Время сеять

* * *

 Тургеневский кружился листопад,

глубокий пруд без меры осыпая.

Сюда пришла я просто наугад,

доверчиво,

за солнцем,

как слепая.

И был каким-то вяжущим покой,

и мысли без конца и без начала.

Над этой неподвижною водой

я очень долго, помнится, стояла,

в руках кленовый листик теребя,

как барышня из N-ского уезда…

…Вдруг заглянула,

может быть, в себя,

а может быть, в чернеющую бездну —

и отшатнулась.

Только горький крик

застрял в груди,

и небо потемнело.

О том, что мне открылось в этот миг,

я никому поведать не посмела.

…Блестит на окнах тонкая слюда —

мороза филигранная работа.

Но вновь и вновь мне хочется туда,

где черный пруд и листьев позолота.

 

ГОРОДА

 

Ножик вонзается в землю. Идет война.

Город в осаде от клена до самой клумбы.

Старший кривляется:

— Вот тебе, мелкий! На!

Мальчик не плачет. Мальчик кусает губы.

 

Ножик вонзается в землю. Идет война.

Город в осаде. Но высшая сила — с нами!

Красное зарево в черном зрачке коня.

Мальчик не плачет. Мальчик глядит на пламя.

 

Ножик вонзается в землю. Идет война.

— Крупный осколок. Не сдюжить до медсанбата.

— Ты обязательно… Польша уже видна…

Мальчик не плачет. Мальчик хоронит брата.

 

Ножик вгрызается в магму чужой земли.

Здесь равнодушны и камни, и взор Аллаха.

Бремя познания — в желтых глазах змеи.

Мальчик не плачет. Мальчик не может плакать.

 

Солнце повисло на клене — пора домой.

— Горло простудишь! Где тебя носят черти?

Каша холодная… Руки иди помой!

Ложкой на блюде мальчик границы чертит.

Ножик вонзается в землю…

 

* * *

 Заболеет душа и внезапно сорвется к истокам

за такою строкой,

чтобы истина в ней ужилась.

Ты отыщешь ее на скрипящем крылечке высоком,

с постоялой лачугой почувствовав странную связь.

Засыпает листва эту землю и эту обитель.

Вечереет уже, и давно отправляться пора,

но склонит виновато седую макушку смотритель:

«Так ведь нет лошадей…»

И приходится ждать до утра.

А когда поутру упакуешь бельишка и снеди,

и, как бедная Дуня, помедлишь у старых ворот,

и потом напрямки по разбитой дороге поедешь,

там, в осеннем тумане, шальная Тамань промелькнет.

Поистлеют слова, как привычные телу обноски,

и не встретится тот, кому жить на Руси хорошо.

Ты напьешься беды и пойдешь босиком по-толстовски…

Он ведь тоже искал,

да, признаться, навряд ли нашел.

 

* * *

 Посмотри, как дрожит этот лист на березовой ветке.

Полпути до зимы нам отмерят вот-вот Покрова.

Прорастает тоска, словно детство из песен советских,

и сбиваются в стаи бескрылые прежде слова.

 

Улетают к теплу облака, журавли, паутина —

неизбежный исход накануне больших холодов.

Пусть для всех моисеев найдется своя палестина.

Нам достанет юдоли и вне гефсиманских садов.

 

Журавлиное эхо в озябшие заводи канет…

Проплывут над рекой непрожитых столетий клубы,

там, где Пушкинский мост обреченно бряцает замками

и рискует прогнуться под тяжестью чьей-то судьбы.

 

Посмотри — этот город из ветра и времени соткан.

Нам подсыпала осень в карманы звенящих деньжат.

Обнаженная ветка скребется в закрытые окна.

Я держу тебя за руку крепче, чем можно держать.

 

* * *

 Младенец спал.

Уже зажглась звезда.

И шли волхвы. И мать сидела рядом.

Так далеко, казалось, до креста.

Так близко небо, пастухи и стадо.

Младенец спал.

Ему несли дары.

И тем, кто нес, хотелось верить в чудо.

И полыхали поздние костры,

горячие, как поцелуй Иуды…

 

…Застыло серебро на тополях —

гроши звенели у беды в кармане…

Младенец беззаботно спал в яслях,

себя доверив Господу и маме.

Давно пастух пригнал своих овец.

Звезда погасла там, за новостройкой.

А люди доедали холодец

и выносили елки на помойку.

Младенец спал.

 

* * *

 А липы гнали свет со старого двора.

Струилась тишина, как молоко в подойник.

Они уже срослись — трухлявая кора

и корка на сухих натруженных ладонях.

 

Не отогреть платком серебряный куржак.

Распахнуты в туман морщинистые веки.

За этой пеленой — расстеленный пиджак,

и нежность, и тела, как сцепленные ветви.

 

— Ни солнца, ни тепла, — соседи говорят. —

Срубить бы их пора. Поможем, если надо.

Ну как им объяснить, что летняя заря

давно погасла там, где ржавая ограда,

 

где столько долгих лет колышется трава

под красною звездой на дальнем перекрестке?

Исчерпаны до дна и слезы, и слова.

И губы запеклись шершавою коростой.

 

Отшелестит закат прогретой резедой,

уснувшие сады смородиной задышат…

И снова будет ночь. Как та, перед бедой.

И липы зацветут над обветшавшей крышей.

 

БАБА НИНА

 

По снегу в летних кедах в магазин —

куда такого выведет кривая?..

— Опять без шапки?

— Здрасьте, баба Нин!

(Она хоть ночью дома-то бывает?)

Бывает ночь. Бывает почтальон.

Смолит и смотрит тяжко, исподлобья.

И крик в сухой гортани воспален.

И тают сны, разодранные в хлопья.

И вот опять, от боли заслонясь,

зажав часы в обветренной ладошке,

она бежит, проваливаясь в наст,

в худых, как мир, соседкиных калошах.

А баба Нина крестится вдогон:

— За десять дней — вторая похоронка…

Смолит и смотрит тяжко почтальон.

…Ступени в память высечены стромко.

Прожгли ладонь дурацкие часы

с каким-то там «лучом» на циферблате.

— Деньжат на новогодние подсыпь!

— Гони за елкой! — вызверился батя.

Мерцает шарик в вязкой темноте.

Мерцает кромка сбитого асбеста.

Часы не те. И времена не те.

А баба Нина вечна у подъезда.

 

* * *

 Какие были в городе дожди?

Куда калоши шлепали по бровке,

когда художник детство уводил

из домика на вымокшей Покровке?

За чьим окном куражилась пурга?

На чьих мундирах звякали медали,

пока в ночи колючие снега

церковище пустое заметали?

Цвела ли в этом городе сирень,

когда, старуху саданув прикладом,

два нелюдя в фуражках набекрень

кормили «фройляйн» горьким шоколадом?

Какие зрели яблоки в саду?

Какой мотив высвистывала птаха,

когда мальчишке желтую звезду

приметывала мама на рубаху?

Какая с кленов падала листва?

Где укрывала стынущие мощи?

Чьи дети от мацевы до креста

укатывали праздничную площадь?

…Какие будут в городе дожди?

 

* * *

 Пересохшие губы раскрыли колодцы.

Не сыскать уголька в прошлогодней золе.

Но весна по привычке сюда доберется,

улучив свое время на этой земле.

Будет солнце упрямо на запад катиться.

Будет слышаться ставни отчаянный всхлип.

И, как прежде, опустится глупая птица,

заприметив дрожащие остовы лип.

Закричит, закурлычет, зайдется по-вдовьи,

заслоняясь от горя усталым крылом.

Это — время стенать над погибшим гнездовьем.

Время строить, наверное, будет потом.

Долгий клекот в закаты бездонные канет.

Во дворах по-собачьи завоют ветра…

На церквище темнеет нетесаный камень —

сколько их по Отчизне еще собирать…

А земля налилась бабьей нежностью вешней,

в первоцвет, как невесту, себя обрядив.

В небе новенький серп на гвоздочек подвешен.

Время сеять.

А жатва еще впереди.

 

---

Елена Владимировна Крикливец родилась в Витебске. Поэт, литературовед. Доктор филологических наук, профессор кафедры белорусской и русской филологии Витебского государственного университета им. П.М. Машерова. Стихи печатались в литературно-художественных изданиях Беларуси, России, Болгарии, Германии, Австрии, Бельгии, Франции, Израиля, США, Австралии, Канады и других стран. Автор двух сборников стихотворений. Член Союза писателей Беларуси и Союза писателей России. Живет и работает в Витебске.