Ищущий опоры в бездне

 «Меж двух начал…»

Контрасты и трагизм в творчестве Алексея Прасолова

То, что его жизнь состоит из контрастов, он заявил сразу, смолоду и, что называется, в лоб – в стихотворении 1963 года: «Итак, с рождения вошло – / Мир в ощущении расколот: / От тела матери – тепло, / От рук отца – бездомный холод». И далее: «Кричу, не помнящий себя, / Меж двух начал, сурово слитых, / Что ж, разворачивай, судьба, / Новорождённой жизни свиток!» С тех пор так и пошло, кажется, он принимал только одно состояние – тепло и холод, свет и тень.

Почему, спросим мы, у поэта такое трагическое, резко-контрастное мироощущение, ведь контрасты рушат даже горы, например, разница дневной и ночной температур? Он и сам это признавал: «В трагическом изломе – бездна». И хоть здесь он говорил как раз о горах, их суровом характере, тем не менее, это каким-то образом касалось и его судьбы.

Хочется понять: его трагизм импульсивен или он – следствие неторопливых и длительных раздумий? А может, были другие причины? Конечно, были, поскольку вся его судьба – сложная, противоречивая, иногда бедовая. В раннем детстве остался без отца, потом – Великая Отечественная война, учёба в педучилище, работа в школе, газете, затем – пребывание в местах лишения свободы, где трудился «на рудниках и стройках», публикация книг, и в 1972 году – трагический уход из жизни, самоубийство. Вот тебе и беда – как оскал и ужас той самой открывшейся «бездны», её «трагический излом».

Правда, в произведении «Огнище» он отмахнулся от контраста: «Жаждущим душам – как птицам, томиться, / Мне же – ни стужи, ни пекла». Почему? Где же он себя видел, какое место под солнцем себе отводил?

С годами эта контрастность восприятия не ушла. В стихотворении 1970 года «В час, когда дождик короткий и празднично частый…» он написал, говоря о собственном сердце:

 

А моё ведь иное – в нём поровну мрака и света.

И порой, что ни делай,

Для него в этом мире как будто два цвета –

Только чёрный и белый.

 

Вот, значит, как была определена жизненная позиция человека и поэта Алексея Прасолова в сорокалетнем возрасте, за два года до смерти – как чёрно-белая гамма.

 

«Надмирное постоянство»

Философская составляющая лирики

Вадим Кожинов в своё время отметил философское звучание лирики Алексея Прасолова, её близость творчеству Н.А. Заболоцкого. Безусловно, философские ноты в его стихах присутствуют, это заметно даже по характеру и содержанию лексики – «пространства неизмеренная бездна», «надмирное постоянство», «мироздание», «близость светил», «запредельное» и т.д. В стихотворении «Ночь» он признавался:

 

И уже ни стены,

Ни затворы,

Ни тепло зазывного огня

Не спасут…

И я ищу опоры

В бездне,

Окружающей меня.

 

Ему было сложно жить? Видимо, да – впрочем, как и всякому человеку, если он – «мыслящий тростник», ищущий не только понимания и какого-никакого участия в своей судьбе, но и ответы на «простые» вопросы – о смысле жизни и причинности жизни и мироздания.

Вероятно, кому-то его стихи казались непривычными, а то и чрезмерно сложными для поэта – крестьянского сына, у которого, казалось бы, органично должны звучать другие мотивы, собственно крестьянские – слышаться звон косы в сенокосную пору, раздаваться голоса бойких деревенских мальчишек, шуметь поспевающие хлеба, да жаворонки звенеть в лазоревой высоте. А у него вдруг появлялись странные строки о бездне, светилах, надмирном постоянстве… Откуда сие? Ведь литературной школы, как литературных учителей и филологического образования у него не было. Но всем своим существом, всей душой он тяготел к Ф.И. Тютчеву, А.С. Пушкину, Н.А. Заболоцкому, А.Т. Твардовскому, видя в них и своих учителей, и наставников, и писал удивительные, непривычные и красивые строки. В одном из стихотворений он грустно обронит:

 

Живое лепетало о живом,

Надломленное стоном отвечало,

Лишь сердце о своём пережитом

Искало слов и трепетно молчало.

 

В другом стихотворении напишет:

 

И бездна предстала иною:

Я чувствовал близость светил,

Но голос, исторгнутый мною,

Он к предкам моим восходил.

 

Дело не в том, что крестьянский сын должен писать только о полях, жнивье и сенокосах, вовсе нет. Сама крестьянская душа, впитавшая в себя вольную волю родной земли, вобравшая в себя её исполинскую плодородную силу, гораздо ближе к ней и её реалиям, чем душа городская, которой только предстоит пройти сложный натурфилософский путь и постичь красоту природного мира.

Да, мы убеждены в том, что городской человек, находясь ближе к цивилизации, дальше от подлинной культуры, чем человек деревенский, – и этим он, кстати, несчастлив. В конце концов, тот же С.А. Есенин (к которому А.Т. Прасолов относился трепетно), будучи крестьянским сыном, выразил себя как подлинный философ в произведении «Ключи Марии». И произошло это именно потому, что русская народная душа всегда была настроена на постижение духовных высот и, по сути, находилась в них изначально. Она и пребывала-то всегда в этих надмирных высотах, а если крестьянин и занимался тяжёлым сельским трудом, так этот труд являлся лишь обратной стороной его прирождённой духовности, язычески прекрасной слитностью с природой…

Алексей Прасолов – поэт самобытный, обладающий собственным видением и жизненной позицией, хотя подобное можно сказать о любом сочинителе, если он наделён талантом. Смотрите, даже ледоход, казалось бы, привычный взору деревенского парня, у него вызывает неожиданные ассоциации: «В эту ночь с холмов, с булыжных улиц / Собирались силы тёмных вод. / И когда наутро мы проснулись, / Шёл рекой широкий ледоход». И далее: «От волны – прощальный холод снега, / Сочный плеск – предвестье первых слов, / И кругом такой простор для эха, / Для далёких чьих-то голосов». То есть для него ледоход не просто ледоход, а проявление мощи глубинных и «тёмных вод». А какая дивная метафора – «от волны – прощальный холод снега», надо ли к этому что-либо добавлять?

Таков был его внутренний мир – богатый, разнообразный, чуткий к любому проявлению жизни и не-жизни.

Крестьянское начало, несомненно, нашло воплощение в его стихах: «И вот, встречаясь с ветром грудь на грудь, / Себе кажусь я грубым и плечистым. / И я, и он на стане где-нибудь, / Мы оба пахнем, словно трактористы, / Дымком, соляркой, тронутой землёй, / Горячей переломанной соломой». Природный мир предстаёт в его стихах простым и ясным: «Осень лето смятое хоронит / Под листвой горючей. / Что он значит, хоровод вороний, / Перед белой тучей?» И ещё: «Листа несорванного дрожь, / И забытье травинок тощих, / И надо всем ещё не дождь, / А еле слышный мелкий дождик». Вот где слышна крестьянская душа, чувствующая природу как самоё себя, ибо с детства неразлучна с ней.

Но не так-то он прост даже в своём описании природы. Вот как он пишет об этом осеннем дрожащем листе, который проходит путь от рождения до смерти: «Но всё произойдёт не вдруг: / Ещё – от трепета до тленья – / Он совершит прощальный круг…» Натурфилософская составляющая налицо, хотя, конечно, здесь не космогонический размах Н.А. Заболоцкого, но это – своё индивидуальное художественное видение в лоне традиционной русской философской лирики. И хотя поэт не отрицал собственного увлечения Заболоцким и его влияния на творчество, тем не менее, он сумел остаться собой.

У Николая Заболоцкого поражает широта интересов, грандиозность поднимаемых тем, космизм мышления, его историзм, взгляд в глубину тысячелетий, а также блистательное мастерство. Но, заметим, одновременно с этим ему был присущ дуализм сознания и те же контрасты. Может, отчасти и потому ещё Прасолов чувствовал в нём своего единомышленника, что у него находил эти противоречия и столкновения неожиданных смыслов. В монографии «Огненный витязь», посвящённой творчеству Н.А. Заболоцкого, мы подробно разбирали этот вопрос, приведём короткую выдержку: «Говоря о любимых поэтом противопоставлениях, высекании смысла на стыке различных понятий, поэт поднимался до философских обобщений, почти звёздных, почти надмирных. Более того, его пристальное внимание к миру малых величин (микромиру) и к миру величин бесконечных (макромиру) позволяло ему делать глубочайшие выводы. Это характеризует Н.А. Заболоцкого не только как поэта-философа, но и как яркого представителя русского космизма. Этот космизм отразился не только в характере его поэтического видения, но даже и в выборе тем»[1].

Например, в стихотворении «Урал» он обращает свой взгляд на вопрос происхождения Урала и рисует величественную и грозную картину, когда «платформы двух земных материков / Средь раскалённых лав затвердевали». Когда «В огне и буре плавала Сибирь, / Европа двигала своё большое тело, / И солнце, как огромный нетопырь, / Сквозь жёлтый пар таинственно глядело…» Н.А. Заболоцкому такие темы были по плечу, он был в них свободен, волен, размашист, и сложность его мышления была естественной, органичной. У Алексея Прасолова усложнённость поэтики иногда виделась нарочитой, а вернее, ученической. Безусловно, Прасолов, найдя в Н.А. Заболоцком единомышленника, а может быть, и духовного поводыря, находился под влиянием его поэзии, но он сумел освободиться от этой невидимой власти над собой, от тяготения величественного слова, от довлеющей поэтической мощи предшественника.

Освободился он и от усложнённости образов и за короткий срок своей жизни понял это. И потому впал в «неслыханную простоту», как в волшебство, и стих его обрёл кристальную ясность:

 

И вдруг за дождевым навесом

Всё распахнулось под горой,

Свежо и горько пахнет лесом –

Листвой и старою корой.

 

Кстати, строки эти написаны в 1972 году, то есть в последний год жизни, когда для поэта «всё стало чистым и наивным». Но это произошло не сразу. Пытаясь «запредельное постичь», он иногда плутал, не мог чётко и ясно выразить мысль и оттого казался современникам непонятным. Но это нам, нынешним, легко говорить о нём – дескать, проморгали, упустили, не заметили. Да он и сам писал об этом: «В рабочем гвалте, за столом, / В ночном ли поезде гремящем – / Резонно судят о былом / И сдержанно – о настоящем». Так вот о нём при жизни судили именно сдержанно.

 

«Обречённому свет ни к чему…»

Оптимист или пессимист?

Состояние «меж двух начал», видимо, отражалось во всём – в характере, мировоззрении, стихах, судьбе, отношении к людям и себе самому. И потому сказать однозначно, был он оптимистом или пессимистом, невозможно, хотя общий фон настроения у человека всегда присутствует, и зависит это от его психотипа, темперамента и воспитания. Но у А.Т. Прасолова настроение действительно часто контрастно (мы помним чёрно-белую гамму). В стихотворении «И когда опрокинуло наземь…» он, кажется, высказался вполне определённо:

 

Вслед за ними и ты уходила,

Наклонилась к лицу моему,

Обернулась – и свет погасила,

Обречённому свет ни к чему.

 

Конечно, здесь имеет место личный мотив, но всё же ощущение собственной обречённости, как видим, присутствует. И здесь же у него появляется строчка о «неясном предчувствии крыл», то есть у поэта – всё вместе, сразу, одновременно – и «погашенный свет» и «предчувствие крыл».

Как же он воспринимал мир? Вот так и воспринимал – резко, без переходов. Скажете, так трудно жить. Трудно. Но он именно так и жил.

Контрасты в судьбе?  Извольте: вырос без отца.

Контрасты в творчестве? Сколько угодно, даже одна из его книг называется «День и ночь», другая – «Земля и зенит» (тоже ведь противопоставление земли и высшей точки на небе). И эти два начала, думается, всегда присутствовали в его поэзии.

Обратим внимание, что даже во время весёлого праздника проводов зимы, где «пляшут кони, пролетают сани» и звенят бубенцы, его герой не может полностью раствориться в этом веселье. Вот ведь какие появляются строки: «Глядишь кругом – / Где праздник? / Пролетел он. / Где молодость? / Землёй взята давно. / А чтобы легче было, / Белым, белым / Былое / Бережно заметено».

Тем не менее, мы встречаем у него строки и с другим настроением. В стихотворении «Огнище» он писал: «Неутолённо встретить день готовясь, / Какая б мука ни томила нас – / Она отступит – и в рассветный час / Предстанет мир, очищенный, как совесть». Изумительное предвидение – о мире, «очищенном, как совесть», который, может быть, когда-то действительно наступит на нашей многострадальной Земле.

Думается, в душе Алексея Прасолова оптимист и пессимист каким-то образом уживались, но упадочнические мотивы всё же часто сквозили в его строках. Возможно, они были следствием ошибок – но у кого их нет? В одном из писем 1964 года поэт написал: «Буду делать своё зло и упорно». Безусловно, делать своё, идти предначертанной стезёй нужно и важно, но только при чём здесь зло, всегда порождающее ещё большее зло? Осуждать за это поэта мы не имеем права: слишком сложной была его жизнь, ведь он, кажется, всегда искал самого себя, балансировал на лезвии, мечтал обрести опору в бездне. Конечно, на этом пути было всё – и прорывы, и промахи.

 

Трагизм как эхо детства

 

В поэзии Алексея Прасолова часто встречается, как ни странно, образ бездны, свойственный более эпохе Серебряного века. Для тех лет бездна была не только символом, но и сутью самого времени, его кодовым, определяющим словом. Разрыв традиций, исчезновение давних связей, крушение системы, предательство, ложь и измены, раскол общества, ломка судеб, изгнание из родных домов, потеря Родины, скитальчество, физическое насилие – всё это одновременно происходило на глазах людей, отчего и возник этот образ-знак – бездна, то синяя, то чёрная, то белая, то хищно изумрудная, то всепоглощающая, то ненасытная.

Но почему он возник у Алексея Прасолова, родившегося в 1930 году? Или это было слабое эхо, тихий отголосок только что закончившегося жестокого времени? Но ведь сколько было мальчишек и девчонок, родившихся в те же годы и, несмотря ни на что, чувствующих себя счастливыми? Или решающую роль здесь сыграло что-то другое? Что?

Как известно, всё начинается с детства, все корни – там, все истоки – в нём, все основы наших будущих удач и неудач, счастливых и несчастливых мгновений, любви и нелюбви, радости и горечи… Детство поэта было омрачено уходом из семьи отца, и значит, все эти первые годы жизни – самые трогательные, самые трепетные, самые чуткие к проявлению добра и зла – у него прошли без сильной и заботливой отцовской руки. Конечно, это была незаживающая рана, затихающая лишь на время и постоянно напоминающая о себе острой болью. Так может, это и был исток его трагического мироощущения, причина появления в его лирике философских раздумий и явно рефлексирующих мотивов?

Догадки об истоках прасоловского трагизма в безотцовском детстве, скорее всего, верны. В стихотворении «Ветер выел следы твои на обожжённом песке…» есть строки, обращённые к отцу: «Ты оставил наследство мне – / Отчество, пряник, зажатый в руке…»  И здесь же строки, которые многое объясняют в его творчестве: «Твоей доброй рукою / Нечаянно смятое детство…» Значит, это говорило в нём детское одиночество, чувство неприкаянности, собственной брошенности, малозначимости для самого родного человека – отца, а может быть, и ощущение неожиданного сиротства. И понимание того, что рядом никогда не было надёжного отцовского плеча: «Я один вырастал и в мечтах, / Не сгоревших дотла, / Создал детское солнечное государство». «Сыновняя выношенная обида» и породила в нём раннюю взрослость, он чувствовал себя «рано сердцем созревшим», а горе, как известно, старит.

Конечно, рядом была мать, которая скрашивала его горькое одиночество; её образ с теплотой и «ласковым благословением» изображён в стихотворениях «Итак, с рождения пошло…», «Мать наклонилась, но век не коснулась…», «Сенокосный, долгий день…». И всё-таки отсутствие отца на всю жизнь породило ощущение «смятого детства». Однако он не питал свою душу обидой на отца, не тешил собственную «брошенность» и не упивался страданием. Не обозлился, не ожесточился, не впал в беспросветный цинизм, а построил «солнечное государство». Он пытался понять своего отца и причину этого странного его поступка. Более того, гордился им, «любящим сыном Отчизны», погибшим в годы Великой Отечественной войны.

 

«К исповедальному столу…»

Отношение поэта к творчеству

В стихотворении «Опять мучительно возник…» у Алексея Прасолова есть строки: «И сделав шаг в своём углу / К исповедальному столу, / Прикрыл он дверь покрепче…», много говорящие о его отношении к творчеству. Образ «исповедального стола» даёт понять, насколько искренна и трепетна была для поэта творческая деятельность. Где-то можно было промолчать, недоговорить, а может быть, и не найти понимания, а здесь, за письменным столом, душа открывалась, и выговаривалось всё, что накопилось, – глубоко личное, потаённое, а может быть, и сакральное. И он выговаривался в стихах, относясь к ним со всей серьёзностью и ответственностью.

Читая стихи Прасолова, иногда ловишь себя на мысли, что они не изобилуют фигурами речи, они вообще лишены внешней красивости. Но это и не мудрено, поскольку подобное было отражением его сознательной позиции, взвешенным проявлением авторской воли. Поэт признавался: «Не люблю красивой талантливой игры в искусстве». В другой раз он высказался ещё более определённо: «Я сознательно ухожу от внешне ярких образов». Его душа не выносила показухи, позы, искусственно-выморочного языка и фальши.

Но это не значит, что он пренебрегал образностью, иносказанием, метафорами, всевозможными приёмами художественной речи. И мир эпитетов у поэта достаточно богатый, хотя стремления специально выдумывать их у него не было. Более того, он не считал, что они, наряду с другими изобразительными приёмами, – показатель художественности и красоты поэтического слова, которым порой грешили его современники. На эту тему у него есть любопытные строки: в письме 1962 года он заметил: «У Пушкина, Лермонтова редко встретишь даже эпитет, не употреблявшийся другими, а в целом – такая сила». И приводил в пример пушкинские строки: «В глуши, во мраке заточенья / Тянулись тихо дни мои / Без божества, без вдохновенья, / Без слёз, без жизни, без любви».

И всё же эпитеты у Алексея Прасолова есть, интересные, запоминающиеся и точные. В стихотворении «Тревога военного лета…», тема которого связана с началом Великой Отечественной войны, есть весьма показательная строчка – «шинельная серость рассвета». Наглядный пример того, как обычное, рядовое и, казалось бы, ничем не примечательное определение «шинельная» становится ярким эпитетом, метким изобразительным средством и может много нам поведать, в данном случае – о суровом военном времени, передав его настроение и суть.

В словосочетании «шинельная серость» применительно к рассвету, началу нового дня, словно сосредоточилось настроение и переживания мирных людей в первый год войны, когда все прочие краски жизни, яркие и живые, радостные и счастливые, затмила одна – серая, по-прасоловски, «шинельная серость». Ведь в это время на фронт бесчисленными колоннами уходили и уходили солдаты – призывники и добровольцы, которым предстояло пройти дорогами испытаний и мужества.

Язык эпитетов Прасолова не вычурный, не вымученный, и вместе с тем создающиеся с их помощью образы наглядны и убедительны: поникнувшие берёзы, белоствольный строй, запыхавшийся ветер, ночная прорубь, зазывной огонь, травяное бездорожье, пышущий полдень, томительные лучи, упоительно-щедрый свет, тягостный дым, крутая горечь, немота прозрачная и бездонная, молодая вьюга, тяжёлый ветер, мстительные сны, пёстрое время, глядящая вода, шершавый шорох…

Если вдуматься, почему огонь зазывной? Да потому, что, едва увидев огонь, человек спешит на его призывное мерцание, он властно зовёт к себе путника, обещая тепло, кров и пищу. И разве первую зимнюю вьюгу нельзя назвать молодой? И разве мы ни разу не ступали по травяному бездорожью, заросшему мягкой гусиной травкой или одуванчиками с пастушьей сумкой? И разве жаркий полдень нам не казался пышущим? Вот и получается, что все прасоловские эпитеты – из жизни, и каждый раз это – тонко подмеченная деталь природы, повседневного быта и т. д.

Но есть у прасоловских эпитетов одна особенность: среди них нечасто можно встретить и услышать жизнеутверждающие мотивы, в основном они минорны, окрашены грустью, меланхолией, а то и отчаянием: беда всесветная, обнажённый крик (скрипки), замурованная душа, безликая темень, выжженная вселенная моя, утраченное солнце, разлучающая ночь, птица немая, примятый стебель. И часто – упоминаемая бездна, в разных вариациях: неизмеренная, неизмеримая, гибельная…

Или пропасть: «И тихо в пропасти холодной / К лицу приблизилась звезда…»

Или обрыв: «А мне и в день счастливый / Почудится у ног / весеннего обрыва / Отвесный холодок». Так неужели эти образы – бездна, пропасть, «холодок обрыва» — были проявлением судьбоносной воли?

 

В одном из писем А.Т. Прасолов в 1962 году писал: «В последнее время сверлит мысль: берёшь классиков, они говорят о своём, не в общегражданском духе. Они имели право говорить о личном. У нас – обязательно сразу же “общественная окраска”, давай то, что есть во всесоюзном масштабе. Отсюда – фальшь и убийство живого чувства. Если туча идёт – так в ней что-то социальное должно сквозить или пусть она будет только как пейзаж».

Поэт прекрасно понимал, чем надо руководствоваться в жизни и в литературе – «обострённой чуткостью к правде жизни».

 

«Средь голосов земли…»

 

«Жизни свиток» Алексея Прасолова разворачивался сурово, вся его судьба – тому подтверждение. Может быть, в поисках «особенных мгновений» он просто растерял годы своей жизни – или, вернее сказать, неправильно ими распорядился? Хотя, как говорится, если бы молодость знала…

Ещё в 1965 году он написал:

 

Всё, что было со мной, – на земле.

Но остался, как верный залог,

На широком, спокойном крыле

Отпечаток морозных сапог.

 

Значит, он задумывался о том, какой след оставит. Но тогда зачем такой финал, неужели самоубийство может быть выходом из жизненного тупика? Говорят, он пил. Но пили (или выпивали) многие, однако при этом не вешались, а спокойно доживали свой отмеренный век.

Зададимся вопросом: мог ли крестьянский сын, воспитанный на старых добрых русских традициях, с врождённой тягой и любовью к труду, стремлением к знаниям и творчеству, генетически заложенным оптимизмом и природной жизнестойкостью добровольно уйти из жизни? Вряд ли. Если это произошло, значит, в нём был какой-то надрыв, слом, сбой в самом коде его как русского человека…

Что за боль терзала его, что пугало и мучило, что за бездна (пропасть, обрыв) так его страшила? Даже если в жизни происходили беды и встречались ему препятствия, ведь другие их как-то переживают, преодолевают. Даже если в сердце, по его признанию, «поровну мрака и света» – опять же, что с того?

За два года до гибели он написал: «Под шум и лепет затоскую, / Как станет горько одному, / Уйду – и всю молву людскую, – / Какая б ни была, – приму». Он чувствовал себя как во вражеском «окружении», в котором ему было тяжко и душно. В стихотворении «Я уйду на рассвете…» прозвучало признание:

 

Окруженье всё туже,

Но, душа, не страшись:

Смерть живая – не ужас,

Ужас – мёртвая жизнь.

 

Значит ли это, что всё было предрешено судьбой и смертоносного выбора нельзя было избежать, – трудно ответить, если вообще возможно…

Одиноким и непонятым Алексей Прасолов прошёл по земле. В 1966 году он написал: «Привиденьем белым и нелепым / Я иду, и хаос надо мной – / То, что прежде называлось небом, / Под ногами – что звалось землёй».

Так чем была его жизнь – «становищем весны» или полётом над бездной, в которой он так искал опоры? И, как видим, он не нашёл её.

В стихотворении «Весь день как будто жду кого-то…» есть чудесные строки:

 

Звенело золотом нам слово

И серебром,

Так чем поделимся мы снова,

Каким добром?

 

Он этим добром поделился. И теперь Алексей Прасолов – «средь голосов земли». Пусть он не нашёл опоры в бездне, но он её искал.

 

---

[1] Рыжкова Л. В. Огненный витязь. Творчество Николая Алексеевича Заболоцкого: противоречивый путь исканий. Монография. 2014.

 

---

Любовь Владимировна Рыжкова родилась в городе Небит-Даге (Туркмения). Окончила Туркменский государственный университет. Кандидат педагогических наук, член Российского профессорского собрания. Поэт, прозаик, ученый-славист, филолог, литературовед, лексикограф. Автор более 100 книг прозы, поэзии, публицистики и др. Публиковалась во многих изданиях России, Германии, США. Лауреат ряда литературных и научных премий. Награждена золотой медалью «За новаторскую работу в области высшего образования». Член Союза писателей России. Живет в Рязани, Москве.