Евгения Люфанова возникли первые желания уехать из неспокойного города?

В 1926 году он окончил школу и сразу же отправился в Ленинград. В 1927 году женился на ленинградке Зое Дмитриевне Кручининой.  К тому времени, с октября 1926 года, он уже работал литейщиком на заводе «Знамя труда» (бывший завод Рихарда Лангензипена).

«Знамя труда» в Ленинграде тех лет знали все. Предприятие возникло в 1878 году в районе Каменноостровского проспекта и представляло собой небольшой механический завод с литейной мастерской. Со временем производство расширялось, возникли новые цеха, увеличился ассортимент выпускаемой продукции. В основном завод специализировался на изготовлении бронзовой и чугунной арматуры для паро-, водо- и нефтепроводов.

Работу на заводе Люфанов сочетал с напряженным литературным трудом. Публиковал рассказы и очерки в молодежной газете «Смена». К его радости, на предприятии активно работал литературный кружок, которым руководила известная писательница Лидия Николаевна Сейфуллина. В среде заводской молодежи зачитывались ее повестями «Правонарушители», «Перегной», «Виринея», и встречи с нею всегда вызывали огромный интерес тех, кто пробовал свои силы в литературе. К тому же Сейфуллина не раз приглашала на завод своих коллег по перу – Алексея Толстого, Леонида Соболева, Виссариона Саянова, Бориса Корнилова.

Молодого добросовестного литейщика, увлекающегося литературой, на заводе заметили. Обратив внимание на то, что у него проблемы со зрением и нелегкий труд литейщика ему не по силам, Люфанова перевели в отдел главного механика, где он стал заниматься инвентаризацией заводского оборудования.

В марте 1930 года Евгений Дмитриевич уволился с завода и полностью отдался литературе. Вскоре он завершил работу над своей первой книгой – «Повесть о барашевских днях». Уже в следующем году она вышла в Государственном издательстве художественной литературы в престижной серии «Современная пролетарская литература». В центре произведения была острая для того времени тема – коллективизация сельского хозяйства. Небольшая цитата из повести говорит о том, как глубоко вник автор в суть происходящих в деревне событий и в настроение крестьян:

«Пробыл дядя Игнат с Андреем в городе пять дней… Когда вернулись, перекусили с дороги, дядя Игнат перед вечером долго обхаживал дом, двор, останавливался возле каждого угла, думал:

— Неужто ж так и будет? Неужто ж действительно? Вместе все, общее… Редкий сын с отцом вместе живут, каждый свое норовит, отделиться как бы, самому хозяином быть, а тут… Вот колода какая, пенек… Да я всю историю его знаю, беречь до гроба буду, а кто еще, кроме меня, беречь будет? Кто? Буду я чужое беречь? Не буду, не такой человек!.. По-пчелиному хотят, в один улей… Пчелы-то, они потому и дохнут так скоро… Трутней много, на них не наработаешься… Лошадь какая… А может, не я, так другой кто жеребенком ее находил, сам не ел…» (Люфанов Е. Повесть о барашевских днях. – М.-Л., 1931. – С. 33).

Но автор оптимистично смотрел в завтрашний день:

«На востоке сдавалась ночь. Ночь, родившаяся из сумерек, – в сумерках зачав день, рождала его в крови восхода» (Люфанов Е. Повесть о барашевских днях. – М.-Л., 1931. – С. 80).

Тогда же, в начале 30-х годов, писатель впервые обратился к историко-революционной теме. Она нашла свое отражение в романе «Путь», вышедшем в Ленинградском отделении издательства художественной литературы в 1932 году.

Но наряду с исторической темой Люфанова привлекала и тема современная. После выхода первого романа он отправился в творческую командировку в Сураханы – поселок, расположенный на Апшеронском полуострове в трех десятках километров от Баку. Этот поселок был известен своим нефтегазовым месторождением, а также тем, что здесь был сооружен первый в мире нефтеперерабатывающий завод и пролегла первая в Советском Союзе линия электропоездов.

Из этой поездки писатель возвратился с большим очерком о работе нефтяников «Сураханские ночи». В 1932 году очерк вышел отдельным изданием в московском издательстве «Молодая гвардия». В том же году книга «Сураханские ночи» была переиздана в издательстве учебно-педагогической литературы в переводе на мордовский-мокша язык.

Очень памятным для Евгения Дмитриевича выдался 1934-й. В том году он стал членом Союза писателей СССР. По некоторым данным, писательский билет ему вручал сам Горький. Достоверных сведений об этом нет, но с большой долей вероятности это было именно так. В 1934 году состоялся Первый съезд писателей СССР. Ленинград был представлен на нем двадцатью девятью делегатами с решающим и шестнадцатью – с совещательным голосом. Среди них были такие именитые авторы как Михаил Зощенко, Вениамин Каверин, Борис Лавренев, Самуил Маршак. Александр Прокофьев, Виссарион Саянов, Михаил Слонимский, Леонид Соболев, Николай Тихонов, Алексей Толстой, Юрий Тынянов, Константин Федин, Ольга Форш, Корней Чуковский, Вячеслав Шишков и другие. Вместе с ними на съезд была приглашена в качестве гостей и группа молодых литераторов. Среди них был и Евгений Люфанов. В числе докладов, прозвучавших на съезде, были доклады «О литературной молодежи нашей страны» (В.П. Ставский) и о работе издательств с начинающими писателями (К.Я. Горбунов). Вполне логично, что или на одном из заседаний съезда, или в его кулуарах было организовано вручение писательских билетов представителям творческой молодежи.

В том же 1934 году Евгений Дмитриевич выпустил в Ленинградском отделении Государственного издательства художественной литературы новый роман на историко-революционную тему под названием «Исламов».

Увеличивался не только литературный багаж Евгения Дмитриевича – росла и его семья. В 1932 году родился сын – Лев, в 1939-м дочь – Марина.

Великая Отечественная война застала писателя там же, в Ленинграде. По состоянию здоровья, из-за плохого зрения, он не был военнообязанным, но с первых же дней войны добровольно пошел в народное ополчение, в Кировскую дивизию. Руководство дивизии, узнав, что ополченец в очках – писатель, автор нескольких книг, предложило ему стать корреспондентом дивизионной газеты. Репортажи, заметки, зарисовки военкора Люфанова о событиях на Ленинградском фронте, о подвигах фронтовиков стали появляться в каждом газетном номере.

Писатель пережил все ужасы ленинградской блокады. Вот как он рассказывал об этих днях своему коллеге по перу Юрию Даниловичу Гончарову:

«Голодал, мерз, должен был умереть от истощения, но на чердаке Дома писателей нашли несколько забытых там когда-то бумажных мешков с плитками столярного клея. Из этих плиток в столовой Дома, где давно от голода передохли даже мыши, стали варить жиденький бульон, отпускать каждому писателю по кружке в день, и этих кружек хватило до той поры, когда под Невской Дубровкой, поднявшись в атаку в тысячный, наверное, раз, усталые, измотанные части Красной армии прорвали, наконец, блокадное кольцо и вошли в Ленинград, принеся с собой блокадникам освобождение, жизнь, уже забытый большинством хлеб и всякое другое продовольствие» (Гончаров Ю. Неужели это Россия и есть? // Воронежский краеведческий вестник / Воронеж. обл. универс. науч. б-ка им. И. С. Никитина. – Воронеж, 2010. – Вып. 11. – С. 15-53).

Боевые заслуги Евгения Дмитриевича Люфанова отмечены орденом Отечественной войны II степени.

Прерванную войной работу над книгами Люфанов возобновил после долгожданной Победы. В это время он горячо увлекся драматургией. Одна за другой появлялись его новые книги, написанные в этом жанре: «В сады приходит весна» (комедия в 4-х действиях, 1948), «У самого Белого моря» (комедия в 4-х действиях, 1949), «Жигули» (комедия в 3-х действиях, 1951). Все три книги вышли в издательстве «Искусство».

Комедиями Люфанова заинтересовались ленинградские театры. Они были поставлены на сцене и пользовались неизменным успехом у зрителя. Вероятно, опыт работы в драматургии у Евгения Дмитриевича появился еще в довоенное время. Во всяком случае, в списках 1-й Кировской дивизии Ленинградского народного ополчения он и сегодня значится как «военкор, драматург».

В декабре 1955 года Евгений Дмитриевич побывал в станице Вешенской. Он возвратился оттуда полный впечатлений от встреч с Михаилом Александровичем Шолоховым, а через некоторое время написал интересные воспоминания о нем.

А в 1959 году в Ленинградском отделении издательства «Советский писатель» вышла в свет книга Евгения Люфанова «Девушка из Заречья». В нее вошли рассказы «Девушка из Заречья», «Дело бабки Гурьянихи», «Борода», «В Беломорском посаде», «Торжественный вечер», «В гостях у Павла Петровича», «Сады». В том же году появился и «первенец» Люфанова в литературе для детей. Это была увлекательная повесть «Помощники», увидевшая свет в Ленинградском отделении Детгиза.

К концу 50-х годов состояние здоровья писателя стало ухудшаться. Не помогали ни таблетки, ни многочисленные процедуры, назначаемые докторами. И тут один опытный врач дал добрый совет:

— Вам надо менять климат. Ленинград Вам, как это ни прискорбно, противопоказан.

Евгений Дмитриевич так прикипел к Ленинграду, что решиться на отъезд было нелегко. Но очередное ухудшение самочувствия подтолкнуло его к принятию решения. И он решил перебраться поближе к своей малой родине. Выбрал Воронеж. В этом городе работало одно из крупнейших отделений Союза писателей, и это определило выбор. Позвонил руководителю Воронежской писательской организации Виктор Ивановичу Петрову. Оказалось, что тому было известно имя Люфанова.

— Приезжайте, Евгений Дмитриевич, – пригласил он. – Сразу, конечно, квартиру не обещаю, но со временем непременно получите. Сами знаете, Литфонд наш – организация богатая…

В Воронеж Люфанов переехал в 1959 году. И сразу активно включился в местную литературную жизнь, в общественную жизнь города.

Уже в 1960 году состоялась первая публикация писателя в журнале «Подъём». Это была молодежная повесть «Накануне счастья». В этом произведении автор рассказывал о первой любви, о судьбах юношей и девушек, которые ищут свою дорогу в жизни, о дыхании времени, преображающем жизнь провинциального города. Читателей подкупал авторский стиль, который отличался ироничностью и в то же время романтическими строками.

В 1963 году повесть вышла отдельным изданием в столичном издательстве «Советская Россия», а в 1964-м переиздана только что созданным Центрально-Черноземным книжным издательством, образованным на базе Воронежского книжного издательства в результате объединения издательств пяти областей Черноземного края.

Критики утверждают, что в Воронеже Люфанов создал свои лучшие произведения. Скорее всего, так и есть. Отметим и то, что в эти годы писатель работал с завидной плодотворностью. В 1962 году в «Подъёме» опубликован его большой очерк «Человек и его дело», в 1963-м – повесть «Тонька». Завершив работу над повестью «Тонька», Евгений Дмитриевич приступил к созданию романа под названием «Набат». Роман он писал уже в новом месте: в 1964 году Люфанов вместе со своей супругой, Александрой Михайловной Томилиной, обосновался в квартире на углу улиц Кольцовской и 9 января, освободившейся после смерти писателя Михаила Сергеенко.

События в романе «Набат» разворачиваются в 90-х годах XIX века. В небольшом городке, в котором угадывается родной для автора Моршанск, появляется первый металлургический завод. Его хозяин, смекнув, что голод и холера сулят ему немалую прибыль, решает наладить на заводе изготовление чугунных надгробных крестов. Разорившиеся крестьяне из окрестных сел, потеряв всякую надежду на мало-мальски безбедную жизнь, идут на завод и становятся рабочими. Но и тут их ждут нужда и горе. Становление рабочего класса России, первые его шаги к борьбе с бесправием, к революции раскрываются в романе ярко и объемно: «За Волгой ширилось зарево большого пожара. Захлебываясь, с короткими перерывами снова и снова гудел набат…»  В заключительных строках романа его герои впервые произносят фамилию Ульянов, и произведение воспринимается как прелюдия к будущим книгам писателя о Владимире Ильиче Ленине.

Книга «Набат» выдержала несколько изданий: в 1967-м, 1969-м и 1979-м, 1988-м годах она вышла в Центрально-Чернозёмном книгоиздательстве, а в 1974-м – в московском издательстве «Современник».

После «Набата» пришла очередь давно задуманной дилогии «Самый короткий путь». Ее первую часть «Подъём» опубликовал в 1969 году, а вторую – в начале 1970-го. Отдельным изданием роман вышел в Центрально-Черноземном книжном издательстве в 1969-м, а затем переиздан в 1980 году в Москве издательством «Современник». Тогда же, в 1980-м, вторая часть дилогии – «Симбирские были» – переведена на белорусский язык и издана в Минске.

Роман «Самый короткий путь» рассказывает о семье Ульяновых, о детских и юношеских годах В.И. Ленина. Повествование охватывает два периода жизни семьи – казанский и симбирский. Автор проделал колоссальную работу, связанную с поиском документов, фактов, свидетелей событий. И книга у него вышла безукоризненно выверенной и документально, и художественно.

25 января 1972 года в Воронежской писательской организации состоялось очередное отчетно-выборное собрание. Работу руководителя организации Константина Локоткова признали удовлетворительной. Но когда речь пошла о выборах нового руководителя, то неожиданно для всех присутствовавший на собрании секретарь обкома КПСС по идеологии Сергей Васильевич Митрошин предложил кандидатуру Люфанова. Некоторые старые писатели-коммунисты засомневались:

— Он же беспартийный…

Но Митрошин напомнил собравшимся об историко-революционных произведениях Евгения Дмитриевича и сказал:

— К Люфанову у нас вопросов нет.

Воронежским отделением Союза писателей Евгений Дмитриевич руководил в течение трех с лишним лет. За писательским рабочим столом в эти годы приходилось сидеть нечасто. Одному писателю надо оказать помощь в улучшении жилищных условий, другому – в издании книги, третьего в творческую командировку отправить…А еще – организовать проведение совещания молодых литераторов, обсуждение нового произведения или свежего номера журнала, наладить связь с другими творческими Союзами города… Доклады, справки, отчеты… Словом, обычная «текучка». Но среди этой «текучки» выделялся поистине гражданский подвиг Люфанова, за который воронежцы должны быть благодарны этому человеку. Проявив характер и принципиальность, Евгений Дмитриевич не дал недальновидным хозяевам города уничтожить Кольцовско-Никитинский некрополь.

Вот как вспоминал об этом Юрий Гончаров (да простит меня читатель за столь пространное цитирование, но оно, поверьте, того стоит):

«Писатели возле могил известных всей России народных поэтов, обреченных главой воронежского горсовета Поспеевым на полное исчезновение с лица земли, появлялись один за другим. Кто приезжал на трамвае, кто на городских автобусах, кто прибывал пешком. Скоро собралось до двадцати человек. Пытаюсь вспомнить, кто же пришел, кто составлял не очень большую, но плотную, настроенную крайне решительно группу защитников могил и памятников – и не получается. А не получается по той причине, что все мы как бы и не видели друг друга, смотрели в одну сторону – в перспективу улицы имени Кирова, ведущей к обкому партии, все были заняты одной мыслью, всех интересовало, волновало, тревожило одно: приедет ли Воротников? Может, уже видна, показалась его черная «Волга»? Ведь он же слывет интеллигентом, говорят, читает книги. С писателями, правда, за все годы своего правления на Воронежской земле не встречался ни разу. Но это, возможно, еще впереди. Но сейчас-то, сейчас – о каких именах идет речь! И даже не зовут Воротникова, не просят, чтобы он появился, а требуют. Требуют! Целая толпа уже собралась. И где – на улице. На глазах всего города! Не может Воротников уклониться, пренебречь, не тот это случай, когда самый главный руководитель в области может так поступить, и не та историческая обстановка в стране, когда так поступали. Кончилось то время, ушло в прошлое бесповоротно!»

Надо, видимо, пояснить, что в 60-х годах воронежские власти приняли, мягко говоря, кощунственное решение построить цирк на месте бывшего Новомитрофаниевского кладбища. В начале 70-х строительство приближалось к завершению, и верхом кощунства было то, что подлежали сносу могилы Кольцова и Никитина. По этому поводу возмущенный Люфанов напросился на прием к руководителю города. Но тот не только не успокоил Евгения Дмитриевича, а еще больше возмутил: мол, сами-то могилы мы трогать не собираемся, мы только памятники перенесем в другое место.

Тогда Евгений Дмитриевич поспешил к первому секретарю обкома КПСС В.И. Воротникову. Писателю сказали, что первый секретарь занят и принять его не сможет. Люфанов в жесткой форме потребовал, чтобы помощник Воротникова срочно доложил своему начальнику о создавшейся острой ситуации. Сам же Люфанов направился к могилам поэтов, призвав писателей присоединиться к нему.

Продолжу цитировать Ю.Д. Гончарова:

«Людское сборище возле могил всё увеличивалось. Присоединялись простые горожане, мужчины и женщины, оказавшиеся по каким-то своим делам поблизости от могил. Кто шел домой с работы, кто на рынок или с рынка, расположенного неподалеку, кто к трамвайной остановке, чтобы ехать на Левый берег. При известии, что могилы знаменитых русских поэтов и памятники с их именами будут сейчас сносить, для того и ревет, и все ближе надвигается на могилы вся эта скопившаяся у цирка техника, одних громадных бульдозеров шесть штук, у каждого из воронежцев вытягивалось лицо, каждый округлял глаза, у каждого вырывалось восклицание: «Да как же это можно?! Зачем же это делать? Это же не по-божески, не по-людски. Фашисты, уж на что зверюги, а памятники Кольцову и Никитину в городе пальцем не тронули. А свои крошат! Да за что ж это их, неужели это сделают?!»

На электромеханическом заводе, стоящем через перекресток, в начале улицы Кирова, окончилась дневная смена, рабочие расходились поодиночке и кучками. Прослышав, что готовятся совершить гудящие моторами бульдозеры, тоже присоединялись к толпе возле могил.

Шли художники после какого-то своего собрания, завершенного, конечно, как это всегда бывает, дружеской выпивкой, веселые, говорливые, с Васей Криворучко в центре своей компании… Художники увидели писателей, подошли всей кучкой. И тоже взорвались:

—  Да не может быть?! С ума, что ли, посходили?

Вася, будто был командиром над всеми, объявил:

— Ребята, остаемся! Такое позволить нельзя. Я вот встану сейчас тут, на пути бульдозеров, и с места не сойду. Пусть давят меня вместе с Кольцовым, раз уж так!»

Тут хочу кое-что уточнить. Как рассказывал мне позднее сам Василий Павлович Криворучко, никакого собрания у них в тот день не проходило. Просто у Криворучко были давние дружеские отношения со многими писателями, в том числе и с Люфановым. Вот он-то, Люфанов, и позвонил Василию Павловичу, попросив собрать художников и поддержать писателей в отстаивании справедливости.

«А старик Люфанов, – продолжает Ю.Д. Гончаров, – в клочьях седых волос вокруг лысой головы, с пышными седыми «генеральскими» усами, опирающийся на суковатую палку, стоявший к экскаваторам даже еще ближе, чем Вася Криворучко, своим неустрашимым видом походил на полководца старых времен, одного из тех, что когда-то в знаменитых сражениях обороняли порученные им редуты. Например, на поле Бородина. Пусть не покажутся читателям надуманными, искусственными, чисто словесным узором эти слова. Каждый из тех, кто находился в те минуты в железном грохоте беспощадной техники у могил, я знаю, без единого возражения согласился бы, что я полностью прав. Близость праха бородинских героев окрашивала эти напряженные минуты именно в такие краски, придавала им именно такой смысл.

Грохот бульдозеров стал совсем оглушительным. Моментами казалось: вот-вот, и пышущие жаром, жуткой вонью перегретого масла машины с их ошалелыми от шума, грохота, темпов работы, поджимающих сроков водителями, держащими свои черные, измазанные руки на рычагах управления, повернут прямо на могилы и памятники, на собравшихся вокруг них людей, и станут давить, уже ничего не видя и не разбирая.

Конечно, большинство бы не устояло, попятилось назад, и за это не упрекнешь. Но старик Люфанов, похожий на любого командира той далекой войны с Наполеоновским нашествием, и рябой Вася Криворучко, на Отечественной войне с немцами полевой телефонист, которого сотни раз посылали в самое огненное пекло налаживать перебитые осколками телефонные провода, остались бы перед надвигающимся железом на своих местах. Это точно. Могу ручаться. «Раз дошло до того, что давите Кольцова, так давите и меня вместе с ним…»

Я не раз слышал эту историю и от других писателей, поэтому не сомневаюсь, что все было именно так, как описывает Юрий Данилович.

«И тут наступил финал, – завершает свой рассказ Гончаров. – И был он совсем неожиданным.

В прогале улицы Кирова со стороны обкома партии показалась… нет, не черная «Волга» Воротникова, а фигура бегущего Жени Тимофеева, возглавлявшего отдел культуры обкома. Видно, в эти минуты возле обкома не было ни одной автомашины, чтобы воспользоваться. А Женя отлично понимал, счет идет буквально на секунды; если он опоздает – свершится непоправимое. Могли выручить только собственные ноги.

Женя приблизился, пот градом катился по его лицу.

— Я от Виталия Ивановича, сам он не может, ждет важный звонок из Москвы. Он сказал: поступить так, как решат писатели. Скажут оставить – значит, оставить.

— Что скажем? – повернулся Люфанов к стоящей подле него толпе.

— Оставить! – взметнулся хор голосов.

Этот хор был настолько дружным и настолько громким, что даже заглушил бульдозеры, которые как раз в этот момент поворачивали свои ножи в сторону могил» (Гончаров Ю. Неужели это Россия и есть? // Воронежский краеведческий вестник / Воронеж. обл. универс. науч. б-ка им. И. С. Никитина. – Воронеж, 2010 – Вып. 11. – С. 15-53).

Лично я познакомился с Евгением Дмитриевичем Люфановым в марте 1973 года, когда стал редактором отдела поэзии и публицистики журнала «Подъём». Мы с ним как-то сразу подружились. Удивительное чувство охватывает меня при воспоминании о нем. По возрасту он – ровесник моему отцу. Но по отношению ко мне был как мой ровесник. Да и с ним самим позволял себя вести на равных. При всем этом он для меня – литературный наставник. Люфанов был первым, кто – и по-дружески, и одновременно по-отечески – рекомендовал меня в члены Союза писателей СССР.

Он запомнился мне как жизнерадостный человек с молодой душой. Будучи уже пожилым человеком, он мог безоглядно влюбиться – и все воспринимали его сердечные муки с полным пониманием. Общаться с ним всегда было очень приятно. Он мог неожиданно пошутить даже в самый неподходящий момент.

Помнится, в дни работы одного из писательских съездов он, подходя к гардеробу Большого Кремлёвского Дворца, чтобы получить свое порядком изношенное пальто, элегантно подавал гардеробщице номерок и говорил:

— Девушка, подберите, пожалуйста, дубленочку получше!

В очереди добродушно улыбались. А когда гардеробщица подавала писателю его пальто и старую кроличью шапку, раздавался хохот.

В московской гостинице «Россия», где мы жили с Евгением Дмитриевичем в одном номере, он не раз одной и той же шуткой ставил меня в неудобное положение. В очереди в какой-нибудь гостиничный магазин или в буфет он вдруг громко говорил мне, стоящему рядом:

— Молодой человек, вас здесь не стояло!

Очередь начинала гудеть, возмущаться:

— Вы за кем стоите?!

И приходилось долго и нервно, вместе с самим Евгением Дмитриевичем, объяснять, что это была просто шутка.

Надолго запомнился и вот какой случай. В одной из школ Воронежа проходил литературный вечер. На встречу пригласили меня и поэта Анатолия Ионкина. За несколько минут до встречи выяснилось, что Ионкин поехать в школу не сможет. Владимир Гордейчев, руководивший тогда писательской организацией, позвонил Е.Д. Люфанову:

— Евгений Дмитриевич, выручайте. Надо вместе с Женей Новичихиным выступить в школе вместо заболевшего Ионкина.

Когда мы с Люфановым, опаздывая, входили в здание школы, нас уже заждались. Сразу повели в актовый зал. Молоденькая преподавательница, знавшая меня в лицо, но никогда не видевшая ни Люфанова, ни Ионкина, радостно представила нас:

— Дорогие ребята, сегодня к нам в гости пришли воронежские поэты Евгений Новичичин (указала на меня) и Анатолий Ионкин (указала на Люфанова).

Только хотел я открыть рот, чтобы сказать, что это не Ионкин, Евгений Дмитриевич решительным жестом остановил меня. Я подумал, что он сам хочет представиться, когда ему дадут слово. Нет, не представился.

Когда я после вечера спросил, почему он запретил мне назвать его, он сказал:

— Меня же просили выступить за Ионкина – вот я и выступил за него!

Колоритная личность, Люфанов был удивительно начитанным человеком. Память у него тоже была отменной.  Знал наизусть множество стихотворений   и мог читать их буквально часами.

На одном из очередных традиционных «Литературных вторников» в писательской организации Евгений Дмитриевич вызвался читать произведения Цветаевой, Ахматовой, Анненского, других русских поэтов, а затем перешел к «Евгению Онегину». Главу за главой, не запинаясь и не заглядывая ни в какой текст, он читал полтора часа. Присутствующие запросились:

— Пора бы перекур сделать!

После перерыва Люфанов продолжал читать пушкинский роман – до тех пор, пока все не взмолились:

— Хватит!

Забегая несколько вперед, скажу, что в 1987 году мы с ним побывали в довольно длительной поездке по Чечено-Ингушетии. В республике проходили Дни воронежской литературы. Кроме нас в воронежскую делегацию входили Виктор Будаков, Станислав Никулин и Анатолий Ионкин. Я был руководителем делегации, поскольку возглавлял тогда Воронежское отделение Союза писателей. Но тон в нашей группе задавал Евгений Дмитриевич. Будучи намного старше всех нас, он оказался, как ни странно, выносливее всех. Ему помогали природная доброта и юмор. Надо было видеть, как он, 79-летний человек, в окружении чеченских девчат, лихо отплясывал лезгинку перед нацеленными на него телевизионными камерами! И это после бессонной ночи в Минеральных Водах, где у нас была пересадка с самолета на поезд! Хозяева праздника были от него просто в восхищении! Да и на многочисленных встречах его встречали бурными овациями.

В марте 1975 года писательское собрание переизбрало своего руководителя. Им стал Владимир Григорьевич Гордейчев. Но Люфанов продолжал постоянно наведываться в писательскую организацию, в редакцию журнала «Подъём», и мы всегда встречали его как желанного гостя.

В середине 70-х годов Евгений Дмитриевич приобрел домик в селе Малая Приваловка Верхнехавского района. Здесь, в заповедных местах, он не столько отдыхал, сколько работал над новым произведением. Дважды или трижды мы, группа его друзей, коллег по перу, посещали его в Малой Приваловке. Он встречал нас с неизменной радостью, с удовольствием водил нас по селу, по дебрям Графского заповедника, увлеченно рассказывал о новой рукописи. Это был роман «Мятежная юность». Он вышел в Воронеже в 1977 году, а затем переиздан в 1985-м.

Произведение это получило множество положительных отзывов в печати – как от читателей, так и от литературных критиков. Вот что написал о нём, к примеру, поэт Олег Шевченко:

«…перед нами серьезная, незаурядная книга… Написанная ясным, почти безукоризненным языком, она с одинаковым интересом прочтется и зрелым, достаточно квалифицированным читателем, и юношей, размышляющим о своем назначении в жизни. Последнее особенно важно, ибо тяга к идеальному или, как принято сейчас говорить, к положительному герою в большей степени присуща именно юному читателю. Четко очерченный круг нравственных проблем, вызывающих ответные раздумья, – вот, пожалуй, одно из главных достоинств этого романа.  Верится, что жизнь ему предстоит долгая» (Шевченко О. Преемственность подвига. – Подъём, 1977, № 5. – С. 151).

Замечу также, что роману «Мятежная юность» предшествовала одноименная пьеса, изданная в Москве в 1972 году. Поставленная известным в нашем городе режиссером Владимиром Бугровым, она при неизменно переполненном зале шла на сцене Воронежского театра юного зрителя в сезоне 1973-1974 гг.

Труд писателя – дело тяжкое. А работа над историческими произведениями тяжела вдвойне. Каждый факт должен быть выверен до мелочей, каждое событие должно быть отражено с максимальной точностью. Художник есть художник, и он волен домысливать, фантазировать. Но у этих фантазий должен быть и свой предел. Люфанов был в этих вопросах очень щепетилен. Приведу только единственный пример. В одном из его исторических романов события на Волге разворачиваются в сентябре. В произведении говорится, что в это время здесь выпал снег.

Читатель удивится, даже не поверит? Какой снег? В Поволжье, в сентябре? Что такое сентябрь в приволжской полосе? Начало золотой осени, медленного отхождения природы ко сну. На этом фоне и следовало бы вести повествование, и это было бы вполне логичным. Но дотошный писатель решил «подстраховаться». Он копался в газетах того периода, даже изучал старые расписания движения судов по Волге. И выяснил: в том году в Поволжье действительно снег выпал в сентябре. И остался на зиму.

Казалось бы, мелочь. Но без этой мелочи и историческая правда была бы неполной, даже фальшивой.

Люфанов был интеллигентом старой ленинградской закалки. Это проявлялось во всем, даже в мелочах. Был добр и внимателен к людям, всегда приветлив и вежлив. Но порою – и резок, если речь шла о принципах, которые были ему чужды. Вспоминается, как однажды мы принимали в редакции «Подъёма» гостя из Польши – писателя Зигмунда Вуйчика. На встречу пригласили и нескольких наших именитых авторов. Официальная часть встречи плавно перешла, как водится, в застолье. И здесь, когда дело дошло до русских и польских анекдотов, Гавриил Николаевич Троепольский позволил себе ввернуть в разговор пару крепких словечек. Люфанов и Троепольский были друзьями. И несмотря на это, на присутствие зарубежного гостя, Евгений Дмитриевич вспылил.

— Это предательство русской интеллигенции! – возмущенно выпалил он, хлопнул дверью и ушёл.

Многие в тот момент не поняли его: ну подумаешь, не при женщинах же это было сказано! А он не позволял себе бранного слова даже при мужчинах.

В Малой Приваловке Евгению Дмитриевичу работалось очень продуктивно. Вслед за «Мятежной юностью» он написал новый роман – «Молодецкий курган». Тематически он был связан с предыдущим произведением. Он был опубликован в «Подъёме» в начале 1980 года и в том же году вышел в Центрально-Черноземном книгоиздательстве.

В феврале 1983 года общественность Воронежа и области широко отмечала 75-летие писателя. В библиотеках проводились конференции, посвященные его творчеству, выставки книг. Многочисленные встречи с ним проходили во Дворцах культуры и клубах, в вузах и школах, в цехах заводов и на колхозных фермах. Указом Президиума Верховного Совета СССР Евгений Дмитриевич Люфанов был награжден орденом Трудового Красного Знамени за большой вклад в развитие отечественной литературы и многолетнюю творческую деятельность.

А на рабочем столе писателя в это время был роман «Великое сидение», повествующий о Петре Первом и России того времени. В нем изображены важнейшие события эпохи. Исследовательская работа над фактами, письмами, документами – это Люфанов любил, и любовь оборачивалась интересными находками, которые он художественно интерпретировал, оставаясь в рамках исторической правды.

Во время работы над историческими романами Евгений Дмитриевич так глубоко погружался в тему, что, казалось, и сам жил в той, прошлой эпохе.

Гаврил Николаевич Троепольский не раз рассказывал, как однажды, прогуливаясь вдвоем с Люфановым по воронежской улице, они увидели на перекрестке милиционера. Евгению Дмитриевичу понадобилось что-то спросить у этого стража порядка, и он окликнул его:

— Товарищ городовой!

И журнал с публикацией «Великого сидения» («Подъём», №№ 10-12, 1983), и книга, вышедшая вскоре (1984), а потом и переизданная (1986) в Воронеже, были, помнится, в магазинах и библиотеках буквально нарасхват. Дилогия неоднократно переиздавалась в Москве, Твери и Калуге, в том числе и после смерти автора – в 1992, 1994, 1997 годах.

«Очевидно, неизбежно читательское сравнение, – писал критик Валентин Семенов, – можно ли роман «Великое сидение» поставить на книжную полку рядом с классической книгой «Петр I» Алексея Толстого? Ставьте! От этого самостоятельности «Великому сидению» только прибавится, потому что подобных книг в советской литературе пока только две» (Семенов В. Вторая книга о Петре I. – Подъем, 1986, № 3. – С. 138).

Задуманный вначале как дилогия (книга 1 – «Земля отцов», книга 2 – «Наследники»), роман «Великое сидение», по мере работы писателя над «Книгой царств», превращался в трилогию. В третьей части рассказывается о важнейших событиях в Российском государстве, последовавших вслед за смертью Петра Первого. Здесь и опала некогда всемогущего Меншикова, и восшествие на престол, а затем царствование Екатерины I, Петра II, и начало царствования Анны Иоановны. «Книга царств» публиковалась в последних двух номерах «Подъёма» за 1989 год. К сожалению, автор смог увидеть только первую часть публикации. 5 декабря 1989 года Евгений Дмитриевич Люфанов завершил свой жизненный путь.

В память о нем в моей библиотеке осталось много подаренных им книг. На одной из них рукой Люфанова написано: «Василию Ивановичу от Ивана Васильевича…»

Если через много лет эта книга попадет в руки какого-нибудь любопытного человека, он так и не сможет разгадать, кто и кому подарил этот экземпляр. Что за Василий Иванович? Какой Иван Васильевич?

А дело в том, что когда-то я в шутку назвал Люфанова Иваном Васильевичем. В ту пору только что вышел фильм «Иван Васильевич меняет профессию», и я шутил по поводу того, что Евгений Дмитриевич неожиданно поменял прозу на драматургию. В ответ он назвал меня Василием Ивановичем. Он имел ввиду Чапаева, а также то, что я, будучи секретарем партийного бюро писательской организации, принял какое-то решение по-чапаевски скоропалительно, наскоком.

Так и повелось с тех пор:

— Иван Васильевич!

— Слушаю Вас, Василь Иванович!

Через пять лет после смерти писателя, в декабре 1994 года, на доме № 42 по улице 9 января была открыта мемориальная доска, посвященная Е.Д. Люфанову. Она изготовлена по проекту художника С. Паршина из красного полированного гранита. Доску украшает бронзовый барельеф писателя.

У доски этой своя судьба. Мысль установить ее возникла в годы «демократической смуты», и нашлось, к сожалению, немало людей, которые говорили, что Люфанов не достоин такой чести. Дело дошло до того, что послали «представителя» в Ленинград. Послали с одной-единственной целью: отыскать хоть какой-нибудь компромат на Евгения Дмитриевича. По их представлениям, Люфанов уже скомпрометировал себя, написав роман, посвященный семье Ульяновых, детству и юности В. И. Ленина. Но такого «компромата» было явно недостаточно: ведь писатель рассказывал не о вожде революции, а о юноше, ставшем впоследствии исторической личностью. Только диву даешься, с какой легкостью появилась в нашем городе мемориальная доска, посвященная известной когда-то «демократке», не имеющей к Воронежу совершенно никакого отношения. Устанавливая эту доску, никто не поинтересовался даже мнением общественности. Даже комиссия по культурному наследию, которая занимается вопросами увековечения памяти, не была поставлена в известность. Такое стыдобище для Воронежа! А за увековечение памяти писателя, которым город вправе гордиться, столько пришлось сражаться…

Справедливость все же восторжествовала. Но его исторические романы, которыми зачитывались люди в 70-80-х годах минувшего века, новому поколению читателей, к сожалению, уже не известны.

…Проходя мимо жилого дома на углу улиц 9 января и Кольцовской, остановитесь у этой доски и мысленно поклонитесь замечательному писателю и человеку. Пусть память о нем действительно будет долгой…

 

---

Евгений Новичихин, член Союза писателей России (Воронеж)