В темноте январской ночи

Зябко было в столярке. Ой, зябко. Сергей третий день приходил в родную мастерскую растапливать печурку, дежурил там от темна до темна, и всё равно на следующее утро на стенах и потолке царапал глаза колючий иней. В самые злые морозы стены в углах трещали так, будто сверху на крыше лежало что-то очень тяжёлое.

Заказов у него сейчас не было. Какие заказы в такую стужу? Согреться бы, до магазина добежать за тёплыми пирогами да ещё кое-чем горячительным. Свои пироги, хлеб сейчас редко кто печёт – долго, хлопотно. Елена у Сергея тоже не пекла, разве что по праздникам, как вот недавно. Промелькнула новогодняя череда, салюты отгрохали, салаты съели. А зима осталась, и сколько тянуться ещё будет – одному Богу известно.

Столярная мастерская у Сергея Гречина появилась лет двадцать назад и стала благословением. Сколько он ни работал – считай, что всё в столярке, хотя по профессии был не плотник, а мастер сельскохозяйственного производства. Выучился и сдуру выхвалялся: смотри, Ленка, теперь я мастер! Очень хотелось кем-то солидным показаться перед ней, важным. Поначалу, сразу после армии, он даже боялся к ней подойти: всё-таки учительница, приезжая, по распределению попала сюда. Люди потом сказали, что она хоть и городская, но без гонора. И всё равно Сергей долго собирался с мыслями, раздумывал, как к ней подойти и как назвать – то ли на «вы», то ли сразу на «ты». Выручил друг Витька: после новогоднего представления в клубе, приняв на грудь, взял и доложил всю подноготную: так и так, нравишься ты Сергею, да подойти боится. Серёга тогда рассвирепел, по морде приятелю двинул. Но после был ему же благодарен – кто знает, когда бы он сам решился и не опередил бы его зоотехник или водитель: Ленка-то была симпатичная, нравилась не только ему.

Мать у Серёги ворчала первое время:

– Мог бы и не торопиться, помоложе себе найти.

– Что там два года – ерунда, – махал он рукой.

– Ну, не скажи. Она уже материться научилась, а ты ещё только родился, – упиралась мать.

Но невестка из Елены получилась ладная: работящая, неперечливая, приветливая.

«Вожеватая[1], – говорила мать. – Болтает разве что много, ну, так учительша».

В восемьдесят восьмом уже родился Костя, а через три года – Игорь. Думал Сергей, что дальше они станут жить да поживать, но понеслась такая заваруха, что только держись. Зарплату в совхозе вначале стали выдавать зерном, потом и вовсе никак. Техника на глазах ветшала, а помощи от государства не было ни в чём, даже солярку перестали поставлять. Комбикормовый завод закрылся, и свиньи вскорости передохли от голода и болезней. Их вывозили на скотомогильник десятками, а остаток пустили под нож. Хорошо помнил Сергей тот год, когда сгнил почти весь урожай картошки и морковки: осенью лили затяжные дожди, старая техника застревала в грязи и ломалась, а пока пытались её чинить, ударил мороз – и землю засыпал снег. Даже то, что удалось убрать, хранилось плохо и к началу весны всё равно пропало. Посевные площади сильно уменьшили – работать было не на чем, да и некому. Кончилось всё приватизацией: людям выдали акции, объявили, что за них получат землю, но ничего не дали ни через месяц, ни через полгода. В итоге Сергей продал эти бумажки невесть откуда появившимся скупщикам, и полученных денег хватило на то, чтобы купить одежонку и обувку пацанам.

Выручали два огорода. Сергей сделал новый сухой погреб, чтобы лучше хранились овощи. Варили варенье из малины и смородины, солили огурцы, кабачки, иногда грибы – по-деревенски «губы». Лена пыталась продавать варенья и соленья в райцентре, но получалось плохо: не приспособлена была она к этому делу, как и Сергей. Живых денег с девяносто второго почти не видели. Кое-кто из мужиков подался в город охранником, другие – разнорабочими, строителями. Сергей приспособился варить из свёклы самогон: аппарат у него остался от покойного отца. Получалось вкусно, питьё раскупали. Елена поначалу хвалила: и напиток к праздникам, и дому прибыток. Но прибыток скоро сделался убылью: запил Сергей, не глядя на сыновей, на жену, на планы свои, что сделает к дому пристройку, покроет крышу новым шифером. Чего тут строить, если сама жизнь разваливается?! Елене тоже давно перестали платить за уроки, зарплату задерживали на три-четыре месяца. Сергей не сразу узнал, что она понесла близняшек и съездила на операцию в город. Мать проболталась только через полгода. Сергей кричал, ругался, но чем больше поднимал шум, тем страшнее было в душе: знал, что спроси его Лена в то время, как поступить, – он бы, наверное, посоветовал то же самое.

 

* * *

 

По выходным Елена стала уезжать к своим родителям. Говорила, что нашла там, в городе, подработку – набирать какие-то рукописные тексты на машинке. Мать, видя, что невестка старается заработать копейку, молчала, помогала с детьми. Зато мужики стали подначивать Серёгу: мол, гуляет от тебя жена. И его одолел страх: вдруг и правда заберёт она мальчишек, уедет к родителям и начнёт там, в городе, новую вольготную жизнь без него? Станет разгуливать в кожаной дублёнке, какие по телевизору показывают, с любовником в кино ходить. А младшего сына, Игоря, баловника, отдаст в Суворовское училище, чтоб не мешал её новому мужику.

Однажды Сергею об этом приснился кошмар, да такой явственный, что он вскрикнул от ужаса и проснулся. За окном моросил мелкий дождик-сеянец, тёмное небо низко нависало над опустевшим огородом, и только поздние яблоки красно-золотыми блёстками светились сквозь туман.

– Лен, не уезжай сегодня… – попросил Сергей как будто ни с того ни с сего.

Она вопросительно нахмурила брови:

– А деньги? Подработка же.

– Заработаю. Правда, заработаю, – пообещал Сергей не столько ей, сколько сам себе.

Игорю было тогда лет пять: ласковый, ангельски красивый парнишка с глазками-васильками. Темноволосый Костя играл с разными игрушечными машинками, самосвалом, всё возил на них понарошку какие-то товары, а Игорь игрушек почти что не признавал, только таскал повсюду кошек, тискал их, даже пытался наряжать.

Как-то Сергей заметил, что Игорь туда-сюда водит бруском по скамейке.

– Что это ты делаешь? – усмехнулся.

– Стол, как в садике показывали, – деловито ответил сын.

Самый свой первый стол Сергей соорудил из сосновой доски, обработанной ручной шлифовальной машинкой и покрытой лаком. Продал его по дешёвке другу Витьке, чтобы было на чём детям уроки делать. Витя расхвалил эту самоделку соседям, и вскоре за первым заказом последовали второй и третий. Сергею всё ещё казалось, что эти заработки – лишь игра случая, что со временем они закончатся. Однако о его работе уже узнали в райцентре, сделали заказ на тумбочку, и по совету друга Сергей купил распиловочный, а потом рейсмусовый станки, поставил их в старом дровянике. Но там было сыро и тесно, а когда ударили серьёзные морозы, сделалось попросту невыносимо.

Витя же подсказал, что надо оформлять предпринимательство: мол, сейчас все так делают. Сергей себя со всеми не равнял, и в жизни бы раньше не поверил, что станет заниматься такими нудными делами. Но вышло по поговорке – «заставит нужда Богу молиться». Сергей всё осваивал вслепую, но скоро прикипел к столярке так, будто всю сознательную жизнь занимался только деревом. Сердце грело и то, что Игорь, как только чуть подрос и пошёл в школу, бежал в мастерскую сразу после уроков, а порой и вместо. К десяти годам он сделал первую книжную полку, потом табуретку. Лена сияла от радости, хвасталась соседям. И диким криком кричала, когда парнишке сорвало самый краешек пальца фрезерным станком. Но, слава богу, всё зажило, только ноготь на всю жизнь остался короткий.

 

 

* * *

 

Костя рос прилежным и башковитым парнем, учился на отлично по математике, физике, английскому. Дважды за его воспитание родителям давали в школе похвальные грамоты. Сергей вставил их в тонкие деревянные рамки под стекло, повесил в кухне, чтобы было видно каждому, но в душе понимал: никакой его заслуги в том, что Костя такой умный, нет – все эти способности, должно быть, в мать и её родню. Чем старше становился сын, тем больше чувство Сергея к нему становилось похоже на отстранённое уважение. Тем более что с малых лет у Кости на каждую мелочь имелось собственное мнение, которое он отстаивал спокойно, но с железной твёрдостью. Всегда оказывалось легче договориться с ним, в чём-то неизменно уступая, чем пытаться переубедить. С Игорем Сергею было куда проще. Он, конечно, тоже вырастал и менялся: волосы у него сделались пепельно-русыми, голубые глаза чуть потемнели, но взгляд, как казалось отцу, остался прежним: лукавым и открытым. За младшего Гречин никаких грамот не получал – наоборот, учителя жаловались то на его двойки, то на пропущенные им уроки (Игорь в это время под лестницей читал книжки Жюля Верна), то на историю со скелетом из кабинета биологии, который младший Гречин вытащил из подсобки и нарядил в шаль завуча. Но когда Игорь по доброй воле помог покрасить в школе парты и столы, Сергей гордился им так, что чувствовал себя счастливей всех родителей.

Костя уже заканчивал школу, когда жизнь, казалось, совсем стала налаживаться: столярка худо-бедно приносила доход. Разве что двух коз пришлось продать: валандаться с ними ни у кого не было ни сил, ни желания. Остались в хозяйстве только куры да кролики. В школе зарплату снова начали платить деньгами, а не продуктами. Сергею уже мечталось, что вот-вот они с женой выпустят в вольную жизнь обоих сыновей и отдохнут, как люди. Побывают где-нибудь на море… Моря он не видел в глаза, не мог представить, насколько оно бесконечно, и, силясь вообразить бескрайний горизонт, приклеивал в уме одну Волгу рядом с другой.

Судьба, однако, распорядилась иначе. Вначале слегла от инсульта мать, а потом от болезни суставов стал беспомощным и отец Елены. Она привезла его в Бисерово, оставив маму под присмотром своей старшей сестры. Отец лежал тихо, смирно, завтракал варёными яйцами и потом весь день читал книги или смотрел в окно, вспоминая что-то. Он очень смущался тому, что его приходилось переодевать, обмывать, пытался как можно больше делать сам, но куда там – не хватало ни сил, ни ловкости.

А вот мать у Сергея стала беспокойной. Слишком тяжело ей было смириться со своей немощью. Она родилась сразу после войны, пережила голод и холод, считалась одной из первых работниц в совхозе. Подняла Серёгу, единственного сына, пережила смерть мужа и маленькой дочки. На ней были и внуки, и хозяйство. Привыкла мать, что силы есть в руках, что ноги ходят повсюду, куда пожелаешь. И в одночасье лишилась всего – инсульт обездвижил её, приковал к постели. Ревела белугой, исходила злыми слезами. Игорь, когда приезжал из техникума по выходным, всегда старался её утешить: слушал, не вникая, приносил чай, рассказывал про себя новости. И всё равно мать сильно страдала, кричала, что не хочет жить, что наложит на себя руки.

– Ладно тебе, баб. Ну, что ты? Как мы без тебя? Кто нам будет варенье из ягоды варить? – подбадривал её младший внук, теребя за руку.

Бабушка с горечью отвечала, что она уже своё отварила, отлюбила, отработала, но со временем стихла. Стала принимать помощь покорно, лишь изредка позволяя себе какое-нибудь едкое замечание, как в прежние времена. Потом удивила ещё больше – захотела исповедоваться. Местный батюшка сидел у неё часа два, потом принял исповедь и у Лениного папы.

После этого они прожили ещё около трёх лет и умерли один за другим – точно так же, как слегли в одно время. На вторых похоронах, отцовых, Елена почти не плакала, говорила мало, и было видно по всему: постаралась как можно скорее проводить из дому чужих.

– Знаешь, Серёжа… – с грустной ласковостью сказала она, склоняясь на плечо мужа. – Я всё думаю, что старики лежачие у нас с тобой были взамен тех двух ребятишек, которые не родились. Во искупление.

 

* * *

 

Костя с Игорем уже давно жили в городе. Старший сын бесплатно выучился на математическом факультете, стал работать вначале программистом, потом системным аналитиком – Сергей толком и понять не мог, что это такое. В двадцать пять лет Костя переехал в Москву, там нашёл себе невесту, такую же умную и красивую, как сам, и привез в гости к родителям уже в статусе новоиспечённого мужа. Невестка была скромная, изысканно вежливая, но Сергею постоянно казалось, что она только усилием воли сдерживает себя, что находиться в старом, оседающем деревенском доме ей и стыдно, и тяжко. Молодые после этого визита прожили в Москве ещё пару лет, а потом забрались уже вовсе далеко – в Польшу, где для них нашлась денежная работа и даже с ведомственной квартирой. Сергею с Еленой только бы и радоваться за сына со снохой, но не вышло, объявилась негаданная напасть – не рождались у них дети. Сергей особенно не вдавался в расспросы, смущался невестки, но от супруги понял, что ребятишек нет из-за женской болезни – и, может быть, не будет никогда.

Игорь выучился вначале на автослесаря, потом на повара, подрабатывал то охранником, то таксистом, жил на съёмных квартирах – вначале один, потом с какой-то девчонкой из детдома, потом снова один. Видя, что у сына не ладится с городской жизнью, Сергей звал его домой, надеясь, что Игорь станет помогать ему в столярке, а со временем примет мастерскую на себя. Но сын, встряхивая пепельными кудрями, похохатывал, что ещё не нагулялся и хочет повидать мир:

– Костян по Европам ездит, и я хочу там побывать. К станкам твоим, батя, всегда встать успею. Нагуляюсь, женюсь, положительный стану. Буду столярничать с тобой. Окна в доме поменяю. Сын родится, назовём Богдан. Выточу ему кубики деревянные на ЧПУ[2]. Он у нас талантливый будет. На балалайке его научим играть.

– Почему Богдан? Какая балалайка?.. – вздыхал отец.

– А почему нет? – во всю ширь улыбался Игорь, и нельзя было понять, прикалывается он или говорит всерьёз.

Сергей успокаивал себя тем, что сын, помотавшись по городам, обязательно вернётся – через год, через два, через пять, и станет ему помощником. Но столярка, которая казалась такой надёжной, за одну страшную ночь сгорела. Сергей казнился, думая, что не закрыл дверь в печурке – и хватило нескольких минут, чтобы из-за деревянной пыли, покрывшей все стены и потолок мастерской, она полыхнула, будто облитая бензином. Пожар затушили соседи, боясь, что огонь перекинется к ним. Несколько минут Сергей молча смотрел на подёрнутые седым пеплом обугленные сваи, а потом завыл волком, не думая ни о ком.

Два дня он почти не ел, только пил водку не закусывая, но потом заставил-таки себя подняться и лихорадочно начал искать, как восстановить мастерскую. Мысль о том, чтобы махнуть рукой и бросить это дело, Сергей даже близко не подпускал, не проговаривал её явно. Ответ на сомнения был один: начать всё заново – и точка, потому как жить иначе, без столярки, Сергей уже не умел. Она стала его оплотом, его почвой, из которой произрастали остальные смыслы, и существовать без этой почвы было не то что неуютно, а просто нельзя.

Покупать нужно было и станки – чудом сохранился только один, – и, конечно, инструменты. Гараж под новую мастерскую теперь пришлось взять в аренду, и уже не в своём посёлке, а в райцентре, за три километра. Сергей упрямо убеждал себя, что будет работать день и ночь, окупит все затраты, да ещё и выйдет в прибыль. Но покупать у него люди стали всё меньше. А как только в районе открыли пункт выдачи заказов под фиолетовой вывеской с нерусскими буквами, народ начал приобретать по интернету всё мыслимое и немыслимое: тряпки и сумки, игрушки детям и витамины старикам, семена, книжки и посуду, а также мебель и прочую домашнюю утварь. Делать всякую мелочёвку типа хлебниц и менажниц стало невыгодно – всё это теперь можно было обрести через интернет, пару раз щёлкнув мышкой по картинке.

Осенью Сергею заказали чердачную лестницу, тумбочку под обувь и пару окон. Зимой заказы прекратились совсем, если не считать досок. Уже больше месяца столярка стояла без дела, притихшая, выстывшая. Сергей жалел её, как человека, наделяя душой, и в иные моменты ощущал кем-то вроде дочери. В морозы машина не заводилась, и уже около двух недель он поднимался задолго до света, не будя Елену. Наскоро согрев нутро слабым чаем, брал заготовленную с вечера сумку и отправлялся в путь. Весь день столяр согревал мастерскую, делал про запас доски, а вечером возвращался домой. Рыбьими чешуйками поблёскивали звёзды в темноте январской ночи, тёмной и глубокой, как Плещеево озеро перед рассветом.

 

* * *

 

Отойдя от пожара, Елена трезво просчитала перспективы: выплыть снова навряд ли получится, для этого нужны и хваткость, и гибкость, и умение торговать, а предпринимательской наукой они с мужем плохо владели.

Выждав немного времени, Лена осторожно заикнулась о том, что Сергею можно бы устроиться тем же охранником в райцентровский торговый комплекс. Но муж, в котором временами проглядывала капризность подростка, не желал слышать о чём-либо другом, кроме столярки, хотя от этой затеи его отговаривал даже Витя.

Да и сама Елена привыкла к столярке, та требовала обихода – покупки расходников, разлива масла и воска по баночкам, очистки струбцин от клея и другой мелкой, но постоянной и надоедливой работы. Иногда помогал Витя, а порой за мелкую плату и бутылку пособлял опустившийся, живущий в развалюхе на отшибе деревенский пьяница. Но постоянного работника у Гречиных никогда не было, а своими силами, как чуяла Елена, мастерскую было заново уже не поднять. Немного разжившись деньгой, народ приобрел вкус к лакированной, красивой жизни и начал делать заказы вначале в глянцевых, а потом в электронных каталогах. Но брус, доски, полки, скамейки люди по-прежнему могли бы заказывать в столярке, и она хоть шатко, да продолжала бы работать, но порушил все планы разорительный огонь.

Денег на новые станки, конечно, не было. Вечерами Елена просматривала сайты банков и уже готовилась сказать Сергею, что, кажется, ничего не клеится, однако тут, словно чёрт из табакерки, явился мужнин племянник Денис. Язык у Диньки был как ботало у коровы, он рассыпал похвалы дядиной мастерской, обещал, что обязательно выручит его деньгами, что вдвоём они замутят такой столярный бизнес – только держись. Елена выслушивала эти посулы вполуха, но Денис познакомил дядьку с братьями-азербайджанцами, которые недавно открыли в «районе» кафе.

– Это такие люди! Это очень серьёзные люди, помогли нам деньгами! С ними дело пойдёт в гору, на новый уровень пойдёт! Начнём выпускать эксклюзивные изделия с резьбой, с брашировочкой[3]. Рекламу дадим, заказы расти будут! – шумно прихлёбывая чай, восторгался Денис.

Сергей улыбался молча, сидел с раскрасневшимся от довольства и печного жара лицом. Елена не дознавалась о том, сколько денег дали азербайджанцы. Ей стало казаться: будь что будет.

 

* * *

 

Едва услышав по телевизору о том, что на Украине началась спецоперация, Елена потянулась к телефону, торопливо перебегая пальцами по списку контактов. На нём высветилось имя Кости, но, остыв за несколько секунд, Лена притормозила звонить старшему сыну. Решила написать по электронке, чтоб выглядело более значимо. Знала: Костя пошёл умом в неё, заполошности не любит, ему нужно писать обстоятельно.

Елена в ту же ночь села набирать на компьютере письмо. Объясняла: сильно беспокоится за сына с невесткой, слишком уж близко от военных действий они теперь живут: «Понимаю, что к нам в Бисерово не хочешь. Но возвращайтесь хоть в Москву, всё-таки безопасней».

Костя ответил вежливым отказом. Елена за последние месяцы несколько раз говорила с ним по видеосвязи, улыбалась, задавала ничего не значащие вопросы о погоде и настроении. Ей хотелось побеседовать с сыном наедине – может, тогда вышло бы душевнее, теплее и результативнее. Но за спиной Константина всегда стояла нарядно одетая Вика. И хотя Лене совершенно не в чем было упрекнуть красивую и трудолюбивую невестку, в глубине сердца она её не любила и принимала только умом, потому что видела, как Костя привязан к жене. Пусть лучше будет семейным, а не болтается, как Игорь, по съёмным углам от одной бабы к другой.

На исходе весны от Кости по электронке пришло длинное письмо. Он начал с того, что живётся им с Викой хорошо, они чувствуют себя уважаемыми людьми, получают нормальную зарплату.

«О том, чтобы вернуться к вам, не может быть и речи, – писал старший сын. – И если заводить разговор о том, что кому-то необходимо переезжать, то это именно вам. Мы сможем решить вопрос с квартирой. Денег у нас достаточно, чтобы вам работать по минимуму. Игоря вам ждать незачем, пользы от него вы не увидите, он всегда был безалаберным. Его самого надо направлять и поддерживать, как и вас. Приезжайте. Папа сможет, наконец, отдохнуть от своей столярки. Она у него отобрала куда больше, чем дала. Сколько я его помню, у него руки были вытянутыми, как у орангутанга. На пальце фаланги нет. Работал без респиратора, дышал пылью…»

– Ну, дышал – и подышу ещё, – буркнул Сергей, когда Елена прочитала вслух это письмо.

Она поймала себя на том, что думает об Игоре чаще, чем о Косте, и почти каждый день вспоминает его маленьким. Костино детство ей виделось каким-то смазанным, будто полустёртая картинка на песке, хотя разница в возрасте между братьями была всего три весны, и детские годы у них проходили одни на двоих.

Старший сын ещё раз или два звал родителей переехать в Польшу, прислал по электронке фотографии украинских разрушенных домов, красноречиво подписав их: «Вот что творит Россия». Елена горько усмехнулась: такие полуразвалившиеся хибары, опалённые пламенем или просто осиротевшие, были и в Бисерове, и в других деревнях. Она хотела написать сыну о том, что первыми разрушать дома стали вовсе не русские. Хотела написать что-нибудь примиряющее, мол, войны начинаются и заканчиваются, а родные всегда остаются родными, но почувствовала в этих словах неправду и осеклась. Елена перечитала письмо: Костя уже не впервые пытался дознаться, где в деревне или возле неё устроили бомбоубежище, не голодают ли они с отцом и не стоят ли у них в доме, на почте, в магазине прослушивающие устройства.

«Я понимаю, ты боишься мне сказать. Но вы зря боитесь и терпите. Дай мне знак, мама, я всё пойму».

Елена прочитала эти строки, зашла на страницу Кости в социальной сети, где были фотографии со старыми европейскими зданиями – университетами, костёлами, судом. Снова перечитала письмо и вдруг с морозной ясностью поняла, что сейчас ничего не сможет сказать своему старшему сыну, который теперь говорил на ином языке, – ни всерьёз, ни шуткой.

И она просто решила не отвечать вовсе, подождать, пока «дети» напишут снова. Но следующее письмо из Польши так и не приходило, а однажды июльским вечером Сергей сказал:

– Костька звонил. Говорит, Игорь оформил визу и собирается к ним с Викой. Вначале просто поживёт месяц, а там, если с работой заладится, Костя поможет ему устроиться. Может, совсем туда переедет…

Елена не отвечала, молча допивая чай.

– Может, хорошо? Помогать друг другу будут, ага? – Сергей пытался убедить то ли её, то ли сам себя.

– Не знаю…

Слёзы прорвались внезапно. Отчаянные, горькие.

 

* * *

 

Ещё совсем молодой Игорь сошёлся с детдомовской девчонкой, потом – с женщиной постарше, у которой уже была своя дочь. Елене пассия сына понравилась: разговорчивая в меру, из рук ничего не валится: на кухне после обеда всё причередила – прибрала, сготовила суп, рыбные котлеты из щуки.

Потом Игорь с этой женщиной приезжали ещё раз, и ещё, брали с собой её дочку-дошкольницу. Обе Игоревы девки старались помочь, спрашивали, чем пособить, и окончательно расположили к себе Елену. Сергею потенциальная приёмная внучка полюбилась ещё больше, чем жене. Он не раз водил девочку в столярку, сделал ей деревянный колокольчик, ложки, тарелку, посадил в палисаднике нарочно для неё сладкую жёлтую малину. В деревне уже стали спрашивать, когда молодые поженятся и где будут жить. Но дело почему-то не заладилось, причём на попытки матери дознаться, в чём дело, Игорь только отмахивался, не желая ничего объяснять:

– Разные мы! Не вышло!

– Все разные-то, – пытался образумить его отец.

Но и ему, насколько знала Елена, не было дано толкового ответа.

– Струсил, да и всё, – объяснял тогда случившееся сам Сергей.

По фотографиям, которые Игорь летом слал из Польши, всё тоже казалось хорошо. Елена радовалась, что наконец-то видит обоих сыновей рядом, и всё-таки сердце было не обмануть: больше всего на свете она хотела, чтобы младший вернулся домой. На то, что приедет старший, она уже почти не надеялась.

– Погостит – и назад, увидишь, – успокаивал её муж. – Не такой он человек, чтоб там остаться. Где ему там жить?! У тех работа, квартира…

– А у этого и здесь не очень ладится, – Елена опять завела разговор о прошлом, продолжая называть сыновей не по именам, а «тот» и «этот».

Она не могла объяснить себе, о чём именно тревожится, и в болтовне с соседками, рассказывая о сыновьях всякие пустяки, заглушала собственный страх.

– Откроют там бизнес какой-нибудь семейный, вас перевезут склады сторожить, – то ли в шутку, то ли всерьёз обронила одна из знакомых.

– Навряд ли, – отмахнулся Сергей. – Не бизнесмены они, особенно младший. Побудет маленько там, и всё.

Сергей оказался прав: Игорь в самом деле вернулся на родину, а через пару недель границу с Польшей и Прибалтикой вовсе закрыли. Вслух они с мужем печалились и ругали власти сразу всех стран, но вместе с досадой в обоих прорезывалась и тайная, недозволенная радость, вызванная надеждой на то, что теперь Игорь скорее вернётся в деревню, поможет со столяркой, вновь станет тем будущим, ради которого обоим захочется продолжать жизнь.

Но поблёкло летнее солнце, похолодела вода в реке, был собран урожай яблок, и наконец выпал снег – а Игорь продолжал отмалчиваться, ограничиваясь краткими сообщениями, и Елена чувствовала, что дела у него идут неважно. Она попросилась сама приехать в гости, но сын отказал, не объясняя причин.

В последнее время Сергей, и без того не слишком говорливый, совсем замкнулся в себе, из столярки сразу садился к телевизору. В конце января морозы ещё не думали ослабевать, и Елена всё время ходила по дому в шерстяных носках, а в школе не снимала сапог. Переобуться ей пришлось только раз, когда вместе с Сергеем вечером приехал Денис и двое чужих людей, тех самых азербайджанцев, которые дали денег на новые станки. Елена решила не вмешиваться в мужской разговор, собрала на стол, сама присела на кресло возле печки, стала слушать. Говорили о том, что надо расширять рынок, что покупатель теперь пошёл избалованный доступностью цен и выбором товаров. Пили домашнюю наливку, ели картошку с селёдкой, хвалили гостеприимство хозяев, но Елена, раскланиваясь племяннику и держателям кафе, заметила, что её присутствие их сильно смущает, и главный разговор, очевидно, состоится без её участия и ведома.

После этого она услышала, как Сергей разговаривал с Денисом на крыльце, и племянник мужа своим визгливым, высоким голосом увещевал:

– Она же никуда не денется от тебя! Ты как работал, так и будешь работать в ней.

Серёга пробормотал что-то неразборчивое в ответ.

Через пару дней он разбудил её рано утром в субботу, сказал ни с того ни с сего:

– Сделай мне кофе.

Елена нехотя поднялась с низкого дивана, запахиваясь в халат:

– Сам не можешь? Думала после недели хоть выспаться…

– Пожалуйста, – с обезоруживающей улыбкой попросил Сергей.

– Ладно, – усмехнулась Елена. – Устала я просто. За эту жизнь. Надо из школы-то уходить, в ДК перебираться. Устроюсь, буду кружок вести.

– Какой кружок-то? Ты ни вязать, ни шить не умеешь. Петь вроде тоже…

– Рисовать могу, – не обиделась Елена. – Помнишь, рисовала раньше? В классе картинки висели. А потом дела, заботы всё… Дети, старики, столярка…

Сергей враз помрачнел:

– Я сегодня приду поздно. Ужинай без меня.

 

* * *

 

Вначале Елена думала, что муж вернётся около девяти, и до этого времени почти не волновалась о нём. Она покормила кошек, полила цветы, зашла поболтать к соседке, сходила прогуляться до дальнего магазина. Потом вернулась в уже потихоньку остывающий дом, переоделась в рабочее, привезла пару тачек дров (перекатывать колесо через порог сделалось уже тяжело, ныли колени) и затопила печку. Ей показалось, что потеплело не только в доме, но и за окном, и захотелось прибрать квартиру, будто накануне ожидался какой-то праздник. Из купленных в магазине помидоров, огурцов, лука и сладкого перца Елена сделала греческий салат, потом постряпала оладушек на кефире. Позвонила мужу: телефон не отвечал.

Он прождала Сергея до половины одиннадцатого, два раза ставила кипятиться чайник. Наконец в сенях глухо стукнула деревянная дверь, отодвинулось навешенное для тепла шерстяное одеяло.

– Что так поздно? – полушутливым тоном вопросила Елена.

– Говорил же, дела, – скупо ответил он.

– Ясно… Ешь. Вот оладьи, сгущёнка, салат греческий.

Сергей благодарно кивнул и со скрипом придвинул табурет к столу.

– А я, Серёжа, думаю, что точно надо уже из школы уходить. Тяжело мне. Как на дворе колотун[4], так суставы болят, голова кружится… Ноги мёрзнут… Устроюсь в ДК. Там коллектив хороший. Столярка понемногу будет денег давать, ДК да пенсия… Бабы тут рассказывали, приезжали писатели по осени на фестиваль, им показали концерт, так потом один и говорит: «Как хорошо у вас здесь, в русской глубинке! Словно бы очистился, омылся». А Женя Зеленова ему возьми да заяви: «Это ж потому, что раньше в нашем ДК баня была». Вот смеялись-то все! Помнишь, Серёж? Когда баню в ДК перестроили? Помнишь?

– Помню, – отрешённо произнёс Сергей.

Елена села прямо напротив него, подвинула хлеб:

– Вкусный салат-то?

Сергей кивнул.

– Скажи мне, что случилось, Серёж, – попросила Лена.

– Ничего.

– Никогда ты, Гречин, не умел врать.

Он улыбнулся, опустив глаза:

– Признаться тебе, что ли?

– Так да.

– Не нравится мне этот сыр. Брынза эта твоя. Без неё салат лучше.

– Ну вот… – с деланой обидой сказала Елена. – А столько лет молчал?

– Разве это было важно? – Сергей продолжал улыбаться, но голос у него дрогнул. – Я всё ел, что ты готовила.

– А сегодня что изменилось? – Лена попыталась заглянуть ему в глаза.

Сергей отвёл взгляд, глухо ответил:

– Я столярку продал.

Несколько секунд стояло молчание. Потом он заговорил вопреки своей обычной манере – торопливо, сбивчиво.

– Ещё в том году стали требовать долг. А мне отдать нечем. Не получилось в плюс выйти, ты знаешь. Стали допрашивать меня: что будем делать, что делать? Почём бы я знал?! Один у меня ответ был – перекредитуйтесь в банке, говорю. А они по-другому решили. Приехали и говорят: отдавай столярку нам. Одному тебе её не вытянуть. Тут, говорят, надо серьёзный бизнес развивать. А так-то вот, кустарно… это время вышло уже, вот что сказали. Потом второй раз приехали – уже суют документы подписать. Подписал я. На них-то у меня даже и обиды нет, правду говорю. Они такие люди, азербайджанцы-то эти… У них дело по жизни – торговать. А обидно стало, когда Диньку увидел в машине. Всё он знал, а может, сам их науськал. Я к нему кинулся: ах ты, говорю, гад! А он мне: дядя Серёжа, дядя Серёжа, ты же сам будешь здесь работать, производство разовьём, тоси-боси… Будешь хорошо получать… Слышишь, Лен?!

– Ага.

– Лен?! – вскрикнул Сергей тревожно.

Она поднялась из-за стола, неловко толкнула табурет:

– Я полежу пойду… Голова закружилась. Стоять не могу…

Елена легла на заправленный старым покрывалом диван, посмотрела на потолок, на комнату. Перед глазами всё кружилось в вихре вальса, виски будто сжимало клещами. Она мельком подумала, что в такой ситуации должно бы болеть сердце, но болел почему-то желудок, и это заставило Елену нервно рассмеяться.

– Плохо тебе? Я фельдшерице нашей новой позвоню, – Сергей схватился за телефон, стал набирать номер. – Щас, щас она придёт… Она же, наверное, где-то недалеко.

Фельдшер действительно оказалась рядом, совсем недалеко: на одной улице с Гречиными заболел ребёнок. Она неспешно померила давление, пульс, температуру, аккуратно сложила инструменты в сумку. Все её врачебные манипуляции пока не были выверенными, но знаний молодой фельдшерице, судя по всему, хватало. Елена любовалась ею: девушка была невысокой, ладно сложенной, с лебяжьи белой кожей, тонким румянцем и пышными карими волосами – ни дать ни взять Белоснежка.

– У вас кратковременное повышение артериального давления, возможно, на фоне стресса, – с мягкой улыбкой сказала фельдшерица.

– Стресса, ага, – подтвердил вместо жены Сергей.

– Скоро всё должно прийти в норму. Порекомендую препарат…

Елена ненадолго прикрыла глаза, всё ещё чувствуя ноющую слабость во всём теле и шум в ушах. Она слышала, как Сергей пригласил фельдшерицу на кухню, как поставил для неё чайник, и думала уже подняться, но тело оставалось словно бы ватным, и она решила, как тогда с азербайджанцами, не вмешиваться – будь что будет. Муж брякнул дверью холодильника, зашуршал какими-то пакетами.

– Как ты, говоришь, тебя зовут? – услышала с кухни Елена.

– Карина, – ответила девушка.

– Красиво! Ты откуда сама?

– Из Ярика.

– Ярославна, значит! Надолго к нам?

– Пока не знаю.

– Оставайся уж на подольше. Да насовсем оставайся! Жильё-то дали тебе? Ну вот. У нас в деревне хорошо. Название одно чего стоит – Бисерово! У нас культура тут разная, вон, краеведческий музей в райцентре. Озёра всякие, рыбные в том числе. Вот прямо рядом у нас озеро хорошее, проточное, тёплое, купаться можно. Ещё источник святой. Показывали, да?! В этом источнике вода целебная. Кто омоется, у того дети родятся.

Фельдшерица засмеялась, и погружённая в томную усталость Елена снова прикрыла веки – и увидела Игоря. Вначале совсем маленького, смеющегося, с копной кудрявых, похожих на стружку волос. Потом – серьёзного, сосредоточенного подростка, рубанком снимающего тонкий слой с берёзовой доски. Взрослый Игорь ускользал от неё, виделся как бы в дымке или облаке, но всё-таки появлялся из этой дымки, и рядом с ним Елена видела девушку. Невысокую, с белой кожей, тонким румянцем и пышными каштановыми волосами, боковые прядки у которых были по нынешней моде выкрашены в тёмно-красный цвет.

Она не слышала слов, которые Сергей говорил Карине, но угадывала их и сама тоже мысленно звала эту светлую девушку к ним домой, благодарила её за то, что она приехала сюда, в Бисерово и, может быть, надолго останется здесь.

 

* * *

 

Первое, что Игорь помнил из своего детства, была стружка. Он купался в ней, шуршал ею, подкидывал в воздух и смеялся. Среди самых ранних детских образов сохранились ещё кошки – за ними Игорь гонялся по двору, гладил их и кружил в объятиях. Мурка помоложе в конце концов начинала царапаться и с шипением вырывалась, а вторая, пожилая Шуня, навидавшись разного за долгую кошачью жизнь, снисходительно позволяла Игорю цеплять на себя кукольный берет и разные тряпки. Кроме кошек были ещё длинноухие кролики, пугливые и вечно жующие, и цыплята, которые любили купаться в свежей стружке не меньше, чем маленький Игорь.

– В пассатижах держи гвоздь, а молотком ударяй, – учил отец. – Раз! Ещё! Да ней бойся, сильнее бей.

Игорь вскоре освоился и с молотком, и со сверлом, и с маленькой, будто специально для ребёнка, ножовкой по дереву. Следующим шагом был электролобзик, которым он уже в четвёртом классе выпилил табуретку. Табуретка по-новогоднему пахла сосной, и в те зимние каникулы Игорю казалось, что он сам себе сделал лучший подарок, потому что его хвалила вся семья, даже строгая бабушка. И соседи, и одноклассники приходили посмотреть на табуретку, полку, деревянный стреляющий резинками пистолет, меч со щитом, скворечники и кормушки. Игорь начинал понимать, что может своими руками сотворить из дерева всё что угодно, даже больше, чем его отец, и очаровывался чувством собственного всемогущества. Но к пятнадцати годам запал поутих. Игорю стало понятно, что столярное дело требует в разы больше терпения и техники, чем выдумки и свободного полёта. Отец уже всерьёз рассчитывал на него, готовил себе в преемники, посылал поступать в лесомеханический колледж. Но Игорю вдруг расхотелось становиться похожим на родителя. Жизнь матери и отца стала казаться ему до зубовного скрежета скучной, бессмысленно тяжёлой. Инстинктивно тянуло уйти из дома, отделиться, чтобы дать себе шанс на иное, облегчённое существование. Костя в это время уже учился на физмате, мама открыто гордилась его успехами. Её похвалы больно кололи Игоря, который понимал, что в уме уступает старшему брату. И всё же он находил в своём сердце немного места и для радости за Костю, и для сочувствия деду и бабушке, которые совсем потеряли силу и сделались для измученных родителей как будто новыми детьми.

На автослесаря Игорь учился три года, на повара – полтора. Всё это время жил в райцентре, приезжая домой только по выходным. По сравнению с деревней «район» первый год казался ему шикарным местом. Появились новые друзья, знакомства. В девятнадцать лет Игоря уже пригласил к себе работать владелец местного автосервиса. Предложение казалось выгодным, деньги обещались приличные, но Игорь уже видел, что райцентр – вовсе не то место, где можно разгуляться: клиенты вокруг были один бедней другого, владелец СТО принимал у них плату и бартером, и в долг, а убыток покрывал тем, что заставлял платить за стоянку возле автосервиса. Разочарование в профессии настигло Игоря так же внезапно, как несколько лет назад со столяркой.

Выучившись на повара, он быстро нашёл работу в городе, снял жильё, начал встречаться с девчонкой, которую через пару недель переселил к себе. Девчонка оказалась детдомовская и тоже не местная, так что первое время они, закончив работу к восьми часам, чуть ли не до полуночи шатались по городу, глазели на витрины в торговых центрах, на старые церкви, длинный осиянный огнями мост. Вкалывать приходилось буквально от зари до зари, но Игорь почти не чувствовал себя уставшим и всегда улыбался посетителям. Деньги шли в руки, через год он переехал из секции в полноценную однушку, и тут подруга заговорила о том, чего Игорь совсем не желал услышать:

– Давай поженимся с тобой, а? Ребёночек у нас будет…

– Какой ребёночек?! – Игорь даже вскрикнул от страха. – Ты беременна, что ли?!

Подружка, заплакав от обиды, стала бормотать, что она говорит на будущее:

– Я уже давно просто думаю об этом… У нас же всё есть, Игорь, правда? И жить где, и работа… Он родится – я его буду очень любить. Как тебя. А ты любишь меня, скажи? Любишь?..

Игорю стало жаль её.

– Люблю. Люблю, конечно, – сказал он, не покривив душой в этот момент. – Только ты подумай, какое же это жильё? Это съёмное! Надо ещё на своё накопить. Поработать ещё придётся… Условия обеспечить.

– И так хорошие условия. Вот я жила хуже, – закапризничала подруга.

– Я вообще в глухой деревне торчал, так что?! – взъелся Игорь. – Жизнь – она широкая! Она однушкой и работой от темна до темна не ограничивается! Надо к большему стремиться, понимаешь?! Путешествовать там, мир посмотреть, Москву… А то что – еле-еле поднялись и так и будем жить на минималках?..

Игорь, привыкший к сильному характеру своей матери, в глубине души ожидал каких-то возражений, спора. Но подружка грустно кивнула и отправилась спать. А на следующий день собрала свои вещи и втихомолку исчезла, написав прощальную записку.

Игорь знал, что идти ей было некуда. Телефон оказался недоступен. Никаких общих знакомых, которые могли помочь найти пропавшую девушку, у него не имелось.

На несколько дней он погрузился в апатию, получал на работе нагоняи за пережаренную картошку и пересоленный салат, а потом ощутил, что можно жить, как раньше. Правда, особенного интереса в этой жизни по-прежнему не было: почти всё светлое время суток занимала работа, а после неё оставалось время только для сериала с бутылочкой пива. По выходным иногда собирались на даче у одного из напарников, припасали горячее и горячительное.

– Ребята! Мужики! Давайте помечтаем?! – расчувствовался однажды принявший на грудь Игорь. – Откроем мы пять, а лучше – десять новых точек в городе. Заведём интернет-магазин доставки, раскрутим до оборота в миллион. Расширим ассортимент. У нас будет детское меню, веганское, азиатское – знаете, модно сейчас? И это, ещё какое-нибудь… Космическое! Еду в тюбиках будем продавать. А что? Это круто, согласны, ага?

– Согласны! Назначаем тебя гендиректором, – пошутил кто-то.

 

* * *

 

Никаким гендиректором Игорь, разумеется, не стал. Он так и продолжил работать в кафе, правда, уже в другом, покрупнее и посолиднее. Получал он, по своим меркам, вполне достойно – денег хватало и на оплату съёмной однушки, и на хорошую одежду, и на ухаживания. Девушки липли сами: Игорю стоило только позаманчивей улыбнуться и широким жестом угостить приглянувшуюся красотку каким-нибудь кофе с коньяком или коктейлем мохито. Иногда дело тем и ограничивалось. Увлечения случались на месяц, на полгода, но совместную жизнь Игорь ни с кем не затевал – не было желания. Да и девушки, не чувствуя в нём уверенности, охладевали и воспринимали разрыв почти без эмоций.

Таня оказалась твёрдой характером. Она организовала переезд Игоря к ней и её маленькой дочери сама, оставалось только принять её решение. Игорь, впрочем, не сопротивлялся. Чужой ребёнок его не пугал и казался чем-то вроде интересной жизненной задачи, на которую не жаль потратить время. У него уже была старенькая машина, он охотно возил свою новую пассию и девочку по делам и на отдых, если выпадала возможность, а месяца через три привёз познакомить со своими родителями. На удивление все понравились друг другу, и, засыпая в давно покинутом отцовском доме, Игорь будто глядел на себя со стороны: неужели теперь он станет семейным человеком, накрепко свяжет свою жизнь с Таней и её ребёнком, а там, глядишь, родит и своего? Это казалось удивительным, но не страшным – разве что немного пресным, как подзатянутый сериал.

Проблемы открылись там, где Игорь не ждал. Осенью началась школа, девочку нужно было забирать с уроков уже в двенадцать, вечером возить на платные кружки и обратно домой.

– Зачем ей робототехника в семь лет? – недоумевал Игорь. – Маленькая же ещё.

– Не хочешь её возить, так и скажи! – обиделась Таня. – Сама справлюсь.

Кончилось дело тем, что однажды он попросту забыл о том, что девочку надо забрать в семь, и приехал за ней только в половину девятого. Дома скандал по этому поводу закончился относительно быстро, потому что Игорь ни с чем не спорил – он вообще не любил ругаться. Но Танины претензии всё равно копились, и Игорь сам уже не был уверен, тот ли он серьёзный человек, которым представлял себя ещё летом.

Когда Таня в очередной раз заявила ему, что он не понимает, как это – растить ребёнка, Игорь только пожал плечами, не показывая боль:

– Не понимаю, конечно. Где уж мне понимать-то. Разбирайтесь тут сами с кружками, с уроками. Парту мою можешь оставить.

Ему хотелось, чтобы Таня по крайней мере поблагодарила его за удобную парту с ящичками, которую он сделал своими руками. Но она не сказала ничего.

 

* * *

 

Игорь никак не мог упрекнуть себя в безделье, но денег, которые он зарабатывал, хватало только на то, чтобы поесть, заплатить за квартиру и обслужить машину. Конечно, он не обходился без развлечений – летом ездил с парнями в Карелию, осенью и зимой катался в Москву, где жил у брата и его жены. Когда Костя с Викой перебрались за границу и стали приглашать его в гости, Игорь долго отнекивался – не хотелось подгадывать отпуск, оформлять загранпаспорт. Всё решил случай: в кафе поменялось руководство, зарплата стала ниже, а условия хуже. Он плюнул на всё и уволился без оглядки.

– Приеду к вам на месяцок осмотреться, погляжу, как вы в Европах живёте, можно ли у вас навеки поселиться, – смело заявил он родственникам.

– Так давно пора, – всерьёз воспринял его слова Костя. – Там сколько ни паши, на нормальный уровень не выйдешь. Я и родителей сюда звал, здоровье у них уже не то. Спокойней бы стало, если б приехали. Да сам понимаешь, они старой закалки, боятся жизнь менять. Ретрограды. Мама, кажется, вообще на меня обиделась, что я правду о стране сказал. Вторжение на чужую территорию – это всегда неоправданная агрессия. С отцом больше общаюсь, он попроще относится как-то…

В самолёте Игорю хотелось уснуть, но сон не шёл: лезли в голову разные картинки из минувшего: Таня с дочкой, первая съёмная квартира, техникум в районе, отцовские станки, смешной пластмассовый скелет из кабинета биологии, жёлтая малина и яблоки, из которых варила повидло бабушка… Чем глубже Игорь погружался в прошлое, тем легче становилось на душе. Но на образы детства упрямо наслаивалось тревожное настоящее, не давая расслабиться до конца.

Варшава увиделась ему похожей на огромный вокзал, запутаннее и суетливее Москвы. Город Кельце был меньше и приятней – аккуратный, немного даже игрушечный. Костя по пути на квартиру расхваливал местные красоты – кафедральный собор, епископский дворец, ратушу, разные памятники.

– Тут даже Высоцкому стоит бюст! – похвалился брат. – Тоже почитают его. Тут много русских.

Соотечественников в Кельце и вправду оказалось немало. Встречи с ними чаще происходили в виртуальной жизни. И Вика, и Костя обсуждали в чатах всякую всячину: цены, продукты, жильё, фильмы, происшествия. Читая соцсети, они часто смеялись или горячо обсуждали что-то. Это казалось Игорю диковатым – он не привык, чтобы общение в интернете воспринималось настолько всерьёз.

– Надо тебе походить, присмотреться, – начал советовать Костя, когда Игорь прогостил у них уже неделю. – Начнёшь на хозяина работать, потом своё дело откроешь. Только нужно выучить язык.

– Про язык речи не было раньше, – всполошился Игорь.

– Нет, а как ты хотел?! Сейчас тем более без этого нельзя, когда Россия выступила агрессором и настроила против себя всех в Европе. Украинцы даже русский акцент улавливают, обращают внимание.

– Да ёлки! Что ты мне сразу не сказал? А я не подумал?!

– Если мотивация появится, то всё выучишь. Ты же неглупый, – снисходительно ободрил Костя. – Мы с Викой уже на уровне разговариваем. Вообще привыкли к местному, как будто десять лет в России не живём.

– Тебе ещё можно привыкнуть, – покосился Игорь. – Ты умный, на корпорацию работаешь, они тебе квартиру служебную дали.

– Хватит завидовать, – отрезала Вика. – Если ты будешь работать, как полагается, тоже сможешь обустроиться.

Игорю слова невестки, разумеется, не понравились, но задели за живое. Ни о каком устройстве на работу он ещё всерьёз не помышлял, но решил, в самом деле, как следует осмотреться в этом аккуратном городе. Первым делом он отправился в место, которое было ему больше всего знакомо и понятно – в кафе.

– Сo zamówisz[5]? – монотонным голосом осведомилась у Игоря официантка.

Игорь догадался, что его спрашивают о блюдах, и, не произнося слов, ткнул пальцем в драники со сметаной.

«Проверим, как тут у вас готовят», – подумал он и заметил на щеке девушки жёлто-голубой украинский флаг.

Он проводил официантку настороженным взглядом, ожидая какого-нибудь выпада больше с любопытством, чем с тревогой, но в этот раз на него не обратили внимания.

Зато на следующий день, когда Игорь ехал в автобусе, какой-то волосатый мужик громко включил видео, на котором суетились говорящие по-украински солдаты, злорадно повторяя что-то про «москалей».

– Дядя, наушники хоть надень! – осадил Игорь.

Мужик в ответ что-то злобно проворчал на польском, но видео останавливать не собирался. Больше всего Игоря вывело из себя то, что остальные люди в автобусе и не шелохнулись – сидели, будто приклеенные. Большинство слов из видео Игорь не понимал, но мат и неприличные жесты распознал сразу, и с силой хлопнул мужика по плечу:

– Слышь?! Выруби мобилу! Чё тебе русские сделали, вот лично тебе?!

Того, что произошло дальше, Игорь не ожидал: казавшийся полусонным автобус зашевелился, заголосил. К нему развернулось сразу несколько лиц, послышалась разноязыкая брань.

– Не нравится? А что я, молчать должен?! – распалялся Игорь, встав с места.

Водитель высадил его на ближайшей остановке, сердито проговорив что-то вслед. Домой Гречин вернулся по навигатору и с нетерпением ждал возвращения родственников, чтобы поделиться с ними возмущением. Но реакция Кости и Вики поразила Игоря едва ли не больше, чем поведение людей в автобусе.

– Сейчас много эмигрантов из Украины, конечно, они ведут себя неспокойно, – заговорила Вика. – У меня уже несколько месяцев на работе сотрудница, сразу заметила мой русский акцент и стала относиться неприязненно. Но я со временем расположила её к себе, сказала, что правительство и народ – разные вещи. Извинилась перед ней. И сейчас у нас нормальные отношения.

– За что извинилась-то?! – взбеленился Игорь. – Ты лично – что ей плохого сделала?

– Неважно. За страну. У нас все на работе так поступили, предложили ей помощь, оказали внимание. Поляки сами по себе миролюбивые люди, им меньше всего нужны конфликты. У Кости вон тоже начальник поляк. Скажи ему, Кость?

– Да, понимаешь, братан, украинцев тут много, и они ждут извинений. И местные тоже, когда узнали, что мы русские, стали ожидать, что мы не будем бояться говорить о политике, что осмелимся критиковать своё государство.

– Да ты чё! А Украину критиковать-то нельзя, ага?! Им-то извиняться не за что, да?! Они, типа, никого не обстреливали?! Восемь лет, говорят, своих же кошмарили! – возмущался Игорь.

Вика и Костя ещё что-то доказывали, говорили умные, взвешенные слова, но Игорь не слушал их. Ему враз стало понятно, что благополучие брата и его жены куплено дорогой ценой: оба они всерьёз, не понарошку, обрядились в одежду с чужого плеча, решили петь с чужого голоса, и он, этот голос, кажется, сделался или совсем скоро сделается для них своим. Два дня Игорь безвылазно просидел в квартире, потом, измаявшись от безделья, потянулся на улицу, и только теперь заметил, что жёлто-голубой флаг на щеке был вовсе не у одной официантки в кафе: такие же знаки на лице или одежде попадались не только у взрослых, но даже у детей. Чужая речь действовала на Игоря угнетающе. Умом он прекрасно понимал, что не везде на земле обязаны изъясняться по-русски, но тут язык был слишком похож на родной, только нарочно перекроенный, и с этим душа никак не желала мириться.

При мысли о том, что ему придётся жить в чужой стране ещё две с лишним недели, Гречина одолевало раздражение. Бросить бы всё, запаковаться и уехать – но куда уедешь, если билеты дорогие и невозвратные?

О том, чтобы искать работу в Кельце, Игорь уже не помышлял, хотя Вика, словно не слыша его, продолжала толковать о каких-то квартирах всего за двадцать тысяч рублей на русские деньги, о помощи иностранцам:

– Польское правительство не то, что некоторые: и о своих гражданах заботится, и о мигрантах. Здесь есть закон, что выходцам из других стран обязаны платить определённую сумму. А вот если оформиться как беженец, то…

– Какой я тебе, к лешему, беженец?! – вдруг заорал на неё Игорь, потеряв терпение. – У меня своя земля есть!

Вика едва заметно приподняла бровь, дёрнула уголком губ:

– Да пожалуйста.

Потянулись долгие, заполненные тягостным бездельем дни. Игорь сходил в местный музей, в бывшую каменоломню, прислал фото родителям, друзьям. Катался на автобусах по городу и пригороду – первое время вообще без всякой цели, потом стал подмечать детали: борщ, продаваемый в кофейных автоматах, пронзительно орущие сирены скорой и полиции, обилие пышных цветов. Но больше всего в глаза бросалась не зелень, не тарзанки на местных невысоких горах и даже не автовокзал, выполненный в виде тарелки НЛО, а повсюду встречавшиеся антирусские плакаты. Игорь понимал не каждое слово, но общий смысл улавливал всегда: «Православные – не русские», «Мы против русской агрессии», «Стоп, Россия» и самый заковыристый – что-то про русские брёвна и ноги, на которые, видно, эти брёвна катятся.

– Брёвна им катятся… – проворчал Игорь. – Это украинствующие у вас – брёвна, катятся к вам и очень много для себя хотят. А мы приехали, побыли – и домой.

До отъезда оставалось несколько дней. Игорь, уже привыкнув и к облику города, и к чужому языку, гулял вечером далеко от центра, разговаривая по телефону с другом.

– Да, брат, представляешь, в заграницах побывал, – смеялся Игорь. – Так-то красиво тут. Ухоженно. Тарзанки, парки… Но тоскливо всё равно…

Удар со спины был резким и сильным. Игорь выронил телефон, но сумел удержаться на ногах.

– Ты кто?! – едва отдышавшись, выпалил он в обидчика.

– Замовкни, москаль, – ответили ему спокойно и дерзко.

Игорь оглядел хама: это был молодой высокий парень с твёрдым взглядом холодных голубых глаз.

– Ну, сам напросился… – вздохнул он и размахнулся для удара.

 

* * *

 

Дома Вика швырнула ему марлю, перекись водорода:

– Тебе сколько лет?! Ты цивилизованный человек или нет, в конце концов? Ты что творишь вообще?!

Вопросы явно не требовали ответа. Игорь долго сдерживался, чтобы не обидеть невестку, которой он в последнее время и так наговорил лишнего, а потом ограничился одной фразой:

– Должен ведь я был постоять за себя.

– Со мной почему-то подобного ни разу не происходило, – многозначительно заметил Костя.

– Факт, с тобой не могло, – согласился Игорь, испытывая боль от того, что брат не понимал его правды. – Ты в чужом монастыре живёшь по чужому уставу. И всё делаешь правильно.

Костя невесело усмехнулся и не стал спорить. В последние дни они с братом общались совсем мало. Вика провожать Игоря не поехала, отговорилась работой. Костя довёз до аэропорта, обнял на прощание, коротко пожелал:

– Бывай.

– Буду, – пообещал Игорь.

– Береги родителей, – неожиданно прибавил старший брат.

Игорь садился в самолёт, чувствуя, что веки щиплет от едких слёз. Он почти физически ощущал, что между ним и братом вырастает стена – невидимая, но прочная, и только смел надеяться, что не вечная.

Вернувшись на свою съёмную квартиру, Игорь долго не разбирал вещи, не мог привыкнуть к тому, что приехал обратно. Было ощущение, что он застыл на полпути, забыл что-то доделать, договорить.

– Женщинам цветочки покупаем! Яблочки коричные берём! – скрипуче распевала дачница-торговка на стихийном рынке.

Игорь купил у неё несколько полосатых жёлто-красных яблок, сразу же на улице взгрызся в одно. Он вспомнил, что такой же сорт всегда рос у родителей, но вкус и запах тех яблок из детства совсем забылись, как ни старался Игорь убедить себя в обратном.

На работу он устроился быстро, почти не выбирая место – сунулся в первое попавшееся, где пообещали более-менее приличную зарплату. Яркая осень прошла чересчур быстро, и наступила зима. Вставать в темноте Игорю всегда было тяжело, хотя профессия повара именно этого и требовала. Снег и холод сделались для него чем-то вроде анестезии: перестали томить сожаления о том, что несколько лет назад он мог бы выбрать в жизни другие решения, досада от того, что к своим тридцати годам ничего особенного не достиг. С другой стороны, пропала и радость. Вопреки собственному характеру, Игорь ушёл в себя – и когда на новый год ему предложили смену, согласился охотно.

«Хоть подзаработаю за сверхурочные», – сказал он себе.

«Для чего?» – усомнился внутренний голос.

Игорь не стал раздумывать об этом. В голове стучало одно: надо сменить работу, сменить жизнь. На январских выходных он открыл сайт с вакансиями и больше часа просматривал всё подряд, даже те должности, на которые он не подходил ни по образованию, ни по опыту.

«Повар-вахтовик. Работа 60/30 на севере Сахалина. Первичная обработка сырья, приготовление полуфабрикатов», – прочитал Игорь одну из позиций.

Настроение от этого объявления поднялось, захотелось выпить кофе, помечтать. Сахалин – это, наверное, красиво. Романтично. Рыбу можно там половить, леса посмотреть – вроде в этих местах должны расти лианы, как в тропиках. Япония почти что. Может, и в японские края получится махнуть.

Поток фантазий лился недолго: Игорь слишком хорошо понимал, что за такие деньги, которые предлагает компания, пахать придётся от зари до зари – и никакие рыбалки и леса ему не светят: только подъём среди ночи, разделочные доски и кастрюли, которые после тяжёлой смены на ногах придётся ещё и мыть. И так изо дня в день, да к тому же под недовольные окрики пришедших есть работников. Довольными там люди вряд ли будут – тоже ведь не от хорошей жизни подались на край света зашибать копейку.

Мысль о том, чтобы вернуться в деревню к своим, приходила Игорю ещё в Польше, но теперь стала стучаться настойчивей.

«Кем там работать? – возражал он сам себе. – С отцом в столярке? Так он сам говорил недавно, что её вот-вот могут забрать за долги… Фермерское хозяйство завести? Перекупы мясо и молочку берут за копейки. Ягоду летом собирать и продавать? Места надо знать, отстёгивать кому надо, да и разве проживёшь на это?..»

Звонок матери его обрадовал.

– Хорошо, мам, нормально у меня всё, – Игорю не хотелось «грузить» родительницу своими переживаниями. – Работаю потихоньку. В кино тут сходил, фильм интересный. Весной думаю квартирку подремонтировать, обои подклеить.

– Что её ремонтировать? Она всё равно чужая.

– Ну, как-то, знаешь… Посвежей чтобы. Так вот, что я говорил? Фильм посмотрел…

– Не ладится у тебя, да? – вдруг спросила мать.

– Почему решила? – удивился Игорь.

– Голос у тебя грустный. Да и звонишь редко. Как от брата вернулся, так совсем сник. Хоть бы к нам приехал.

– Надо бы приехать, – отозвался Игорь пока нетвёрдо. – Как вы там, расскажи? Как столярка?

– Да никак, сынок… Продал её отец. Пришлось так.

– Ну вот, ёлки! – расстроился Игорь, хотя ожидал, что это случится.

– Плохо Сергею. Знаешь, мы так хотим, чтоб ты вернулся к нам… Ну хоть на время.

– На какое время, мам? Что мне там делать у вас? Где работать?

– В школе, – уверенно заявила мать.

– Кем, сторожем, что ли?!

– Каким сторожем? Учителем технологии. Тебе трёхмесячные курсы пройти – и всё, можешь преподавать. Разве ты руками работать не умеешь? Ты и слесарь, ты и повар… Ты и столяр.

– Ну, на все руки мастер, – сыронизировал над собой Игорь.

– И с детьми ты хорошо поладишь. Ты подумай, сынок…

– Угу, – неопределённо ответил Игорь и повесил трубку.

Он снова прокручивал вакансии на сайте, пока не заболели глаза. Повар, механик, автоэлектрик… С машинами он не работал давно, а без опыта платить будут мало. И в самом деле, чем хуже учитель? Его ведь всегда тянуло к людям. С детьми он поладит, здесь мать права. А на престиж наплевать. Какой там престиж в деревне? Там все свои. Не каждому быть менеджером, да и к чему?..

«В конце концов, не получится – можно вернуться», – успокоил себя Игорь, проваливаясь в сон.

Проснулся он, когда глубокая ночь уже миновала, отдохнувшим, посвежевшим. Ему снились яблоки – жёлтые, алые, полосатые. Во сне ветви яблонь были полны плодами, а он собирал их, стоя на лестнице, и складывал в корзину милой девушке с красными прядками волос.

 

 

ВЬЕТНАМКА

 

– Сорок тысяч… Сорок… – повторила Олеся Батурина, раскладывая свежекупленные вещи хозяйки на кожаном диване. – Блузка – тридцать… А на платье бумажки нет. Не может быть, что оторвали. Платье, платье… Шестьдесят пять. Господи!

Прошла минута, и другая, и третья, а Олеся продолжала бессмысленно глядеть на ценники чужой одежды. В полусне она подняла наверх юбку, потом блузку, напоследок – платье. И снова: юбка – блузка – платье. Юбка – блузка – платье… Всё это было приятно-шелковистым, пахло магазином, но совсем не выглядело так, будто за него можно было отдать три Олесиных зарплаты домработницы. Юбку не украшала золотая или хотя бы кружевная отделка, платье тоже не сияло хотя бы искусственными бриллиантами. О простенькой блузе и говорить нечего: круглый воротник, перламутровые пуговки – больше ничего. Но цифры на ценнике не могли врать: Ирина Семёновна за единственный поход в магазин истратила сто пятьдесят пять тысяч как пустячную сумму. И сейчас Олесе надо было аккуратно открепить от вещей этикетки, отпарить обновы утюгом и повесить на плечики в шкаф.

Она примерила на себя платье вначале мысленно, потом по-настоящему. Платье было кремового цвета с розоватым отливом, с изящным воротником-ласточкой. Нет, не носить ей такого, не носить. Даже сегодня, в день рождения. С виду только кажется, что простенькое, а требует золотой цепочки, серёжек с камнями. Стати требует. Нет, такое надевать только Ирине Семёновне… На встречу с клиентами, на выход в театр, а может, и просто на прогулку. Максим Русланович будет в пиджаке с шоколадным галстуком, в брюках со стрелками; Сашка, племянник, – тоже в пиджаке, но в джинсах, как сейчас у молодёжи модно. Пойдут они втроём по набережной модные, красивые… Богатые…

Олеся вдруг ощутила, что ей не хватает воздуха, и только теперь поняла, что плачет. Слёзы катились беззвучные и словно бы сладкие: как ни терзалась она при виде дорогущих обнов хозяйки, восхищение перед Ирины-Семёновниным великолепием всё-таки брало верх. Как, ну как ей не покупать себе наряды, хоть бы и за двести тысяч, если к ней ходят такие солидные клиенты? Люди, поди, разбираются, что на ком надето и сколько стоит. Олеся и так однажды по глупости брякнула про Ирины-Семёновнины серёжки, что это малахит, а оказался – изумруд. Такой роскоши она не могла и помыслить. А люди из элитной новостройки у Енисея не только мыслили, но и покупали.

До половины пятого она справила свои обязанности: навела чистоту в чужом доме, постирала вещи, погладила, что нужно. А к самому вечеру, когда дела были переделаны, ноющая боль внизу живота и в пояснице, которая мешала ей двигаться быстро уже третьи сутки, вдруг оглушила неожиданной силой. Олеся прилегла на диванчик, приспосабливалась так и этак – болеть продолжало невыносимо, резало, будто ножом. Она вспомнила, что где-то в сумке лежали подходящие таблетки, но стоило только подняться с дивана, как в низ живота снова ударили чем-то острым, и к щекам прихлынула внезапная волна жара. Застонав, она опустилась на пол и тут услышала спасительный скрежет ключа в замке.

 

* * *

 

Ирина Семёновна лично вызвала ей скорую, деловито объяснила молодому стеснительному врачу, что это её ценная работница, и если требуется госпитализация, то она, хозяйка, обеими руками за больницу, а стирка, уборка и закупка продуктов подождут неделю, две или сколько там нужно. Эти слова успокоили Олесю. Можно, значит, не волноваться. Место за ней Ирина Семёновна сохранит. Вот и поболеть разрешает. И наверняка приедет навестить хотя бы раз. Точно, точно приедет.

Пожилая доктор поставила ей острое воспаление яичников и долго допытывалась, как да почему Олеся умудрилась его схватить.

– Может, травма какая-то была?

– Не было травмы, – отвечала Олеся.

– И спирали не было?

– И спирали.

– Аборт недавно делала? – нацелила докторша недоверчивый взгляд.

– Не делала я сроду абортов! – озлилась Олеся.

– Хм… Так ты, Батурина, может, беспорядочную половую жизнь ведёшь? – предположила врач суровым тоном.

– Я вообще никакую такую жизнь не веду, – огрызнулась Олеся.

– А это тоже плохо, – не унималась докторша. – Антибиотики, поди, попиваешь?

– Пила, бывало, – нехотя призналась Олеся, будто речь шла о вине или водке.

– Во-от. Вот где собака-то зарыта, – восторжествовала гинекологша. – Понапьются чего ни попадя, посадят иммунитет. Ещё и стрессов много бывает?

– Немало, – вздохнула Олеся.

– Так я и знала! – торжествующе отметила последовательница Гиппократа. – Что ж ты, милая моя, хотела? Оберегаться надо от стрессов, отдых себе давать. Загонишь себя – на работе памятник не поставят. Да и спасибо не скажут. О-хо-хо…

Докторша, кажется, погрузилась в какие-то личные размышления и вышла из палаты, оставив Олесю лежать на холодной кровати. Вставать ей первое время запрещали, так что еду и лекарства оставляли на тумбочке, Такая забота даже показалась Олесе трогательной: давно за ней никто так не ухаживал. Да и ухаживал ли когда-нибудь вообще?..

Но через пару дней казённая забота медсестёр уже перестала радовать, и место ей уступило раздражение от всего: от скудной местной еды и противного тёплого чая, от духоты в палате, от заунывных историй двух соседок, одна из которых пережила аборт, а другая – выкидыш. Другие пациентки гинекологии тоже делились жутковатыми историями, после которых Олеся плохо спала ночью:

– А она, бывшая-то моего Васьки, говорит: «Я на тебя порчу наведу!» И сделала, зараза. Только ребёночек мой на себя ту порчу принял. Вот и оказались мы с ним тут…

«На работе, говорите, стресс? А тут ещё хуже!» – с возмущением думала Олеся.

Кстати, на пятьдесят человек в здешних отделениях было три душа, из которых работал лишь один. По вечерам в душе неизменно курили, и после этого дежурная медсестра, не скупясь на бранные слова в адрес нарушительниц режима, больше не пускала никого мыться до завтрашнего утра.

Спустя неделю Олеся уже физически не могла выносить обшарпанных стен, жидкого чая, безвкусного омлета, вынужденного соседства с неопрятными бабами в выцветших халатах. Ей вспоминались роскошные комнаты Ирины Семёновны, которые она так тщательно намывала изо дня в день, ковры ручной работы, дизайнерские виниловые обои с тонко выписанными сиреневыми цветами. Нежными, с треугольными лепестками и бело-золотой звёздочкой в центре.

Один раз в жизни Олесе довелось видеть такие цветы не на обоях и даже не в горшках, а привольно растущими на улицах, в садах и парках. Она забыла их не слишком красивые названия, но хорошо помнила эти розово-сиреневые облака, оплётшие изгороди, и пурпурные сполохи среди тёмной зелени пышных кустов. Это было во Вьетнаме, в горном городке Далате, который даже местные называли городом цветов – или ещё романтичнее: городом вечной весны.

– Это вьетнамский Париж! Город, находящийся на высоте полторы тысячи метров над уровнем моря на плато Лубанг. Знаешь, Далат напоминает Альпы: там тоже есть горы, и водопады, и хвойные леса вокруг, – вдохновенно рассказывала Ирина Семёновна, когда почти два года назад домработница помогала ей упаковывать вещи в заграничную поездку. – Кстати, у тебя загранпаспорт есть?

– Загранпаспорт? – Олеся ещё не успела осмыслить ни это слово, ни вопрос.

– Ну да, да. Виза там не нужна, соберёшься быстро.

Прошло ещё несколько минут, прежде чем ошарашенная Олеся окончательно поняла, что Ирина Семёновна берёт её с собой. Загранпаспорт у неё был: оформила его восемь лет назад, чтобы поехать с братом в Молдавию хоронить бабушку.

Между прочим, стоимость вьенамской путёвки Олеся возместила полностью и чувствовала себя благодаря этому… пускай не совсем подругой, но и не прислугой уж точно.

В Далат они добирались из Нячанга. Горная дорога заняла больше четырёх часов, но Олеся не скучала и минуты, глядя на горы с нависшими облаками, изумрудную, как в кино, зелень, и раскатисто шумящие горные потоки.

Когда они наконец добрались до города, то первым делом попали в буддистский храм Линь Фуок – тут восхищаться чудесами начала и Ирина Семёновна.

– Ты посмотри, какая мозаика! Керамика и стекло внутри и снаружи. А видишь, какие изысканные рваные контуры у этой пагоды? Она своими очертаниями напоминает коралл. А какой фасад из трёх башенок! Кстати, знаешь, почему башни заканчиваются шпилями с такими загнутыми карнизами? Это в буддийской архитектуре символизирует лестницу, которая соединяет землю и небо.

Олеся не знала ничего подобного и жадно слушала свою спутницу, гидов, смех местной босоногой детворы, шум водопада и тропического ливня, шелест листвы на кофейной плантации. На второй день пребывания в Далате хозяйка самым естественным образом превратилась из Ирины Семёновны в просто Ирину, с которой Олеся вместе каталась на слонах в парке Пренн, срывала хурму и персики прямо с дерева, плавала на байдарке по Озеру вздохов и гуляла в роскошных Цветочных садах.

И эти две недели во Вьетнаме были тем недолгим временем, когда Олеся по-настоящему жила, когда не приходилось думать о том, что завтра на работу, а она ещё не купила продукты, не постирала вещи, не вычистила ковёр в прихожей. Та, для кого она трудилась, тоже была рядом, смеялась вместе с ней, угощала её кофе и фруктами и совсем не выглядела чужой. И, конечно, не хотелось думать о том, что после шикарных вьетнамских каникул придётся следующие две недели питаться кашей и лапшой быстрого приготовления.

Когда обе путешественницы вернулись домой, в их отношениях пробежал холодок, но Ирина Семёновна, вновь обретшая отчество, по-прежнему интересовалась жизнью своей помощницы, с озабоченной улыбкой спрашивала её о делах. И даже сейчас, спустя неделю пребывания в больнице, Олеся всё ещё надеялась на визит или хотя бы на звонок Ирины Семёновны. На то, что эта совместная поездка во Вьетнам не забыта, что в доме на енисейской набережной её ждут и в ней нуждаются.

Однако вместо звонка она получила СМС, коротко и безэмоционально вопрошающую: «Олеся, вы поправились? Скоро сможете выйти на работу?»

И эти безучастные слова царапинами легли ей на сердце – только забота о дорогой вещи заставила сдержаться от того, чтобы забросить телефон как можно дальше, к стене палаты, и долго не вспоминать о нём.

Олеся разжала пальцы, положив мобильник на тумбочку у кровати, и беззвучно заплакала, понимая, что вернуться на работу к Ирине Семёновне ей будет трудно, как никогда.

 

* * *

 

Радости в её жизни было мало. Родители между собой жили неладно, немирно – и рано ушли, попав по трагической случайности в автомобильную аварию. Они, правда, успели побывать на Олесиной свадьбе – замуж их дочь вышла рано, в двадцать лет, и прежде всего затем, чтобы обрести собственный дом и начать жить по своим, а не по родительским, правилам. Но этой тайной мечте не суждено было сбыться: молодой муж оказался поклонником Порфирия Иванова, сыроедом и тихим алкоголиком. Он настойчиво пытался обратить жену в свою веру, запрещая есть мясо, рыбу и яйца не только ей, но и маленькой дочке Насте. Олеся скоро начала питаться втайне от него в столовых и вообще зажила параллельной жизнью, пытаясь найти отраду в ребёнке. Но и тут всё оказалось непросто: ясноокая, голубоглазая в мать Настя долго не произносила ни слова, а потом заговорила рваными, неправильными фразами, в которых с трудом можно было угадать смысл. Олеся хорошо помнила, как она шла, заплаканная, в аптеку, с рецептом на лекарства от невролога, и механически считала плитки в тротуаре, стараясь отрешиться от тревоги и страха.

Одна авария унесла жизни мамы и отца, другая забрала у Олеси и мужа с дочкой. Как предчувствовала она новую беду, когда муж завелся купить машину. И вскоре они доездились… Очнулась Батурина уже в больнице. Известие о смерти супруга и ребёнка она вначале приняла равнодушно – собственные раны болели слишком сильно, чтобы осознать случившуюся потерю. Зато потом, когда её тело было починено эскулапами, душа приняла двойное страдание: ещё не до конца была пережита смерть родителей, и снова у неё забирали близких людей – тем же самым способом, по той же роковой случайности. Машину после похорон она немедленно продала и несколько месяцев не ездила на такси и даже на автобусе, предпочитая трамваи, которые внушали уверенность своей неспешностью и старинным обликом.

Мечтой о Вьетнаме Олеся жила и после того, как ушла от Ирины Семёновны, не сумев простить равнодушие хозяйки, которую было начала считать почти подругой. Батурина никогда не любила открытых конфликтов – и когда слегка растерянная Ирина Семёновна попыталась-таки выведать причину ухода, неловко помотала головой и забормотала что-то о трудной семейной ситуации.

По специальности – технолог пищевой промышленности – Батурина не работала никогда. Сразу после техникума выскочила замуж, потом отправилась в декрет, а после двух дочкиных лет устроилась в магазин, да так и осталась в продавщицах. Торговка, правда, из Олеси была плоховатая: не хватало бойкости, да и считала она чересчур медленно. Её тянуло к чему-нибудь красивому, и первым делом Батурина обратила внимание на курсы флористов. Но курсы эти оказались платными, как и школа фотографов. К тому же никто не мог пообещать, что после получения этой профессии Олеся смогла бы поступить на место с мало-мальски приличной зарплатой.

На бирже труда ей предложили устроиться ювелиром. Работа на заводе по описанию показалась трудной, но очень уж привлекла красивым названием. В первые дни Олеся смотрела на производственные чудеса, будто Данила-мастер, впервые оказавшийся внутри тайных палат Хозяйки Медной горы. Но она оказалась самой старшей в команде и работала, в отличие от других стажёров, слишком медленно. Она старалась как можно тщательнее шлифовать цепочки, выравнивать площадки под камни, но её раздражённо поторапливали и требовали делать всё скорее. Любоваться на труды своих рук было некогда, но одни серёжки с зеленовато-жёлтыми хризолитами Олеся всё-таки на минутку задержала в руках: очень похожие носила Ирина Семёновна и всегда хотела иметь сама Олеся.

Рабочий день на заводе формально длился до 18, как и гласило объявление, но так рано со смены не уходил никто: на деле ювелиры начинали расходиться только к десяти часам, а особенно рьяные оставались до полуночи. Вставать утром приходилось в половину седьмого, а за пятиминутное опоздание штрафовали. Девчонки паяли, точили, сверлили как заведённые; поговорить друг с другом было нельзя, потому что кругом стоял раздирающий уши скрежет от станков. Через пару месяцев Олеся стала чувствовать себя каким-то механическим существом, существовавшим лишь для того, чтобы клепать украшения, которые будут носить другие. Когда она сказала мастеру, что увольняется, то не услышала и слова сочувствия, как будто это решение уже давно приняли за неё.

Неделю она не работала нигде и, как ни странно, ощущала себя счастливой. Не нужно было продираться в утреннюю тьму из пелены сна, не нужно жить в страхе, что неверно припаяешь замочек или плохо прикрепишь камень. А главное, слух больше не царапал адский скрежет, и Олеся поневоле стала слышать и видеть людей. На сырых мартовских улицах гуляли влюблённые, щебетали подружки, играли дети.

«А что, если пойти куда-нибудь в школу? Или в детский сад? – вдруг подумала она. – Хуже не станет».

 

* * *

 

Она устроилась кладовщицей в школу седьмого вида. В советском слове «коррекционка» не слышалось ничего дурного: корректировать можно было питание, вес, поведение – а значит, и учёбу. Но улыбку с Олесиного лица прогнал уже вид школьных стен: чуть ниже середины бежевого полотна серела тёмная полоса, похожая на тень гигантского змея-василиска.

– Что это? Не докрасили стену? – осторожно осведомилась Олеся у директора.

– Докрасили! Около кабинетов отираются, прижмутся спиной и стоят – на телефонах играют! – объяснила начальница недогадливой новенькой.

Пол в «коррекционке» местами бугрился от влаги, краска на мраморной лестнице облезла и выцвела. Правда, сама лестница была просторной, со светлыми широкими перилами, а прямо напротив кабинетов второго этажа неизвестный художник изобразил свечи-кипарисы, усыпанную песком дорожку и клумбы с белыми, лиловыми и алыми цветами, за которыми вдали виднелся домик, гораздо больше похожий на пагоду, чем на среднюю школу. Нарисованный цветочный сад напомнил Олесе плато Лубанг и высоту в полторы тысячи метров над уровнем моря. И именно поэтому она приняла окончательное решение остаться, хотя смогла убедить саму себя, будто всё дело в близости к дому и сносной зарплате.

В её распоряжение поступили целых четыре склада – один с мебелью, другой с канцелярией, третий с бытовой химией, а четвёртый, самый экзотический, – с костюмами. Хорошо ещё, что приёмка продуктов оказалась на другом человеке. В первый рабочий день Олеся зашла на мебельный склад, удобно устроилась за компьютером – и вздрогнула от внезапно разрезавшего тишину визга.

– Руки выверну тебе, если будешь ещё щипаться! Психопат! – услышала она уже взрослый голос.

Несколько секунд она сидела молча, не веря, что услышанное было реальностью, и спокойно вернулась к работе. Но через час до неё снова донёсся чей-то плач и вздохи – правда, на сей раз учительский голос вторил детскому с примиряющей интонацией.

Когда настало время обеда, Олесю едва не сбила с ног звуковая волна. Всё вокруг орало, визжало, сопело, хохотало, лязгало пододвигаемыми ножками стульев и брякало вилками. Посреди адского шума раздавались одёргивающие крики педагогов:

– Сядь нормально, сказала! Сядь ровно, а то получишь у меня по спине!

– Устроил на столе помойку! Рюкзак выворачивай! Опять хлеб упёр, не кормят тебя!

Олеся поневоле втянула голову в плечи и побыстрей съела свой обед, чтобы поменьше находиться в этой жутковатой трапезной.

Лишь на третий день она осмелилась получше приглядеться к детям и, преодолев брезгливость, однажды подала пареньку в очках уроненный платок. Он взял вещь скрюченными пальцами, слабо улыбнулся и поковылял по коридору на ходунках. Олеся проводила его взглядом до поворота, порываясь сказать что-то ещё, но так и не решив, что именно.

Иные дети вызывали у неё жалость, как этот мальчик, и ей всё время хотелось сказать педагогам, что нужно обращаться с ними поласковее – бедных и так обидела жизнь. Но были и другие – бесновато хохочущие, изрыгающие матерные угрозы, которых Олеся боялась. Некоторых ещё на входе останавливал охранник – невысокий, но солидных габаритов мужик лет сорока пяти, отбирал у них рюкзаки, вытряхивал вещи.

– Опять ножик принёс! Зачем, а? Нельзя! Опасно!

Одни ученики угрюмо помалкивали, другие – огрызались, третьи – канючили, чтобы им вернули ножик, зажигалку или ещё какую-нибудь дорогую вещь. Охранник, которого дети обычно звали «дядя Лёша», складывал всё конфискованное добро в обувную коробку и отдавал только родителям.

– Будете так себя вести – в тюрьму попадёте! – грозил охранник распоясавшимся отрокам, и эта его присказка отчего-то казалась Олесе страшнее всех грубостей и колкостей вымотанных учителей.

 

* * *

 

Когда половина полученной зарплаты ушла на недельный запас продуктов и счета за коммуналку, Олеся ещё раз задумалась, стоит ли ей оставаться в таком безрадостном месте, как школа седьмого вида. Она пролистала несколько сайтов с вакансиями – всё, что предлагалось человеку без образования, предполагало копеечную зарплату или утомительную сверхурочную работу на конвейере. В поисках поддержки Олеся позвонила подруге Ленке, пригласила её в гости – и вместо дельного совета, который, впрочем, и не надеялась услышать, получила порцию смешных историй и килограмм сладких груш в качестве презента.

«Ленке тоже тяжело. У неё ещё и ребёнок, – подумала Олеся, провожая подругу на остановку. – Нет, хотя за неё вообще-то можно порадоваться. И ребёнок у неё есть, и какой-никакой ухажёр».

У Ирины Семёновны, при всём великолепии, родных детей не было, только иногда приходил в гости племянник Максима Руслановича. Однажды Олеся осмелилась спросить, почему хозяйка с мужем не захотели усыновить какого-нибудь малыша, на что получила неожиданный ответ:

– Нам с Максимом сказали в детдоме: русские – все больные. Пойдите, вон, говорят, посмотрите. Умственная отсталость, эпилепсия, аутизм, тики, энурез, а то и синдром Дауна! Полный букет! Я только ахнула. Не собираюсь свою жизнь угробить. Нам ещё предложили таджиков посмотреть. Откровенно заявили: среди русских вообще здоровых нет. Алкоголизм и деградация. Генетическая усталость нации. Учёные постановили.

«Всё это генетическая усталость», – вспомнила Олеся учёные слова бывшего хозяина, расправляя затёкшие плечи по дороге с работы.

Домой идти не хотелось. Погода сделалась совсем весенняя, солнце слизало с тротуаров остатки снега. Тёплый ветер морщил рябь в стеклянно блестевших лужах.

В недавно открытый магазин-дискаунтер с красной вывеской она зашла просто так – захотелось потратить деньги, хоть немного побаловать себя. Олеся выбрала среди пластиковых ящиков пару фруктов, положила в корзинку ореховую смесь и сок в картонной упаковке. Но радости от покупок не было: на истоптанном полу валялась луковая шелуха, пахло солёной рыбой и чем-то химическим, а в молочном отделе моложавая старушка тренировочном костюме и белых кроссовках попросила Олесю прочитать сроки годности у дешёвых йогуртов:

– Чтобы внукам полезное и вкусненькое купить!

На кассе Олеся продолжала думать о том, что «вкусненькое», да ещё и полезное в этом магазине найдётся вряд ли. Для Ирины Семёновны она закупалась продуктами совсем в другом месте, где были светлые залы, пахло чистотой и играла тихая музыка. Впрочем, вся эта приятная обстановка ещё не гарантировала качества еды.

«Может, на самом деле её продукты делают на том же заводе, только наклейки другие», – подумалось вдруг Олесе с каким-то злорадством.

Пока она неспешно укладывала покупки в тканевую сумку, неопределённого возраста мужик в форме игриво осведомился у продавщицы на кассе:

– Девушка, девушка, что бы мне у вас купить – пива или мороженого? Так устал, так устал после работы…

– У нас лучший магазин низких цен, – заученная рекламная фраза в устах весёлой кудрявой продавщицы прозвучала как приглашение к знакомству. – Берите всё, что душе угодно.

– А я ещё хочу вас угостить. Вы до которого часу работаете?

Ответа кассирши Олеся уже не услышала. Она выбежала на улицу, быстро одолела расстояние до перекрёстка и лишь на той стороне дороги замедлила шаг. На небе выткалось тёмно-голубое полотно с широкой светлой каймой на горизонте. В догорающем свете дня сиротливо торчали пеньки недавно обкорнанных тополей, распространяющих в воздухе запах свежих опилок и бальзамической смолы. Ничего особенного на улице не произошло, разве что похолодел ветер, но Олесе стало казаться, что в мире разлилась печаль, и ей стало страшно жалко и саму себя, и нищих покупателей дискаунтера, и обрезанные тополя, чем-то напомнившие детей из коррекционной школы.

 

* * *

 

– Во Вьетнаме никто деревья не обрезает, – рассказывала Олеся на следующий день говорливой секретарше. – Там такая красота! Пальмы по три метра, сосны и ещё эти, похожие на виноград, но вроде как не он… А какие цветы! Гортензии шапками – в мяч величиной. Розы благоухают… И такие сиреневые с треугольными листиками, а ещё бывают малиновые, нежные… Не знаешь названия?

– Не, я в цветах не разбираюсь, – отмахнулась секретарша, прихлёбывая растворимый кофе. – Чё ты, хочешь, чтобы пух от тополей целый месяц летел? У нас тут не Вьетнам.

– Это уж точно, – вздохнула Олеся. – Там всё другое. Даже в магазинах выбор больше. Посреди города центральный рынок, а там столько фруктов!

– У нас-то какие фрукты? Ранетки да облепиха? – вновь возразила прагматичная секретарша. – Зато всё своё. А что там, во Вьетнаме, в принципе делают? Поди, в соломенных шляпах все рис убирают на полях?

– Да что ты! – возмутилась Олеся. – Там цивилизация лучше нашей! В каждом кафе интернет. В домах чисто – даже песок веником подметают… И люди такие доброжелательные!

– Конечно, вы же им деньги платили, – усмехнулась ушлая секретарша.

– Не только поэтому! Они сами по себе такие. На свадьбы приглашают много гостей. Молодые всех обходят и выслушивают добрые пожелания… Это мне рассказывала Ирина Семёновна, моя… – Олеся осеклась, – хорошая знакомая. Там принято делать комплименты, говорить хорошие слова. Девушки друг другу разные причёски делают. В компаниях, где работают, устраивают концерты или в караоке поют… Все такие дружные!

– Ну, прям рай на земле, – недоверчиво заметила секретарша. – Может, там и детей седьмого вида нет, не говоря о восьмом?

– Может, и нет, – уверенно ответила Олеся. – Мне кажется, там и преступности не бывает.

– Сказочница ты, вьетнамка! – секретарша дружески подбросила Батуриной шоколадную конфетку из своих запасов. – А концерт мы тоже скоро устроим. Вон начали уже подготовку к последнему звонку. Будешь всем костюмы из склада выдавать, только успевай поворачиваться.

Складская работа была, конечно, не изнурительной, но занимала ежедневно несколько часов: то надо было обновить инвентарные номера на партах, то оформить поступление или выбытие очередного товара, то принести документы на проверку в бухгалтерию. Несколько раз Олесе довелось принять на себя гнев директрисы, которая рвала и метала из-за неучтённых кварцевых ламп или невовремя списанных стульев. Батурина слушала её без единого звука оправдания, только изредка виновато кивая.

– Вы точно слышите меня? – молчаливость кладовщицы, похоже, только сильнее рассердила начальницу. – Имейте в виду: чуть что пропадёт – спросят с вас! И посадят!

«Все тюрьмой пугают – и охранник, и директор», – подвела итог Олеся.

Она уже успела привыкнуть к трели звонков, гаму и визгу на переменах, к топоту несущихся в столовую ног, к разноголосице старших, младших и средних школьников, узнавала по интонациям некоторых учителей. Последним Олеся начала сочувствовать: местные дети до сих пор внушали ей инстинктивное опасение. Ей казалось, что они могут заразить её своим безумием, и больше матерных выкриков или звериного мычания Олеся боялась внимательного взгляда этих странных детей, которые умели смотреть сквозь годы и должности, не признавая социальных рамок. От этих взглядов очень трудно было убежать. И она, преодолевая себя, оставалась рядом, втайне думая о том, что погибшая в аварии Настя могла бы учиться именно здесь. Ведь тогда ей, матери, очень бы хотелось, чтобы её единственную кровинку не боялись, а любили.

Попадались и смышлёные ребята, которые на первый взгляд ничем не отличались от обычных. С ними учителя после уроков бегали в актовый зал ставить какие-то танцы, песни и сценки. Не умеющие плясать и петь рисовали плакаты, делали поделки к выставке. Олеся металась от склада к складу, приносила и забирала ключи, выдавала нитки, ткани, дощечки для выжигания, краски, бумагу, мел. Урывками ей удавалось видеть репетиции, слышать объяснения на уроках и выговоры всё того же охранника Алексея:

– Ты зачем шуруп ножом выкрутил, из окна пытался убежать? Куда убежишь от самого себя?! Завтра сам всё обратно прикрутишь!

– Почему раскрасилась как девушка по вызову? Да, да, как эта самая, что ты сказала! Думаешь лёгких денег заработать? Нет?! Так и одевайся нормально!

– Слушай, ты если ещё на улице в драку ввяжешься – мы тебя покрывать не будем. Будешь так себя вести – в тюрьму тебе дорога. А там не сахар.

Последнего парня Олеся знала хорошо: он постоянно огрызался с учителями, устраивал драки, выбивал ногами двери в туалетах. Её удивило, что на слова охранника этот юный зверёныш ответил пусть неохотным, но проявлением согласия:

– Не хочу я в тюрьму… Там всегда рано вставать, даже по воскресеньям.

– Вот! А будешь так себя вести – точно там окажешься!

– Я не буду…

– Нашли мы общий язык, – удовлетворённо заметил страж порядка.

Олеся вздрогнула, когда сурового вида охранник вдруг прицельно посмотрел на неё.

– Олеся Александровна! – негромко окликнул он. – Подойди сюда.

Батурина приблизилась на пару шагов, не предполагая, что нужно охраннику.

– Слушай, я давно ведь хотел спросить… Можно на «ты»? Мы же люди одного положения, да?

– Ну да, – не очень охотно согласилась Олеся.

– Так вот, это… Говорят, ты вроде одна живёшь? Вот и я тоже один. А как думаешь – можем мы вместе жить?

Олеся молчала, ещё не до конца осознавая смысла произнесённых слов.

– Ну, так что? – не выдержал Алексей.

– В смысле? – нервно спросила она.

– Могла бы ты ко мне переехать… ну, когда-нибудь со временем? Как считаешь? Что-нибудь у нас получилось бы?

Олеся дёрнулась, как ужаленная медузой, возмущённо пробормотала:

– Как можно… Как только додумался – такое говорить! Ужас…

 

* * *

 

Возмутилась Батурина совершенно искренне. В свою бытность Ирины-Семёновниной помощницей она прочитала несколько психологических книг и хорошо усвоила, что такое границы, экологичное общение, абьюз и нарциссизм. Когда Олеся решила довериться хозяйке и рассказала ей историю своей несчастливой семьи, Ирина Семёновна в ответ поделилась книжной психологической премудростью:

– Мужчины делятся на четыре категории: альфы, беты, наёмные работники и маргиналы. Альфы – это крупные и средние предприниматели, они творят историю. Вторая категория, бета, – директора или мелкие предприниматели, крупные управленцы. Они на пути в первую категорию, просто их время ещё не пришло. Мой Максим в их числе. Третья категория – самая многочисленная. Работают по найму, потому что не хватает ответственности завести бизнес. На благополучие детей у них ответственности тоже не хватит. Такие не созданы для достижений, банально не те гены. Ну и четвёртая категория – бездельники, неудачники, алкоголики, разные психи. Твой покойный муж был, наверное, из них. А нужно искать мужика во второй категории. Понимаешь?

Олеся заворожённо кивала и думала, что понимает. И теперь, по прошествии нескольких месяцев, Ирины-Семёновнина теория вспомнилась ей в красках и вызвала настоящий гнев. До чего же надо не уважать женщину, чтобы с начала знакомства выдавать такое! Пожалел денег даже на банальную чашку кофе с пирожным… Да ещё и старый – лет сорок пять, наверное. А туда же! Да как он посмел?!

Жалея себя, Олеся купила в булочной возле школы стакан капучино и решила пройти пару кварталов через парк. Город недавно умылся дождём, на тёмном асфальте ярче вырисовались прямые как стрела трамвайные пути, заиграли изумрудной зеленью тополя. Всё казалось молодым – не только принявшиеся в быстрый рост деревья и трава, но и витрины магазинов, и полукруглые балкончики хрущёвок, и выкрашенные в цвет майского неба автобусы. Всё хотело жить, утверждало себя заново после долгого зимнего полусна и радовало взгляд восточным разнообразием красок.

«У нас тут всё-таки Азия», – подумалось Олесе непонятно почему.

Парк встретил её конфетно-сладким благоуханием черёмухи, шёлковым шелестом листвы. Олеся прошлась по аллее до самого конца, повернула в обратную сторону, потом сошла с асфальта, усыпанного сухими тополёвыми серёжками, прямо в траву, издали кажущуюся забрызганной жёлтыми пятнами одуванчиков. Она сорвала один особенно яркий цветок, оставивший на ладонях лёгкую пыльцу и следы млечного сока. В сыром уголке парка Олеся увидела широкие листья ландышей, скрывавшие бусины бутонов, наклонилась, чтоб сорвать их, и вдруг разразилась слезами. Она сама не могла бы объяснить, отчего плакала – от жалости ли к себе, от умиления пробудившимся городом или сознания собственного одиночества. А может быть, от того, что за долгие годы она не могла или не умела остановиться и посмотреть вокруг, всё время стараясь угодить то родителям, то мужу, то всезнающей Ирине Семёновне, и в этих попытках соответствовать их ожиданиям, кажется, потеряла саму себя. Но ведь не навсегда?..

Олеся вынула из сумки маленькую резинку для волос, перетянула ею букетик ландышей и неспешно пошла домой, всё ещё не зная, как назвать рождавшееся у неё в сердце чувство.

 

* * *

 

В конце мая черёмухово-яблоневая пена сошла, оставив на улицах сор из белых лепестков, зато тяжёлыми духами запахла сирень всех оттенков. Три дня перед последним звонком показались Олесе марафоном: учителя то и дело гоняли её за ключами от костюмерной, техперсонал тоже обращался за моющими средствами и краской, директор в срочном порядке приказала провести опись канцелярии. Между делом она успела услышать, как охранник Алексей в красках рассказывал секретарше о своём подвиге:

– Кроссовки с рябины достал! Порамсили двое, поругались, один, понимаешь, кроссовки выкинул на рябину – а доставать как?! Я и полез! Прямо из окна дотянулся.

– Да вы что! – преувеличенно удивилась собеседница.

Олеся сказала себе, что этот разговор её нисколько не интересует, и с самым что ни на есть деловым видом прошла на вахту забрать ключи от актового зала. Ей вдруг захотелось праздника, будто в детстве, и, прокручивая в уме размытые кадры собственных школьных лет, Батурина аккуратно сложила на стул выглаженную белую блузку и юбку плиссе тёмно-синего цвета – лучшее из всей своей одежды.

Накануне последнего звонка она с трудом уснула и открыла глаза уже в шесть, хотя торопиться было совсем не нужно и причин волноваться не имелось. И всё-таки Олеся пришла на работу на сорок минут раньше, открыла актовый зал, чтобы проверить, всё ли находится на своих местах, и нетерпеливо стала ожидать десяти утра, когда в небольшое пространство с низенькой сценой начали стягиваться родители учеников. Среди них оказалось в два раза больше женщин, чем мужчин, и Олеся поневоле исполнилась жалостью к этим несчастным матерям, которые, может быть, в одиночку тянули нелёгкую ношу воспитания проблемного ребёнка.

Грянула музыка, на сцену вышла директор, её короткой речи дружно зааплодировал зал, и концерт начался. Первой на сцену вышла девочка в белом платье, певшая про то, что детство уплывает навсегда, и Олеся чутьём поняла, что находится рядом с её матерью, которая улыбалась как будто не самой дочери, а своим мыслям о ней. Потом играли на деревянных ложках парни – одни из них сидели на скамейке, другие в инвалидной коляске. Девочки с разрумяненными лицами сплясали народный танец, прочитали стихотворение брат с сестрой, и Олеся продолжала смотреть на собравшихся с чувством восхищённого недоумения: они радовались, когда радоваться было, в сущности, нечему. Выросшие дети выходили на сцену, чтобы вручить подарки учителям, нарядные педагоги с уставшими, но довольными лицами принимали коробки со сладостями. Больше всех удивляли родители: они сентиментально смахивали слезинки и беззаботно хлопали в ладоши, будто не понимая, что последний звонок в коррекционной школе – только перевалочный пункт в череде долгих злоключений с обделённым здоровьем отпрыском.

И всё-таки Олесе подумалось, что в этой беспричинной радости есть какая-то пока недоступная ей мудрость. Ей вдруг захотелось по-детски поверить в то, что у этих ребят будет всё хорошо, что их родители смогут не стыдясь рассказывать о своих чадах знакомым, что учителя будут видеть смысл в своей работе, похожей на постоянное вычерпывание воды из дырявой лодки.

– А теперь поблагодарим тех, кто работал на благо нашей школы, всегда был рядом! – скороговоркой выпалил молодой физрук и по бумажке зачитал стихотворение.

Олеся почти не надеялась, что услышит своё имя, и сдержанно похлопала поварам, врачу, медсестре, с любопытством ожидая, кого назовут следующим.

– А-алексей Вла-димирович! – раскатисто выкликнул ведущий.

Имя было встречено одобрительным рёвом, чьим-то тихим взвизгиванием и плеском аплодисментов. Охранник вышел на сцену в костюме в двубортном вельветовом костюме и галстуке, коротко поблагодарил за подарок и с аристократическим поклоном удалился на место. Следующим появился его напарник, которого чествовали заметно скромнее. Пока Олеся крутила головой, не разобравшись, где сидит Алексей, поздравили психолога и соцпедагога, похожих как сёстры и крепко сбитой фигурой, и внимательным, даже изучающим выражением лица.

Батурина поняла, что её вызывают на сцену только после оклика начальницы-завхоза.

 

– Со звонком последним

Мы вас поздравляем,

Под вашу ответственность

Мы школу оставляем,

 

– без запинки проговорила девочка в белом, протягивая Олесе изящную коробочку, перевязанную сиреневой лентой.

– Вы с нами не так давно, но мы узнали, что вам очень нравятся домашние цветы, поэтому дарим вам вот это малиновое чудо, – физрук движением фокусника извлёк из-под стола керамический белый горшок с растением, треугольные бутоны которого казались сложенными из бумаги. – Желаем цвести и пахнуть!

– Спасибо, постараюсь, – ответила Олеся с лёгким кокетством.

Она вернулась на своё место нехотя, но слушала чужие поздравления без зависти: сегодня всё равно был и её праздник тоже. Несколько лет она жила, подсматривая за чужим счастьем, чувствуя себя недостойной носить красивые платья и отнимая у других право чувствовать себя полноценными людьми. Когда-то её, раздавленную горем, взяла на работу Ирина Семёновна, привлекла позолотой своей успешности, сделала любимой игрушкой. Не имея в жизни другой опоры, Олеся стала смотреть на всё глазами своей хозяйки и только теперь, спустя несколько месяцев после увольнения, перестала ощущать себя тенью той, которая сама навряд ли была счастлива, но отчаянно поддерживала фасад благополучия перед ближними и дальними людьми.

 

* * *

 

Олесю уже не удивил вальс, в котором закружилось несколько пар выпускников. Сама она танцевать не умела: дёргалась когда-то, как все девчонки нулевых, на дискотеках, а после раннего замужества никуда, кроме родственников, не приходилось выбираться. А эти – танцевали, улыбались, да ещё, пожалуй, были друг в друга влюблены.

Она развернула ленту, которой была перетянута белая коробочка. Там оказалась соль для ванны и шоколадка с её собственной фотографией, распечатанной на принтере. Постарались же! Именно для неё, не поленились. Соль – тоже хорошо. Давно она не принимала ванну, всё только душ…

В коридоре её окликнул знакомый голос:

– Олеся!

– А?

Она медленно повернула голову, делая вид, что не узнала, кто её зовёт.

– Слушай, давай поговорим, пожалуйста, – скромно попросил Алексей.

– Давай, – тряхнула она постриженными под каре каштановыми волосами.

– Угу. Ты это, извини, что я тогда так ляпнул. Про жить и подобное… Я как развёлся четыре года назад, устроился сюда, так с этими детишками вконец одичал. Им ведь как – только в лоб надо всё говорить, иначе ничего не поймут.

– Ну, ясно, – добродушно усмехнулась Олеся.

– Угу, – повторил Алексей. – Тебе цветок-то нравится? Его надо на свету держать, он темноту не любит. На окошечко поставь. Поливать надо регулярно, только не сильно. Вообще желательно бугенвиллию подкормить, пока цветёт.

– Ты откуда всё это знаешь? – искоса посмотрела на него Олеся.

– Догадайся… Ну, так нравится?

Она молча кивнула, улыбаясь.

– Хорошо… А я говорю – как устроился сюда, укатали меня эти детишки. Устаёшь тут, а вроде привыкаешь. Кто кроме них-то есть? То хоть дочка у меня в городе жила, с ней общался. А сейчас она колледж закончила и во Вьетнам укатила, английский язык преподавать. Не боится ничего, поехала, понимаешь, с подругами. Денег нет – кредит взяла. Диву даюсь, что за поколение – раз, и в другой город, и за границу рванули. Живёт там, учится, работает… Меня в гости зовёт. Вот как думаешь, съездить?

– Обязательно, – Олеся сделала шаг вперёд, поставив цветок на стол для вахты. – Обязательно съездить. Следующим летом.

 

---

[1] Вежливая, культурная, приветливая.

[2] Фрезерный станок с числовым цифровым программным управлением.

[3] Браширование – техника искусственного состаривания дерева.

[4] Сильный мороз.

[5] Что заказываете? (польск.)

 

---

Елена Михайловна Басалаева родилась в городе Красноярске. Окончила факультет филологии и журналистики Сибирского федерального университета. Работает учителем. Публиковалась в журналах «День и ночь», «Образ», «Сибирские огни», «Огни Кузбасса» и др. Автор повестей «Школа», «Сказки девяностых», сборника рассказов «Счастливая была» и др. Дипломант литературного форума «Золотой витязь», лауреат премий им. В. Астафьева, им. В. Белова, журнала «День и ночь» и др. Член Союза писателей России. Живет в Красноярске.