Зори восходные, светы вечерние…

МЫ ПУТНИКИ ИЗ ДЕТСТВА, ИЗ ПРИРОДЫ

Природное и детское в стихотворениях Сергея Донбая

У Сергея Донбая очень странный поэтический голос. Можно найти сюжеты у разных авторов, в самом общем виде похожие на его истории, но всякий раз, когда обнаруживаешь близость деталей, понимаешь, что стихи Донбая — феномен, рожденный временем, социальной средой, человеческой повадкой автора, и только в последнюю очередь — литературой. И вот здесь совершенно точно возникает ошибка: литература участвует в его лирике властно и последовательно, но почти всегда принимает какой-то другой облик: шуточный, пустяковый, очевидно житейский — но только не серьезный, не пророческий, не затаенно-доверительный.

У Донбая нет распространенного сегодня литературного судейства, он не годится на роль строгого наблюдателя, стоящего на краю вселенской чаши и изрекающего оценки. Поэт одновременно вне событий — и внутри происходящего. И это обстоятельство скрывает классическую литературную подкладку его стихотворений и сообщает интонации самобытность. В лирическом повествовании у Донбая постоянно проскальзывает какая-то сбивчивая присказка, что делает авторскую речь теплее, располагает читателя к рассказчику. Это доверительность сказок, а не интимность интеллигентской рефлексии.

Такая речевая походка позволяет ему удивительно легко сочетать приподнятые движения ума с деталями приземленными, бытовыми, порой натуралистически-точными. И попутно дописывать картину, занимающую его сердце, углубляя пространство и расширяя панораму.

Пела свободно и жадно,

Перезабыв обо всем.

Так утоляется жажда

Ртом и лицом под дождем!

Песенка, веточка, птица!

Сжат добела кулачок.

То ли от счастья искрится,

То ли слезинкой — зрачок…

В его стихотворениях постоянно что-то происходит, в особенности — в «молодых» стихах. Пушкинское построение фразы — подлежащее, сказуемое, дополнение, обстоятельство места или времени — помогает нам обнаружить присутствие автора почти везде, но «перемещается» он вполне последовательно, и потому тут не найти тесного нагромождения ситуаций, взгляд переходит от одного к другому с удивительной естественностью.

У Донбая цепкое литературное зрение, он умеет связать мгновенные повороты бытия с предметными деталями и обнять их собственной жизнью, примирить отчужденное и продолжить, казалось бы, оборванное. У него соединены человек и природа, быт и эмоции — как правило, более радостные, чем печальные, и это потому, что в них много детского. Совсем по-детски поэт чувствует боль и заботу птиц и леса, луга и зверья. Он вписан в природный распорядок, хотя и отодвинут от непосредственного контакта с ним на некоторую дистанцию как городской человек. Сказывается его интуитивная тяга к родовому, о чем он почти случайно проговаривается:

Косогор дождя грибного

С шумом в небыль перейдет.

Но молчанья родового

Над кладбищем не прервет.

Здесь наглядна человеческая взаимосвязь, но природное всеединство автор только нащупывает.

Он может простыми средствами выстроить ощущение-переживание. Причем принципиально живое Донбай создает только из простого. Вот почему его стихи так непосредственны и искренни, а во взгляде на окружающий мир видна наивность человека, который тут и сейчас появился внезапно — и почти неожиданно для самого себя. Он умеет изобразить или назвать привычное укрупненно и чуть-чуть остраненно. И читатель почти незаметно для себя становится с автором локоть в локоть — и вот уже смотрит на мир его глазами.

Природное и детское живут в Донбае, не споря и помогая друг другу. И совсем не случайно он уронил строку, которая говорит о нем почти все:

Мы путники из детства, из природы.

Она нас не случайно в свой черед

Сквозь тяжкие сибирские сугробы,

Как первенец-подснежник продохнет.

Донбай — поэт на редкость традиционный; свободный или белый стих у него выглядит недосказанным, поскольку подробности сюжета не связываются музыкой и созерцаются более умом, нежели душой. Между тем речь Пушкина в переводах из Катулла или в «Маленьких трагедиях» более чем убедительна для привычной рифмованной русской лирики. Великий литературный пример подталкивает Донбая к несвойственным для него, но общепринятым в литературе стилистическим шагам. Так проявляется его верность «цеховому братству», а самое убедительное подтверждение этому мы найдем в его стихотворении «О Пушкине», в котором почти с домашней теплотой он обращается к Наталье Николаевне Гончаровой:

Целуй, целуй его, Наташа,

Певца с кудрявой головой!

Он непокорный, молодой,

Он здесь, он рядом, он посажен

До смерти на цепи златой.

Донбай чувствует надмирное значение художественного слова. Когда в его лирической истории поэт в порыве отчаянья сжигает собственную рукопись — освобождаются роковые силы, и вдалеке вспыхивает совсем другой пожар: «И стала ночь помощницей огня, / Она его как дерево растила».

Так литература, словно некий организующий принцип, которому послушны сердце и разум, выстраивает словесную вселенную Сергея Донбая. А затем как бы прячется, переходит в подводное течение — и насыщает живительной влагой ростки жизни, которые под пером поэта обретают удивительный цвет и поразительную форму.

Вячеслав ЛЮТЫЙ

 

СЛОВО

 

В древности, до Рождества Христова,

Там, где время седины седей,

Там пророк не зря роняет Слово

Для других, для будущих людей.

 

И у нас вначале стало Слово.

Только зимы здешние лютей.

В остальном — от Рождества Христова —

Все как у людей, как у людей.

 

Божий сын не обойден рождением,

Матерью земной не обделен.

В каждом доме на тебя с терпением

Смотрят, как родня, Они с икон.

 

И — от Рождества до Рождества —

Долетает Слово сквозь слова.

 

* * *

Осенних дней не прикасалась

Еще разумная печаль…

Но в недрах листьев собиралось

Железо, золото, хрусталь.

 

Но отцветали изумруды,

Поблекла далей бирюза,

И реки, как края посуды,

Переполняли берега.

 

Так наполнялись дни тревоги,

Как кровью Господа Грааль…

И листья через стон исторгли —

Железо, золото, хрусталь.

 

* * *

Дети купаются в отпуск на Крите,

Внука оставив нам на попечение.

Тихо заплакали в мачтовом скрипе

Зори восходные, светы вечерние.

 

В ласковой Греции им, словно в детстве,

Сладко отщипывать хлеб впечатления,

Струны пощипывая советских

Песенок, не уходящих в забвение…

 

Дети отчалили, дети отчалили —

Внука оставили и опечалили.

Времени неодолимо течение.

Дети — восходные, внуки — вечерние.

 

* * *

Забирает город в оборот,

Жмут его колеса и пружины,

Надоело тут тянуть резину…

Всю неделю тянет в огород.

 

Ах, как мало там других забот!

Помогать земле растить посадки,

И следить, как луч играет в прятки…

Ну, когда же выходной придет?

 

Обо мне скучает куст малины.

Город снова в пробке что-то ждет…

Всю неделю тянет в огород —

Тянет, как на родину с чужбины.

 

* * *

Мама стряпает вареники,

Лист присыпала мукой,

Я еще совсем манененький,

Да почти что никакой.

 

А она так ловко лепит их —

Сами пальчики летят.

На листе, как гуси-лебеди,

Тихо крылышки лежат.

 

Призадумалась, болезная,

Кем я буду, Боже мой?

Перед ней — как будто тесто я:

Перепачканный мукой.

 

ТВОЙ ДОМ

 

Когда закат нас тьмой оближет,

Как мать теленка языком,

Во тьме ночной — дороже, ближе —

Звездой тебе засветит дом;

 

Когда лукавое отродье

Тебя ведет не по прямой,

Но словно лошадь без поводьев,

Ты все-таки идешь домой;

 

Когда за дальнею дорожной

Иль за небесною верстой

Ты вспоминаешь осторожно

Дом — не какой-нибудь, а твой, —

 

К тебе он всюду тянет нити.

Не прерываются оне.

Он, словно ангел, твой хранитель —

И света крылья на стене.

 

Когда тебе по воле Божьей

Последний, тихий грянет гром,

Проводит в вечность из прихожей

Твое создание — твой дом.

 

* * *

Когда ты празднуешь победу,

Надеешься на благодать —

Ан понимаешь: радость эту

Не рассказать, не передать,

 

Минуя собственное горе.

Под крестным гнетом, на износ,

В деяниях и в разговоре

Побед не праздновал Христос.

 

ОДИНОЧЕСТВО

 

Ты в одиночество уходишь

Как в запой,

И пьешь отчаяние

Горькими глотками,

Чтоб примириться как-нибудь с собой,

Уединяясь

За лесами, за горами.

 

Ты в одиночество впадаешь

Как медведь —

Для зимней спячки,

Словно долгой, долгой думы

За кадром летний кадр переглядеть:

Объесть малинник,

Посчитать все дни и луны.

 

Ты в одиночество

Как в омут с головой

Бросаешься,

Где щуки, черти, тишина.

Как тяжкий груз, тебя немой конвой

Дотянет плавно

До естественного дна…

 

Мир в одиночестве

Мне представал все шире.

И, лиру выбирая по судьбе,

Я сам себе

Рассказывал о мире

И миру признавался

О себе.

 

* * *

Какая тяжелая старость

У русских людей.

Вокруг ничего не осталось

От прежних идей.

 

Но гордость в их лицах откуда?

В недобрых краях

Бредут, опершись друг на друга,

Как на костылях.

 

Гремят чужеродные песни,

Ликует срамье.

Куда не взглянуть им — хоть тресни!

Кругом не свое.

 

Пируют чужие им дети

Футбольных полей.

Осталась на всем белом свете

Лишь смерть им своей.

 

Вокруг ничего не осталось

От прожитых дней.

Какая тяжелая старость

У русских людей.

 

* * *

Клясться в жизни не спеши —

Не божись, по крайней мере.

Чувств живые чертежи

Прочитает, кто умеет.

 

Искры Божьей свет горит,

Хоть от тела отделилась.

Расстояние томит

И растаивает близость.

 

Ожидание всегда

Рассветает, вечереет.

А жива ли та звезда?

Рассчитает, кто умеет.

 

* * *

Посмотришь издали — как мало

Нам надо из того, что есть.

Приблизился — и сразу стало

Родных подробностей не счесть.

 

Дорога через парк прямая,

Красиво выполненный вид.

Но спит душа чужого края.

Лишь удивит, лишь удивит…

 

Другое — нива золотая,

Проселок ласковый, как пух.

Не спит душа родного края —

От нежности захватит дух!

 

* * *

Мир оцифрованного быта:

Любовь ушла, душа забыта.

Сопротивления не стало —

Оно побито картой нала.

 

Ум сердца перестал стесняться,

Чтоб над Россией посмеяться:

Как с русской головы повязка,

На ногу США сползала Аляска?

 

Чтоб только выжить, только выжить

Под «бандою рвачей и выжег» —

Не для «своих трудов и нег»

У нас на пенсию побег.

 

Расстраивают версты близость,

Лишь бес в онлайне строит бизнес.

Незримо нами правит враг,

Который тот еще ГУЛАГ.

 

Призыв наивен, простодушен:

Как Карфаген в свои века,

Так гугл «должен быть разрушен»

Наверняка!

 

ПРЕДЧУВСТВИЯ

 

Нет у меня ничего,

Только наш русский язык.

Голос его вечевой

Нас собирает за миг.

 

Нет у меня ничего.

Только опять и опять

Русской тоски волчий вой —

Нечего больше терять…

 

Нет у меня ничего —

Только наш русский орел.

Клекот двуглавый его

Вновь нас куда-то завел.

 

Нет у меня ничего.

Только хоть как мы живи,

Нам освещает чело

Русская свечка в крови.

 

Нет у меня ничего.

Только наш русский исток

Передает ручейком

Вечный земли шепоток.

 

Нет у меня ничего —

Только наш русский язык

Вещим своим рычагом

Все поменяет за миг.

 

---

Сергей Лаврентьевич Донбай родился в 1942 году в Кемерове. Окончил Новосибирский государственный инженерно-строительный институт. Работал архитектором, главным редактором журнала «Огни Кузбасса». Публиковался в журналах «Молодая гвардия», «Наш современник», «Москва», «Подъём», «Сибирские огни» и других. Автор 14 книг стихотворений. Лауреат премий им. В. Федорова, им. Александра Невского. Член Союза писателей России. Живет в Кемерове.