Говорят, что девяносто процентов информации человек обретает в детстве. Видимо, с этим соглашались многие известные писатели, потому как не раз наталкивалась я у них на мысль: мол, о чем еще писать, если не о детстве, о самой яркой, во все сующей свой нос поре? Для стихов ли, для прозы своей, словно вкуснющую воду из нашенского Иванова родника, множество раз то пригоршнями, то наполненными всклень ведерками черпала и я из того далекого времени воспоминания, которыми на протяжении всей жизни подпитывалась моя душа, — да и что таить? — от которых и по сю пору светло и благостно на сердце.

Детство мое, оберегаемое всеми сородичами, а особенно приставленным ко мне доглядывать младшим маминым братом, который и сам-то был всего на несколько лет постарше, так вот, мое детство, как, впрочем, и у остальной нашенской ребятни, пропрыгало на скакалке, по классикам, проиграло в куклы, в «лапту», «выбивало» и всякое-разное, чему и счету нет, на задах невеликой нашей деревушки.

В середине непроходимых мальвовых зарослей — у нас их просвирником кличут — исцыпленными ребячьими ступнями из года в год вытаптывалась достаточно просторная уютная лужайка. От надоедных бабуль, от их извечного не ко времени окрика «домой!» детвору с самого лета до поздней осени ютила и защищала высоченная, усеянная крупными разномастными цветами стена. Здесь, в этой перепачканной солнечными бликами таинственности, если хорошенько прислушаться, сквозь ребячий гомон можно было расчуять монотонный, натруженный гул шмелей, бесцеремонно перебиваемый беззаботным цвеньканьем циркунов.

А вечерами в ясные погоды в сумасшедшей цветастой этой бутетени забавы ради можно было насобирать полнехонько ландриновую жестянку жуков-светлячков, зарывавшихся на ночь, словно в пушистые одеяла, в осыпанные пыльцой сердцевинки атласных цветков.

Туда дальше, если потайной стежкой, — Боже упаси, проболтаться о ней кому из взрослых! — если этой тропинкой прорежешь насквозь просвирник и заветную поляну, с противоположной стороны ее очутишься в молодом сосеннике. Со временем, обсеяв шишками обочины проселка, притулившегося к правому боку мальвовых зарослей, борок этот, скрывая сенные сараи и стожки соломы, вышел к самым дворам.

Обычно, обтрескавшись пуговок просвирника и пресытившись играми, ребятня гурьбой выплескивалась за границы своего укрытия, в этот молоденький, ближе к деревне поросший пустырником и черной бузиной хвойник. В гуще его кустов и трав тоже было много всяких-разных, только детворе известных, ходов-выходов, ведших к осыпанным солнцем, чистым и укрытым мягкой муравой «пятачкам».

По весне, когда чистили, подготавливая под новое сено сараи и амбары, сюда, на зады, вывозили, если не успевали скормить скоту, сенную труху и мякину.

Летом, обрастая нежной щетинкой трав, полянки эти превращались в мягчайшие перины. К ним, в ласковую тень и прохладу, прячась от шныркого солнца, убегали девчонки плести венки и сплетничать о мальчишках. А те, в свою очередь, ободрав еще зелепупками на чьих-нибудь, порой и на собственных огородах огуречные грядки, надергав там же по случайной случайности подвернувшиеся еще совсем «молочные» морковные хвостики и прекислющего крыжовника, гуртовались здесь для того, чтобы обкумекать новый налет на очередной, еще не обобранный сад или за тем, чтобы сговориться с вечера смотаться на великах по утренней зорьке на дальний пруд за окушами, а то и накрутить на колхозном поле подсолнечных ковриг или надрать полные пазухи сладких гороховых лопаток.

Короче, улизнет ли кто по какой надобности, а может, от какой обиды из дому, надо ли обсудить какие девчачьи-мальчишьи дела — пустырек этот, запрятанный в дикостое — самое подходящее место. Здесь до поздней осени, пока дрозды рачительно, ягодка по ягодке, не оберут осахарившуюся бузину, пока не отряхнет она с себя последнюю, лихо тронутую морозными утренниками, скрученную в три погибели листву, здесь, помнится, всегда было все еще уютно и тепло.

 

Диво дивное! То ли плывут над деревушкой охапками, разбукетистыми букетами распустившиеся во весь небесный плат облака, то ли покачиваются в знойном мареве в два девчачьих роста, а может, и вовсе — цепляющиеся макушками за поднебесье, сметающие с тех облаков их перламутровую пыльцу мальвы. А порой покажется: мол, какие ж это цветы? Вон, смотри, вскрылила и хороводится над моей головой, над полянкой одна, вон другая, а воо-о-он целый рой каких-то чудно расцвеченных мотыльков и бабочек. Или все же цветов?..

 

Налакомилась всласть бузинной ягодки и сморилась под тенистой сенью. То ли наслушалась полдневных, с пеленок знакомых, звенящих, жужжащих, пищащих всяческой блошиной насекомью песен, то ли убаюкали меня колыбельные мымыкающих невдалеке, на плесе, стоящих по колено в глинистой бутетени и отбивающихся хлесткими хвостами от докучных слепней коров? А быть может, усыпило меня монотонное кококанье нашей Рябки, заблудшей в непролазные заросли подкормиться халявной бузиной, рухающей из-за жары мелкими чернильными градинами в дурнопьян цветущего пустырника?..

Да нее-е-ет же, нее-е-ет! Разве может вымахать за полдня обыкновенная рыжая в черную крапку курица в такого громадного Птеродактиля? Поутру, когда отодвигала, чтобы улизнуть от бабушки, за сарайкой в гороже колья, ничем не примечательная Рябка как раз копошилась на луковых грядках. А сейчас разве ж это наша неутомимая несушка подпрыгивает, обходя кусты, обклевывая обвислые от тяжести гроздья?.. Это ж монстр какой-то!

Издал оглушительный кокот прямо над моим ухом и, ударив из всей мочи слежалыми за спиной крылами, словно захотелось их поразмять, взлететь над поглотившими нас зарослями, над нашей Мишкиной горой, на вершине которой прилепилась отцовская изба, а на подворье Рябкин курятиник, и рвануть за три девять земель вслед за мальвовыми облаками и совсем обленившимся, едва шевелящим своим хвостом июньским ветром.

Огненно-рябой Птеродактиль склонил еще ниже голову. Чтобы поближе меня, лежащую в травяной перине, разглядеть своими блестящими, с добрый пятак глазищами, при этом роскошный бордовый куст его гребня свалился на бок, застилая собой солнечный луч, пробивающийся сквозь нависшие ветви. Гребень вспыхнул по краям сусалью и обернулся золотой короной. «А ты как думала? — то ли кококнул, то ли хмыкнул Птеродактиль. — И мы не лыком шиты!» Почудилось даже, что невиданный мной раньше в нашей деревушке птиц склонился настолько близко, что длинные бурды его щекотнули мое лицо, и я успела рассмотреть, как он подмигнул своими немигучими, лупастыми глазами.

Воображенческий ли склад ума, безудержная склонность к фантазиям, постоянная ли жажда познания всего нового, свойственная, как узнала я позже, людям, рожденным под созвездием Водолея, зачитанные ли до дыр приключенческие книжки всех времен и народов из тщательно собираемой родительской библиотеки, превращали эти захолустные, мальвовые и пустырниковые заросли в джунгли.

А как их обожали мои закадычные друзья! Именно такие-то разлюбимые укромные уголки остаются в памяти на веки вечные, со всей их насекомью, всеми шмелями и жужелицами, пожарниками и жуками-оленями, с заблудшим из бора ежиным семейством, с выслеживающей в бузиннике рябого Птеродактиля куцехвостой лисой Люськой, с приводившей временами свой выводок с ржаного поля постоловаться в жирной, богатой семечками мякине нашей полянки шныркой, но невероятно заботливой куропаткой-мамашей Фроськой, наконец, с закопанными или упрятанными под ветки и сучья секретиками — коробками или жестянками, наполненными всякой всячиной: разноцветными стеклышками, ракушками, дырчатым камушком, прозванным Куриным богом, проживавшим, скорее всего, в старом сарае вместе с Рябкой, сплетенными из былинок и проволочек браслетиками и колечками, да мало ли еще какой дорогой детскому сердечку невидалью.

 

ОКОЛИЦА

 

Даль великая, даль бескрайняя

за околицей и в судьбе…

Р. Рождественский

Детство живет в родительском дому, лишь за редким случаем недалеко и ненадолго отлучается от знакомого до каждой выщерблинки порога. Просыпается оно иногда на печерских горах (если был черед дедке сказки полночи сказывать), а иногда на бабулиной перинной постели за штапельной занавеской (если дедка сморился, и вчера ему было не до побасок, «язык вовсе не слухал, балакать отказывал»).

Защекочет, значит, в носу от допявшегося из кухни духа, разольется ласка от бабулиного на ушко: «Просыпайся, касатка, чай, проголодалась во сне-то? Вон и ласточата над оконцем в гнездышке пищат, дожидают, когда им мамка с папкой комарика споймают. А я тебе цельную стопку дырчатых, как ты любишь, блинчиков испекла, маслицем коровьим смазала, сахарком присыпала, на загнетке берегу, чтоб не остыли. Подымайся, Солныш мой яснай, наши-то все по работам разбрелись, а мы с тобой станем обе-две утречать да лизоблюдничать — блинками с земляничным вареньем лакомиться. Ай, не помнишь, какие развкуснющие-е наша печка-умница стряпает?! Ум бы не отъесть! Вот примемся их уплетать да разговоры разговаривать. Об чем? Да хочь бы про то, как в прошлом годе вместе по пригоркам Савина леска ползали, ее, радостку дитячью, сбирали, две кошелки махом наземляничили!»

 

А еще деревенское детство неразделимо, конечно, с подворьем, с его обитателями: в первую очередь, с Полкашкой, за которым с середины лета, как начинает поспевать на кустах и деревах всякая всячина, глаз да глаз. Это ж кому рассказать, так и не поверят! У всех щенки, как щенки — любят косточкой, свиным хрящиком, когда бабуля холодец разбирает, полакомиться. А этому витамины, видите ли, подавай! Знать, дедулиных речей понаслушался, когда тот нам, внучатам, об их «великой нужности» толковал, вот и наловчился, хитрован, тишком с кустов смородину сдергивать, переспелую малинку в траве выискивать. А то, — надо же! — усядется под дульку и ждет, когда грушка с верхотуры шлепнет. Тут он ее, лакомую, гам! Подвигает лохматыми челюстями, палочку выплюнет и опять — глаза в верха, следующую грушицу прожора дожидает. Говорю же: глаз с него спускать, ну, ни граммулечки нельзя!

Есть еще на подворье, — как без него? — и шишконосый гусак Кешка, презлющи-ий! Все норовит за босые пятки ущипнуть. Прямо спасу от него нету! Вынуждена Полкану время от времени то бабулин блинок в кармане припрятать, то с ним спелой пепинкой поделиться. А куда деваться? Больше и некому проводить меня до калитки мимо оглашенного Кешки.

Вообще-то много еще с кем приходится ладить, спустившись поутру с крыльца, всех и не перечислить: и с крутолобым, глупым, но дерзким и норовистым бараном Борькой, и с ласковыми, пугливыми подружками его, овечками, и с кормилицей Лыской, и с рябенький бодастым сынком ее Бурчиком. А хлопотливая и заботливая клуша Лукерья, а индюк, которого дедка «за его чванство» Боярином прозвал? Как о них позабыть?

Разве может быть скучным детство с такими друзьями-соседями? Особенно с армадой пчел, взявших во полон весь яблоневый сад? Они по двору вжикают, и ты по двору тоже вжикаешь, от них. Только ночью, когда кусаки утихомирятся, словно вор какой, проберешься в собственный сад насбивать белого налива, а днем, хоти не хоти — терпи! Народец-то этот дружбы не признает, норовит держаться особняком, своей компанией.

Так жила-возрастала не только я, но и большинство моих деревенских сотоварищей. По мере, как сказала бы бабуля, восхождения в разум, усложнялись обязанности в дому и в хозяйстве. А как же без них? Без них ведь на земле и мыслить не помысли, здесь каждому, хоть малому, хоть старому, сыщется дело и не одно. Поначалу, вроде как и играючи, но, оглянуться не успеешь, а, оказывается, уж и наловчишься наводить порядок в дому и на огороде, сеять и полоть, стирать и стряпать, рыбачить и охотиться, косить, колоть, пилить.

Деревенское детство, на мой взгляд, — настоящая школа. После ее окончания ребенка не боязно и в большую жизнь отпускать. А путь в эту самую большую жизнь начинается совсем рядом, только выйди за калитку, а потом — проселком да за околицу…

 

Эх, околица, околица! Сколько раз ты являлась мне во снах! То летняя, по колено в разнотравье, то застуженная, зимняя, по пояс заваленная снегами, то размытая вешними проливнями и паводками, то осенская, переметенная ветродуями и палой листвой. С поднебесными, огороженными березовым тыном серебристыми тополями, с извечными картузами лопухов, с покосившимся, потерявшим счет своим годам, обросшим повиликой голбцом.

Околица — место расставаний и прощаний со всем родным и привычным, первый шаг навстречу мечте, шаг ради чего-то очень желанного, большого. Околица — начало новых дорог. Разве забудется из юности тот миг, когда ты, распрощавшись со всем дорогим и близким с ползункового возраста, вышел за околицу?.. Помните? Едва мало-мальски отдалился, нестерпимо захотелось обернуться! Вот уже позади остались тополя… вот уже почти и прясел не видать… и только виднеется на ветру закутанная в шаль, из миллиона узнанная бы тобой … Мама, видимо, обнадежившись на Боженькину помощь, так и осталась стоять на околице, у высоченного, хоть и пыталось время, но все еще несокрушимого придорожного креста-голбца.

 

…А ты идешь, пытаясь уже не оборачиваться, лишь изредка смахивая слезу… Идешь, устремляя свой взгляд к горизонту, и знаешь, что вослед тебя дробно осеняет крестом и что-то шепчет, шепчет, благословляя своей молитвой в дальний путь, мать, да, широко расставив, словно руки, срединную перекладину, размашисто крестит, ограждая от бед, старинный голбец.

 

Сколько путей-дорог надо одолеть человеку, сколько свершить малых и больших дел, какой славой увенчаться, чтобы не стыдно было возвратиться на эту околицу, ступить на вскормившее, поднявшее тебя на ноги подворье, с большой надеждой, с большой верой однажды проводившее тебя в долгий, порой окажется, длившийся почти что целую вечность, путь?

Куда только ни заведет человека судьба, каких только не преодолеет он параллелей, меридианов, прежде чем утолится жаждой нового, прежде чем прекратит искать по свету синюю птицу и, наконец-то, вспомнит почти позабытый, тот самый, с выщерблинкой по правому краю, отцовский порог, каждый год необорную грушу, что прилепилась к правому боку сенного амбара, закадычного друга своего Полкана… И прокрадется в душу самая что ни на есть растоскливая тоска, и станет нестерпимо, денно и нощно манить туда, где осталась околица, а за нею — детство.

Наступит время, когда любая, случайно встреченная деревня, станет казаться тебе знакомой… Знакомой, но не родной!

И, Боже ж ты мой! Как же захочется человеку, и чего только не имевшему, не повидавшему на свете, обменять все свои достижения, успехи и богатства на то, чтобы хоть разок еще сквозь сон услышать: «Просыпайся, Солныш мой яснай! Пора утречать…»

 

И рванется душа, и бросит человек все, и возвратится, вкусив сладостей жизни, обретя и достаток, и даже прихватит с собой пойманную однажды синюю птицу. Может быть, чтобы выпустить ее на берегу своего детства, с того откоса, где в глиняных норках в памяти его еще проживают стрижи?

Возвратится и станет искать хоть что-нибудь, что сможет окропить душу воспоминаниями о той, которую узнал бы из миллиона. Но только уже никогошеньки и ничегошеньки не застанет: всех смыло временем, точно так, как смывает вешним половодьем с апрельских полей снежицу — безвозвратно и нещадно — не доаукаться, не докричаться, не вымолить, не выплакать.

Лишь только над околицей, по колено в лютиках и луговой овсянице, несгибаем ни дождем, ни ветром, все еще стоит-крепится дедовский крест.

 

ЗДЕСЬ МОЯ ОТЧИНА, НЕТУ ДРУГОЙ У МЕНЯ

 

В Игино, старинной орловской деревеньке, переплывающий в ночь поздний июньский вечер. «Пропеченный», ласковый, насквозь пропахший духом ударившихся в цветение трав. Темь, как ни старается осурмянить притихшие улочки, не может пересилить Господней задумки — ночи в эту пору у нас светло-фиалковые, а к исходу месяца и вовсе, коли не спится, можно даже газету, — в старых отцовских шкафах их тьма тьмущая, — на свежем духу полистать. Разморенный с полудня ветер, не успев охладиться, все еще кунежится, шуркает на грядках зацветающего, осыпанного самосейным укропом картошника, лениво поколыхивает на огородной меже кремовые султанчики подорожников.

Луга, осеяв заброшенные огороды золотарником и полынью, вплотную придвинулись к моей деревушке. Виднеющиеся через поросший таволгой карасевник развалины коровников поглотили высоченный борщевик и извечное, вездесущее бедствие местных пустырей — лихо колющийся татарник. По колено, а порой и вровень с крышами погруженная в ползущую и вдоль, и поперек, и ввысь, и по земле хламидь и всяческий дурнопьян ухнула, почитай, и вся, когда-то очень опрятная и богатая палисадниковой цветочной разносортицей деревушка. И только несколько огоньков, словно маяки, подают знаки редким проносящимся по большаку машинам: мол, в правильном направлении движетесь, если вы в Гнездилово, верст пять, и в него упретесь, в такое же полузабытое сельцо…

И в этой пронизанной комариным, даже не звоном, а скорее тончайшими, едва уловимыми человеческим ухом вибрациями, в этой фиолетовости, на деревенских задах, над поросшей сорным кленом изгородью отчетливо виднеется вытянутая проржавленно-рыжая, прям-таки жирафья, шея водонапорной башни. Вглядывайся не вглядывайся, с нашего крыльца не рассмотреть, но я точно, еще с ранней весны разведала и теперь знаю наверняка: на ее вершине, в набекрень нахлобученном, слаженном из прутьев, веточек и всякого-разного подлапного и подклювного материла, в этом неохватном гнездовье сейчас смотрят свои птичьи сны, скорее всего, о лягушках и жуках-комариках две взрослые и три младенческие светлые-пресветлые аистиные души.

Если бы не пережукивающиеся в дедовских липах хрущи, да через поле, через лозняки ручья Желтого, в соседнем Кировом Городище, на веранде крайнего дома не вспыхнул свет, не послышался бы рокот заводимого на подворье трактора, показалось бы, что сегодня тишь всех вместе взятых Галактик в сакральную пору вторых петухов слетелась в нашу забытую и людьми, и Богом деревушку.

 

Утро поднималось в теплыни, в малахитовой бутетени задичалого сада, в травостойном луговом безмолвии. Разогнавшись вдоль проселка с горушки, со стороны околицы невесть откуда забежал швыдкий ливень, и опомнится не успела, что это было — ухнул и пропал. И сразу легче, и вольнее задышалось, с почти заросших гряд запахло — ни с чем и никогда до последнего своего часа не спутать мне этот запах! — маминой резедой, из поречья принесло терпкость дикой герани и какие-то новые, неведомые мне ранее ароматы.

Травы в нашей округе об эту пору всегда богатые. Припомнилось вот с чего-то вдруг, что, несмотря на их бескрайние угодья, в детстве моем мужики сетовали: мол, самые лучшие, укосные места колхоз скирдовал в свои закрома, отводя жителям деревень паи, как правило, на неугодьях. А оставь мужик в хозяйстве еще и теленочка? Сенца-то где взять? Приходилось «сбивать» тишком, иногда и ночами. А местность наша холмистая. Мало по оврагам травы насшибать, ее еще из них надо вязанками вытащить, переправить на подворье. Да чтобы ушлые соседи не доглядели, пока трава высохнет. Да чтобы дожди, как сено поспеет, не сгноили, успеть перекидать его, раздушистое, («не сено, а чай», бывало, скажет отец) в сарайки да на чердаки.

Видимо, настали бесхозные времена — травищи, хоть закосись! А никому не надобна. Вот возрадовалась бы этакому богатству крестьянская душа: коров держи, хоть в каждом хозяйстве по ферме. И молока — рекой, и творога горы поднебесные, и сметаны, и сыра…

Только ни мужиков с литовками, ни баб с граблями-вилами на проселках не встретишь. Кто от беспризорности, от государственной бесхозяйственности и головотяпства, от бессилия перед ними успел податься, как сказали бы у нас, в примаки на городские хлеба. (Настоящий крестьянин ведь всегда себя будет без земли, на асфальте, ощущать примаком.) Кто — а таких большинство, кому бы сейчас было в радость пройти ручку другую вдоль поймы или луговины, — в Божьем царстве. Скучая по щедрой травами июньской поре, не привыкшие к безделью, видимо, выкашивают райские долины и кущи. Еще оставшимся на своих корнях старикам не до покосов — силенок уже не достает содержать и обихаживать скотину.

 

А день разгорался. Солнце, мордастое и жаркое, словно с Малявинской картины девка, уже с утра до нестерпимости раскалив небеса, смакуя живительную влагу, выцеживало своими лучами оставленные ливнем лужицы. Припомнилось: так, бывало, в детстве и мы, деревенская ребятня, через полые одуванчиковые трубочки-стебельки утоляли жажду из нашего студеного Иванова родника.

И оглянуться не успела, а уж потянуло с обсушенного проселка горячей пылью — кто-то, видимо, из города, на побывку, за грибами-ягодами прокатил вглубь улицы мимо первого с краю нашего двора до заколоченной родительской избы. Дохнуло редкостным и всегда казавшимся в этом медвежьем краю чужим бензиновым запахом.

Спустя четверть часа послышался скрежет досок, отдираемых с заколоченных окон, визгляво затявкала моська, чутко учуяв заезжую невидаль, ее приветствуя, забрехали на другом конце деревне наши бывалые кобели.

Выйдя за калитку собрать в ближайшем березовом овраге вымахавшего с ладонь, широченного с приятной кислецой щавеля, — жить в деревне, да не стряпать зеленые щи — это как-то даже не по-нашенски, — смотрю, значит: в проселочной пыли следы — два взрослых и один дитячий, едва примятый сандаликами. Улыбнулась: не успели приехать, не стерпели — скорей на пруд за карасьвой, или за куманикой в Хильмечки спровадились. Так она еще не поспела. Ну, ничего, нагуляются, налюбуются!.. И округа человечьих голосов, радуясь наслушается, душу отведет.

Дрожит над проселком марево. На обочине трещат, выпрыгивают из-под ног кузнечики, клубится над цветущей луговой овсяницей легкое облачко, чуть колышутся на июньском ветерке полевые цветы — какие-то душистые, не разобрать, — то ли чабрец, то ли душица. Спросить бы, да не у кого — на десятки верст полдневное солнце, трава да ничего и никого не сумевшая забыть дедовская глушь.

 

ДОННИК ЗАЦВЕЛ

 

Какой праздник! Донник зацвел! Обычно-то он входит в свою козырную пору где-нибудь в конце июня — начале июля. А в нынешнем году, видимо, из-за прям-таки опаленных солнцем, — ну, тебе ни одной-разъединой капелькой не всплакнули небеса, — первых летних недель, взял, златогривый, подсуетился, не стерпел, и уже к Федосье мученице полыхнул во всю Ивановскую!

А наткнулась я на эту нечаянную радость совершенно случайно — дай, думаю, не поленюсь, смотаюсь в Ярочкин лесок разведать, не проявились ли колосовики, вот-вот бы им в том светлом, осиянном солнцем, окрыляемом сикось-накось, вдоль и поперек грибными дождями и теплющими ветрами березнячке повыскакивать. Перемахнула, значит, игинское поле. Нынче бы, подумалось, пчелам отцовским какое раздолье было — гречиху рядом с нашей усадьбой посеяли, но нет уже отца, и труженицы его Бог весть по каким луговинам разлетелись.

Только-только я к опушке — забыла сказать, леса у нас овражистые-е! — вошла, значит, с краешку, смотрю с верха в низинку, а она — Матерь Божья! — высоченными, в мой рост, золотыми волнами течет. И дух стоит такой, что, и правда, ни в сказке сказать, ни пером описать. Донник заполонил все днище Ярочкина оврага, прищуришься, почудится: и не луговина это вовсе посередь леса, а река кипучего золота кипит-плывет, под ветерком едва поколыхивается, туда, дальше, дальше полегоньку под уклон устремляется. Там, на выходе из леска, как раз наш карасевник прикорнул. Сердце осветлилось догадкой: наверно, теперь все берега его тоже донником захлестнуло. Да и пройдись в какой другой нашенский угол, а пробегись проселком. И обочины, и долина по-над Кромой, и туда в ширь, в даль, до самого Дмитровска, до самого Шаблыкино — донниковое море разливанное!

А еще ведь неделю назад, возвращаясь из покосов с охапкой ромашек да дробненьких колокольцев — очень уж люблю такие, неброские, чтобы на письменном столе, перед глазами моими, стояли, — так вот, неделю назад об этом дивном золотом море и думать еще не думалось. Забрела тогда в донники и тоже ахнула! Только совершенно по другой, даже не отгадаете, по какой причине. А глазам моим тогда предстала какая-то то ли инопланетная картина, то ли энтомологическая зарисовка, то ли мне, опоенной духом цветущих лугов, эта причудливость просто нафантазировалась.

Только, как сейчас вижу: заросли донника оказались настолько высоки и густы, что приходилось сквозь них продираться, и что тогда поразило мое воображение, — повсюду, на каждой веточке этой удивительной травы, я бы даже сказала кустарника, ползали, висели, сидели, лежали, изворачивались под теплым дуновением ветерка, разве что не пищали то бледные, бело-зеленые, то изжелта-изумрудные гусеницы! Заросли ими кишели! Тьма гусениц! Мириады бабочек вот-вот обрушатся на наши игинские угодья, — невольно представилась мне вселенская армада, выродившаяся из этого донникового сонма. И откуда их только принесло?! Но, присмотревшись, все ж таки сообразила: да это же на подходе донниковое цветение! Набирает силушку родимый, уже и кисточки выбросил!

И с той поры жила я в каком-то нетерпении, словно ждала в гости друга, ставшего мне недавно очень дорогим, словно вот-вот должно было случиться что-то феерическое: или, выйдя утром из дома, окажусь в малазийском Куала-Лумпуре, а то и вовсе — на побережье Коста-дель-Соль, в Бенальмадене, где обитают мириады мириад тропических бабочек, или все же… Случилось «все же» — донник вызолотился, осыпался мельчайшей сусалью! И я ничуть об этом не сожалею, ведь неказистые гусеницы, — точь-в-точь, как в сказке Золушка! — обернулись дивным дивом, чудным чудом!

В годы моей юности такого донникового буйства в окрестностях нашей деревушки не наблюдалось. А ларчик открывается очень просто, ответ сам идет в руки — сколько химии вывозилось на поля, а сколькими тоннами удобрений подкармливались покосные угодья? В наше время пахотные земли сократились, а до лугов и вообще никому нет дела.

Донник — не смотри, что с дорогущим отливом, — растение простецкое, ему всего этого, может, вовсе и не надобно. Доннику, как всему искони русскому, подавай жизнь свободную, без особых заморочек. Он, живчик, и сам с усами: выживет, справится, были бы родная земля да вольный простор.

 

ИЮНЬСКИЕ ГРОЗЫ

 

Июньский дождь сыплет в закром зерном.

Русская народная поговорка

Хоть луком их натирай, почитай, с месяц небеса крепились, ни разочку не прослезились ни одной раздождинкой. Прожаренные верха высушились и натянулись, словно барабан. С раннего утра до первых звезд там, в недосягаемой выси, раскатывал, совершенно не обращая никакого внимания на нас, разнесчастных, огнеликий Ярило, и от высверков спиц его золотой колесницы, словно от спичек, сами собой — попробуй ступи! — распалялись и прибрежные пески Кромы, и истертая в муку-вальцовку проселочная пыль, и даже рассохшиеся не на шутку — палец меж ними уже просунуть можно — старенькие наши крылечные половицы. Загрустило, поникло все живое: и леса-луга, и поля-огороды, а уж как жаждали насытиться влагой сады, и не передать словами!

И все же, зная, что в сенокосную пору не в редкую стежку выпадают светлые, легкие, а порой и, как у нас говорят, в возовую веревку, дожди, мы не теряли надежды. На Распрягальника и случилось. Вымолили, дождались-таки! «Ну, не зря же нынешний день так кличут, — переговаривались, торопясь успеть ко двору, возвращавшиеся из ягодников соседки, — стопорнул Распрягальник все ж таки Ярилину колесницу, распряг, а вожжи дожжу перекинул».

Как приметили издавна, случаются они, грозы-то июньские, почитай, каждый раз схоже. С утреца вроде никаких изменений в погодах и не предвещается: солнце мордастое, того гляди, само от себя треснет, жарень такая, что мухи, и те попрятались: разморило, пущай, мол, лучше с голоду лапы протянем, крылышком лень пошевелить. Но туда ближе к полудню помаленьку, полегоньку, вроде исподтишка, вроде как понарошку, принимается зачинаться. Кому несведущему покажется: мол, за дальними покосами, где-нибудь за Горонями, чуть ли не за горизонтом, заворчит, зафордыбачит гром — ни дать ни взять старый дед на нашкодившего с куревом внучонка бранится.

Сначала едва-едва заколышутся, а потом все лише запригинаются на бахче зонтики укропа. С маков полетят в поникший от жары свекольник бледно-фиолетовые ситцевые косынки. Заполошатся капустницы, ища укромное местечко в сизой рыхлости начавшихся закручиваться кочанов. Замечутся, хрустко шуркая пересохшими крылами, еще лише вытаращивая свои глазища, стрекозы. Почует неладное, вскрылит на поветь и, созывая в курятник свой гарем, оглашенно заорет петух.

Разгульно, размашисто, грузно — никто ей не указ! — на округу все шибче занакатывает гроза. Вот уже очернило полгоризонта. Медленно, но неотвратимо и настойчиво на осветленный остаток небес поползли, где пепельные, а где и вовсе уже чернильные тучищи. Их прошивали уже запутавшиеся в своей очередности огненные высверки.

Все ближе, все ощутимее хлесткие щелканья пастушьего кнута — Громовержец сгонял в небесах над нашей деревушкой, над огородами и луговинами, полями и перелесками отары туч, клубящиеся, грязно-бурой и черной масти. Ветер поспешил ему на подмогу, вздыбливая на тучах руно, гнал их, подневольных, мановью и, когда отара, наконец, сгрудившись в проливенное, единое, заполонила все видимые близи, внезапно сложил крылья. И капля по капле обрушится дождь, тяжелый, крупный. (Обычно-то, от силы, на полчаса, но, не дай Бог, сорвется, разгуляется, тогда держи не удержишь, до самого вечера, а то и до утренней зари. Но сегодня я о шустром, спорком). Прольется, значит, выдоится до последней капли, напоит долгожданным своим дождевым молоком и выколосившееся разнотравье, и входящие в цвет хлеба, и подворье со всей его огородной снедью, и сады-палисадники с яблочно-грушевыми зелепупками, уже вытянувшимся в тяжелую каплю крыжовником, еще белобокой, кислющей — но первой свойской! — земляничинкой, с буреломом шмелиных мальв и золотыми куртинами дитячьей радости — сергибуса.

Закончится дождик, прикорнет отсыпаться в клеверном стожке после великих трудов и Громовержец. Беспризорная чумазая его отара, от души начебурахавшись под проливенным дождиком, осветлеет, еще лише закурчавится, выбелится. И разбредется она до поры до времени по недогляду хозяина вдоль небесного луга кучерявистыми тонкорунными овечками, куда глаза глядят. Стряхнет ветерок последние дождевые капли, расправит примятые крылышки и пустится наперегонки с вновь засиявшим солнышком обдувать травы, лакать в придорожных лужах парное, с густющей, пропитанной духом июньского разноцветья пеной, дождевое молоко.

Повыползают, повылетают из своих укрытий крапивницы и лимонницы, корольки и несчетная тучища разноколерных мотыльков. Оставляя за собой дырчатые дырочки, кинутся ползать по капустным листам наголодавшиеся до смерти за каких-то полчаса самые прожорливые существа на свете — гусеницы. Заиграют в перегонки над анисами беспечные, пучеглазки-стрекозы. От безделья примутся нырять под юбки скромнющих мальвовых цветков, щекоча их и мурча от удовольствия, гусары-шмели.

Только-только начнут уставать щелкать своими челюстями гусеницы, насытившись цветочным подаянием, свернут передохнуть свои хоботки бабочки, прижмурит на секундочку опаленные солнышком фасетки своих лупастых глаз стрекозиное племя, набалуются и уснут у ног великолепных девственных мальв их настойчивые ухажеры-шмели, короче, не пройдет и часа, а оно — нате ж вам! — и опять, и снова, и вдругорядь! Отоспится в копешках Громовержец и давай собирать свои — и где они только на небесах грязь находят? — снова вычуханные, лику не видать, отары! И так по несколько раз на дню, до самого вечера.

Ночью — уж как положено — отдыхают все: и трудяга-гром со своими табунами, и вымотавшийся вчера, бегая на его посылках, молоденький июньский ветерок, сморятся, упадут без всех задних и всех передних — о них, мелкотравчатых, и речи нет, — и все жуки-таракашки.

Утром первыми продерут глазки Петровы батожки, цикорий, по-нашенски — туманище-е! Никогошеньки и ничегошеньки на долу не видать. Все, как есть, мокрое, с каждого листка, с каждой веточки, с самой малой былинки — блямс, дзыньк, шлеп. Солнце вроде всходит, а вроде и ленится, сквозь облачную завесь почти его и не разглядеть. Но потихоньку, помаленьку, все ж таки окончательно пробудившись, выпростается оно из своих белесых фланелевых пеленок, и снова его не удержать — по веткам скок поскок. Моргнуть не успеешь, а оно уж — вприпрыжку по макушкам деревов, в свой бубен бьет, в свои жалейки играет.

И день, им обласканный, яркий, сверкающий, снова то вприсядку, то через ножку под его музыки скачет. Правда, с полудня — на колу висит мочало! — опять разворчится, опять рассерчает. Ну, так разве ж им кто указ? Уж такие они ведутся испокон на Руси, июньские погоды.

 

ОХАПКА ЛУГОВЫХ ЦВЕТОВ

 

Всего сразу и не охватишь, что хотелось бы написать об отце, поэтому время от времени имя его снова и снова возникает в моих рассказах. В эти дни июньского разнотравья, дни хлопотной, но безмерно радостной для всякого русского мужика покосной поры, хочется, чтобы эти короткие воспоминания, как неугасимая моя память о нем, душистой охапкой, всегда так обожаемых им луговых цветов укрыли бы его могилу на погосте старинного нашего села Кирово городище.

Июнем 2019 года, таким же, как и сегодняшний, пропахшим липой и сурепкой, цветущим картошником и осеявшим его подсолнечником, поначалу ослепительно жарким, а где-то с середины вошедшим в свою обыкновенную колею: солнце — грибной дождик, солнце — огородный дождик, солнце — на скошенных лугах отавный дождик, тогда, в июне, помнится, как чувствовала, что подступило отцово последнее лето, приезжала в родительский дом чаще обычного.

Разговаривали, разговаривали… Будучи человеком образованным, имея за спиной не одно высшее образование, с возрастом занятие это, вести красивую беседу, он любил особенно, а коли собеседник попадался интересный, мог предаваться ей запоем, часами. Незаметно, чтобы, упаси Бог, не сбить отца с мысли, не лишить радости общения, возможности в безлюдной деревушке, наконец-таки, потолковать всласть, я включала диктофон.

Многие воспоминания и раздумья отца стали впоследствии основой моих стихов и рассказов о глубинной русской деревне, о житье-бытье немногочисленных ее обитателей, о, кому-то покажется простенькой, незамысловатой, а на мой же взгляд, удивительной, самой что ни на есть русской природе нашего срединного края. Частенько, несмотря на преклонные отцовские года, мы выходили за калитку на заре и пускались в очередное, как ему нравилось говорить, кругосветное путешествие, каждый раз осваивая нехоженные этим летом, но знакомые-презнакомые за долгую жизнь тропы и стежки.

Отец уродился великим жизнелюбом. Последним, но вместе с тем таким счастливым летом втайне от меня, а я-то все понимала, он прощался со всем, чем жил и дышал столько десятков лет, что, сули ему горы золотые, никогда бы не предал и не оставил на произвол судьбы, разве что смерть забрала бы его в какой-нибудь его коммунистический рай. Хотя… к концу жизни отец все чаще стал вспоминать Бога, пытаясь наверстать из наших разговоров и чтения Евангелия о православии хотя бы малую толику того необходимого, что надобно знать русскому человеку, что не случилось ему обрести в течении всей его долгой, многотрудной судьбы, вышедшей из безотцовщины, дотопавшей до школьного директорства, а потом и вовсе — до руководства рентабельным колхозом.

Обходя одно за другим любимые наши места, я смотрела на них отцовскими глазами, с большим любопытством и вниманием погружаясь в его былины. Мне открывалось многое, о чем я и ведать не ведала, что свершилось в нашей округе за десятки, а порой — отец был еще тем краеведом! — и сотни лет до моего рождения. Как я сожалею, что страницы его памяти навеки закрылись с его уходом. А я не успела, не успела, не успела его наслушаться, напитаться всем тем, что он знал, через что пролегла его жизнь, что посчастливилось увидеть ему удивительно цепкими и жадными до подробностей, можно сказать, познавательными глазами, что прочувствовалось его сердцем, любому встречному нараспашку открытым.

Помнится, мы спускались нашей деревенской улочкой по пустынному проселку от калитки своего дома с самой маковки Мишкиной горы в низину. Дождик, услышав, видно, наши вчерашние планы, крепился изо всей мочи. Было ясно. Легкий ветерок развеивал на весь угор дух только что зацветших отцовских лип.

Наши неохватные, поднебесные липы!.. О них хочется сказать особо. Когда-то, еще девчушкой, увязалась я по весне за отцом в Хильмечки, ближний лесок. Накопали тогда тоненькой липовой поросли столько, что едва осилили дотащить ту вязанку до своего двора. Высадили молоденькие деревца «по лицу» усадьбы. Повзрослев, они стали щедро отдариваться за полив, за уход вкуснющим липовым медом — серчай семейство не серчай, отец расставил под липами несколько дюжин колод, мимо ни прошмыгнуть, бывало, ни прокрасться.

В пору моего детства, когда ослабли налоги на плодовые дерева, отец кинулся поднимать на Мишкиной горе вокруг своего дома большущий плодовый сад. Кто только не пробовал нашенских антоновок, дулек, вишен-слив! Так и мало того! Выйдя из нашей калитки, сразу попадаешь в лесные чащобины. Таская из ближних и дальних лесов орешник и сосны, березки и осинки, всяческую лесную всячину, он умудрился вырастить у себя под боком на лысой макушке Мишкина угора настоящий лес. Как-то сами собой набежали подосиновики и поплавушки, сыроежки и свинухи; слетелось птичье братство, сползлась-набежала бесчисленная насекомь. Возрастая в созданном своими руками лесу, как его не любить? Правда, и работать приходилось на славу — гора высоченная, родник у ее подножия. Сколько раз за лето надо было с коромыслом сбежать по анисовой стежке, чтобы в летнюю жару напоить и безразмерный сад и соседствующий с ним рукотворный лес. Конечно, в их обиходе задействовано было все семейство.

 

…Будто сговорившись, вчерашние тучищи еще на заре вывернули шубы наизнанку и ослепительно белыми барашками бежали друг за дружкой наперегонки по небесной луговине. В медовых воздухах носились, радуясь погожему деньку, сикось-накось носясь над нашими головами, вжикали ласточки. Отец, ни на минуту не усомнившись, заявил: мол, наши, над кухонным окошком, кой год как обустроились. Ласточка — уж такой душевный птиц, всем своим крохотным сердечком так тянется к людям, что без них и света белого не мыслит, куда человек, туда и она, родимая.

Мы шли едва приметным проселком. Скорее уже стежкой. Отец поминутно вздыхал, срубал батожком совсем обнаглевшие, вылезавшие на хожую часть лопухи. Даже когда на всей улице он остался один, не мог бросить без надзора эту деревенскую дорогу, помнящую и босые ступни, и лапти, и сапоги его пращуров. Начиная с Егорьева дня, до самых первых заморозков, как подступит время, выходил мой старик со своей литовкой «подновить» улицу — от проезжей части до самых ворот своих ближних и дальних соседей, до калиток, порой порушенных вовсе, порой держащихся на честном слове, смахивал полынь и дурнопьян: мол, а как иначе? Покуда глаза глядят, разве могу стерпеть?

Точно так же, уже в совершенном одиночестве, ухаживал и за родничком, что вышмыгивает у самой подошвы нашего высоченного угора, тем самым, что вспоил и наш сад, и все дерева, которые теперь густющим лесом укрывают маковку Мишкиной горы. Скажет, бывало: мол, разве ж это по-людски, чтобы родник, из которого еще прадед мой водичку пивал, затянуло бы тиной? Душа об том-то и томится — не стань меня, кто за всем этим хозяйством доглядывать станет?

Прислушиваясь к отцовским причитаниям, вглядывалась в знакомую с ползункового возраста улицу. Она и сейчас, даже такая заросшая, присмиревшая, остается удивительно живописной и с первого погляда искони русской. Художница-дочь, наведываясь, бывало, к деду на этюды, написала их здесь столько, что и счет потеряла.

Кое-где за бесхозными заборами все еще буреломят мальвы. Без хозяйского окороту вдоль ореховых изгородей самым вальяжным образом разлегся хмель. Отвоевывая свое место под солнцем, — будь живы хозяева разве ж позволили? — столбцы, и порожки крылечек заполонила вездесущая повилика.

Все эти выпавшие из времен, брошенные на погибель жилища, проберись внутрь — на покосившихся стенах еще можно заглянуть в большущие семейные рамы, в облинялые, почти невидящие глаза. В глубине их почти что уже и не рассмотреть память о судьбах их хозяев, память о русских судьбах… На лавочках — ведра, не снятые (в каких-таких попыхах?..) с кольев кубаны… Рассыпавшийся остов телеги… Проржавленный «Беларусь» … Эти покосившиеся резные наличники, по центру с линялой, алой (подновляемой, бывало, каждый май ко дню Победы) звездой…

Отец замедлил шаг. И, совершенно потерявшись во времени, в безысходности, забыв обо мне, словно опять толкует один на один со всем этим диким запустением, вдруг зарыдала его, так и не нашедшая на кого ей нынешние лета обнадежится, душа: «Разве это не наше, не сразу узнаваемое, не русское? Почему ж в таком запустении? Чего нам, русским, не достает, чтобы блюсти наш мир по его достоинству? Правители никудышные?.. Или сами мы стали Иванами безродными, коли все равно нам, кем станут наши дети, по каким проселкам станут хаживать, куда они их, чужедальние, выведут, коли свой, родной, веками проторенный путь, зарос лопухом да чернобыльником?..»

 

Какие только никакие вели мы с отцом разговоры… Но сегодня все чаще и чаще всплывает именно этот. Видимо, не только для него был важен ответ на эти мучительные, но жизненно важные вопросы.

С годами ночи становятся все короче, раздумья все длиннее… Вот и ищу я ответы на обращенные отцом то ли ко мне, то ли ко всему нашему роду-племени русскому в тот день слова. А сегодня ночью под бабаханье поминутно сбиваемых (и несбиваемых) беспилотников подумалось и еще одно: а не является ли нынешняя наша беспомощность следствием того, что до сих пор те, кому, как говорится, по долгу службы и положения необходимо этим заниматься, коли они дошли до верхних эшелонов власти, — чем они заняты? — не сыскали, даже не пытались разобраться, что теперь делать простому русскому мужику, брошенному стоять в одиночку на проселке со всеми своими тяготами и бедами? А теперь и вовсе, не правда ли, удобно сослаться на военные нужды, военные расходы?

Но не вернуться ли к одной из важнейших первопричин? Сегодняшнее положение дел в большущем нашем государстве, как бы это не банально было снова и снова читать, не следствие ли потери памяти о своих истоках, о понимании истинного предназначения, можно сказать громче, ИСТИННОЙ МИССИИ РУССКОГО НАРОДА? (Об этой миссии, разговор отдельный и оооочень большой).

Со мной, конечно, можно спорить, и, знаю, желающих сыщется немало, но, по моему личному мнению, зарастание русского проселка, потеря его следа в современной русской истории, сыграло немалую роль в том, куда это бездорожье привело наш народ, где он очутился, и в чем сейчас пребывает.

Видимо, по такой же причине написаны сотни томов стихов и прозы, особенно в последние годы, но таких, как «ВСТАВАЙ, СТРАНА ОГРОМНАЯ!», до сих пор не создано.

И я вот не сумела… Знаю одно: такие великие песни под силу написать и спеть только по-настоящему сильному народу. В урочный час. Кому не известна пословица: «Русский долго запрягает, но зато потом лихо едет!»

Как же хочется верить, что поговорка эта — не пустой звук.

 

ЗОЛОТАЯ КУЛИГА

 

Многие любуются природой, но не многие ее принимают к сердцу,

и даже тем, кто к сердцу принимает, не часто удается так сойтись

с природой, чтобы почувствовать в ней свою собственную душу.

М. Пришвин

С грибами, с их повадками, с их то переменчивыми, то удивительно постоянными нравами, с их излюбленными местами проживания подружили меня сначала бабушка, а потом отец — непостижимый знаток этого несчетного лесного народца, стоящего, как известно, особняком в растительной и прочих земных иерархиях.

А вот за ягодой во боры-леса-луга, припоминается, ходили мы чаще с мамой. Так испокон повелось (кто ж об этом не ведает?): в ягодниках мужику делать нечего. Ну, разве достанет у него терпения, согнувшись в три погибели, а то и вовсе ползать на коленях с зари до заката, чтобы намалинить или наземляничить весь мыслимый и немыслимый прихваченный посуд?

Так вспоминала-размышляла я, пробираясь едва приметной стежкой вдоль поросшего кровохлебкой и собачником нашего ручья Желтого, даже ничуть не сомневаясь: как бы он ни вилял, как бы, чтобы сохранить ледяную свою прохладу, ни прятался от солнца в этом дикушнике, рано или поздно выведет, родимый, по своей прибрежной тропе к Золотой Кулиге, к своему истоку, к родничку, что чистоплеском выбрыкивает у самой ее опушки.

Почему кулигу эту прозвали Золотой? Да кто ж о том ведает? Разве что Боженька? И, может, еще пращуры, пришедшие на берега этого ручья — притока тоже не шибко великой речушки Кромы, как, покопавшись, выведала я из летописей, еще в IV веке, конечно, нашей эры. До того хозяевами этой, довольно холмистой местности, видимо, были неохватные, подпирающие небеса дубы, дикие звери, да великое сонмо трав.

Дубов, как известно, на Руси резко поубавилось во времена пожарищ от татаро-монгольских набегов, а с ними поуменьшилось, наверно, и зверья. Травы? Ну, этим, татары ли, печенеги, красные ли, бело-зеленые, им, как говорится, на всех — трын-трава. Этой невидали у нас отродясь хоть с таком ешь.

В наши времена дубы кое-где, врать не стану, еще встречаются, белых в них в урожайный год — хоть косой коси. Но все ж таки после тех стародавних пожарищ на месте дубняков помаленьку-полегоньку, стали появляться березняки. И до того напоявлялись, что теперь и не поверить, что Русь-то изначально дубами славилась. Теперь она на весь мир березовая, иной какой ни мы сами, да и никто из чужеземцев и мыслить не мыслит.

А кулиги в наших краях стали появляться тоже эвооон в какие века! Выкорчует, бывало, мужик в лесу себе полянку, сожжет пни, посеет репу и назовет то малое поле «кулигой». Пройдет время, отдаст оно мужику все свои соки, запросит передышки. Уйдет мужик, чтобы кормить свое семейство, корчевать, жечь-палить дальше лесные дебри. А на позабытую кулигу высеют березовые бруньки свои семена. И встанет, глазом не успеешь моргнуть, снова на месте кулиги гуще прежнего березняк.

В такой вот березняк, (а название-то у лесочка, значит, со стародавности сохранилось!) в Золотую кулигу и ходили мы с мамой, да и не только мы одни, почитай, вся деревушка лакомилась земляникой из этого леска. Хоть и умаешься перекатываться с горушки на горушку, — лесок-то, шутка ли дело? — весь, как есть, за века, словно древний старичишка, сморщился-а — ложбинки да пригорки, овражки да откосы.

Придем, бывало, осмотримся и, обрадовавшись урожайному году, за одной ягодкой уже и наклоняться лень, стараемся нашукать местечко, никем «не топтаное, первоягодное», на которое еще ни соседка тетка Шура, ни Степина Маруся, никакая еще нашенская баба не успели набрести.

Хоть и росточком еще — от горшка два вершка, годков пять-шесть, но страху в лесу не чуяла, а теперь и тем паче. Шмыгну, значит, от мамы в сторонку, продерусь через спутанные заросли полуспелого малинника, исстрекаюсь «от ушей до хвоста» презлющей крапивой, но быть того не может, чтобы не сыскалось для меня в нашей кулиге укромной, насквозь прошитой солнечными лучами ягодной полянки. Обрадуюсь, значит, ей, потаенной, присяду на корточки, и давай ползать по ней вдоль и поперек. Притихну так, что, покажется, слышу, как переговариваются, ворчат из жадности друг на дружку, наперебой объедая сыроежки две рогатые улитки; как какая-то ягодка, — ой, да это ж божья коровка! — срываясь в полет, успевает пообещать своим товаркам: мол, дожжждитесь, скоро вернусь, смотаюсь только на небо, принесу вам хлеба, свежжжего, белого и не подгорелого!

Уклюнусь в ягодники и для всех исчезну. Аукай, ни аукай мама, и для нее меня тоже нет. Погружусь в волшебный, обособленный, только мне принадлежащий мир, где травы высотой с деревья; где ягоды куда слаще, — спорь не спорь со мной дедка! — даже прелюбимейшего донникового меда; где, если припасть к земляничнику, сквозь перестарки-боровики, сквозь проеденные улитками в них ходы-оконца можно наблюдать потаенную жизнь лесной мелюзги: чем она занимается, по каким-таким своим усато-крылато-многоногим делам торопится. И, видимо, принимает меня за свою, поскольку, не обращая на меня даже малейшего внимания, совершенно меня не пугается.

 

…Я подходила к Золотой кулиге. Сколько ягодных июней промигнуло с той далекой поры, сколько пролилось грибных дождей, сколько ковриг хлеба, испеченного в небесных солнечных печах, принесла своим подружкам отважная божья коровка, пока ноги мои топтали чужие тропы, пока поили меня воды чужих родников! Мир, оставленный мною много-много лет назад, как он жил без меня?..

Солнце уже стояло высоко, и перво-наперво захотелось вдосталь напиться, охолонуть разгоряченное лицо прохладой лесного родничка. Память меня не подвела — из-под изукрашенного мхом валуна он все еще пофыркивал, булькал в золотую россыпь песочка свою ледяную, аж зубы заходятся, воду. Ручейком убегая в сторону Кромы, в каждой лощинке вода его обретала новый и новый вкус, пока, как мне всегда казалось, не превращалась в цветочный мед. Земляника роняла в него свои душистые ягодки. Потом малинка, потом брусничка; донники-таволги, сурепки-ромашки, чабрецы-зверобои и всякая иная лесная душистость осыпала в него свои лепестки. К Петровкам вода в этом ручейке густела и, как помнится, в детстве я всех убеждала, становилась тягуча, сладка и вкуснюща, словно разнотравный мед с отцовской пасеки.

Ах, родник! Вот и народу в округе наперечет, а он, как сидел, так и сидит-посиживает, пожуркивает из-под камушка свою вековую песню, все поджидает: вдруг все ж таки кому-то да понадобится. Здравствуй, старина! Склонилась, погладила… растрогался, даже вздрогнул от неожиданности. Зачерпнула полные пригоршни то ли его, то ли моих слез, выпила вместе с осыпавшимися лепестками каких-то меленьких цветков. Показалось: ни с каким иным несравнимый вкус воды его ничуть не изменился, разве что стал чуть солоноват.

 

Пообещав на обратном пути пренепременно заглянуть попрощаться, — свидимся ли еще когда?.. — вступила в лес. Опытный глаз расчуял сразу: ягода уродила. Значит, с пустой кошелкой домой не вернусь. Но тут же, как, бывало, в наши с мамой ягодные походы, взыграл азарт, захотелось отведать мою потаенную полянку: уж на ней-то — чесались руки — при таком нынешнем урожае долго ползать не придется.

Показалось, малинника поубавилось, зато крапива — стена стеной! — встала на моем пути, соскучившись по лесным гостям, и давай путать стежки, видимо, надеялась, что заблукаю в ее дикости на веки вечные. И вдруг крапива осталась позади, как-то разом расступилась, а передо мной — та самая поляна, где я через большущие дырки в боровиках смотрела… страшно подумать, сколько лет назад!.. серия за серией, каждый раз новые, никогда не повторяющиеся, увлекательные лесные мультики о мелкотравчатой живности Золотой кулиги.

Точно знаю: не ошиблась! Именно это место! Только, как мне показалось, поляна необозримо увеличилась и в ширь, и в длину. И… я даже отшатнулась! Так она полыхала алым поднебесным полымем!

Под легким ветерком поколыхивалось лиловое, алое, сиреневое, малиновое, порой переходящее в бордовый море… цветущего иван-чая! «Кипрей цветет!» — ахнула я. Султаны его были настолько высоки, что сквозь них едва проглядывали ярко-голубые лоскутки неба. Казалось, большущая стая каких-то невиданных длинношеих птиц: какой-то особый вид журавлей или аистов, или нет-нет! Конечно! Это облудились диковинные розовые фламинго! Промахнулись, сбились по весне со своей перелетной тропы, случайным случаем спустились отдохнуть, да так им понравилась наша Золотая кулига, что они в ней навсегда и поселились.

Так я тешилась воображениями. Но тут вдруг вспомнилось, как бабушка насобирает на Пантелеймона для чая и взваров этой, как она уверяла, чудодейственной травки, повяжет, бывало, пучками и развесит под поветью на просушку. Ни иван-чаем, ни кипреем цветок этот она не называла. Иногда величала его с ласковой благодарностью «хлебником». Видимо, пережив лихолетье Отечественной, все еще помнила: тогда, чтобы не умереть с голоду, из размолотых кореньев кипрея выпекала лепешки, с трепетом называя их хлебом.

А бывало, тоже, как воспоминание о той, так и не выветрившейся из ее памяти страшной поре, кликала она иван-чай «пуховиком». В войну, да и долгое время после нее в расхищенных и стертых с лица земли нашенских деревнях тот, кому повезет сыскать, подушки и матрацы набивал пухом созревшего кипрея.

Припомнилось и еще одно имя, которым называли в наших краях это растение — «пожарник». С ним я больше всего соглашусь. Посмотришь на заросли цветущего иван-чая — ни дать ни взять пожар полыхает. И ничем его не погасить до той поры, пока на султанчиках не отцветет последний цветочек. А еще его так называют вот по какой причине. Оказывается, кипрей появляется первым на местах пожарищ!

Значит, здесь, — обвела взглядом поляну, — несколько лет назад разразилось пожарище. То ли Ильинские грозы подпалили березняк, то ли какой нерадивый грибник, пробегая по лесу по сухой осени за опенками, не придавил каблуком окурок. Поди теперь догадайся…

Замерла, наблюдаю за полыхающим кипреем, и вдруг сами собой века покатились вспять… И видится мне: стоит на другом конце поляны русич, прапрапращур мой, если приглядеться, на отца моего очень смахивает. Выбирая себе место под репу и полбу, выкорчевал лес, подпалил сваленные дерева, стоит, любуется на свою работу, приговаривает: «Знатная будет кулига, золотая!..»

 

АРОМАТЫ МОИХ ИЮЛЕЙ

 

Отеплился восток. И как-то сразу, без особого перехода, ахнул день, горячий, как угли. Из солнца, словно из щедро сдобренного блина, несчетными брызгами на все поднебесье закапало, завыжималось полуденное масло. Воздухи перепеклись. В них кишмя кишели, жарились и варились, настаивались на речных и прудовых водах, сушились под поветями и в покосных валках запахи, которые ни с чем и никогда не спутать — так пахнет только июль, месяц медовых трав и душистых ягод, месяц зеленого огородного пиршества, вкуснющего, дышащего смородиновым, вишневым, хреновым и мятным листом, зонтиками укропа и чесночных стрелок.

 

Для меня, выросшей, считай, на пасеке, июльские меды — самые лакомые. На мой взгляд, ни один гурман точно и сказать-то не скажет, чем, каким цветком пахнут они, июльские. Месяц этот самый богатый на разноцветье. Потому-то мед с макушки лета имеет привкус и липы, и сурепки, и гречихи, конечно, и донника, и сонма иных луговых ароматов.

Подходишь, бывало, к родительской калитке и, даже еще не ступив на подворье, чувствуешь: отец качает меды. Духом новолетнего меда заполонен и сад, и двор, и веранда, и до самого дальнего уголка старенький отцовский пятистенок. И все семейство наше пропахло медовым духом тоже: и мамина ситцевая косынка, и сарафан ее в меленький василек, и бабулин, с мелкозубчатой оборкой по нижнему краю фартук, и дедов повидавший виды картуз, и, уж конечно, с ног до головы в сладчайших клубах главный зачинатель всей этой медовой «катавасии», отец.

Для нас же, детворы, этот духовитый день связан еще и с визгом, с беганьем от пчел по картофельным грядкам, с хлюпающим, ужаленным чьим-нибудь носом, с обязательными глазами-щелками, с причитаниями над нами бабули и с ее натиранием чешущихся мест измятой до сока петрушкой. Кажется, вся наша усадьба: все в ней живое и неживое, насквозь пропитывалось, на весь год, запахом вощины и меда — уйма рамок заполоняла и беседку, и под сараем чисто выскобленный по такому случаю отцовский верстак, и длиннющую столешню на веранде. Даже поминутно купающиеся в пыли от пчелиных нападок пеструхи, даже очумевший от их вероломства, затаившийся в наполненном водой утином корыте Дружок, даже перетащившая на чердак от греха подальше за загривки своих недельных котят одноухая Муська — все знают, чем пахнет июль и его меды.

По правде сказать, Муське с ее многочисленным выводком куда ближе аромат парного. Уж коли середина лета щедра на травы, значит, и молока в эту пору — реки разливанные, пей, Мусечка, от пуза. Не знаю, различала ли наша котейка на каком лугу в какой-нибудь летний день дед Пущай пас деревенское стадо, а вот Григорьевна моя, мамина мама, и глоточка не попробовав, лишь по одному запаху, могла определить, из какой лощины, из какого перелеска принесла нынче Лыска молоко. Заметит, бывало, с благодарностью: не поленился, хоть и постарел за последний год Петрович, а в Закамни буренушек нынче сводил — клеверком молочко дышит.

А то, случалось, подоит старушка моя кормилицу и, не дойдя до дома, завернет в хлев. Чебурахнет из доенки весь вечерошник поросенку в корыто: кормись, Васька, чай, ты-то горечью не погребаешь. Оказывается, коровка где-то по своей ли оплошности, по недогляду ли пастуха, «схватила» полыни. И горчит молоко, и полынью пахнет. Пить, конечно, его, такое, никто бы не стал, и до свежего, сладкого потерпеть можно.

Выслушав бабулины нарекания, дед Пущай завтра строго-настрого станет за коровушками досматривать. И чтобы угодить привередностям хозяек, сгуляет стадо в Савин лог, там душицы да тимьяна — видимо-невидимо. То-то станут бабы пастуха нахваливать, то-то по следующей заре, провожая своих буренок на пастьбу, пирожки с разной всячиной: со щавелем, с картошкой, с яичком-луком в карман ему пихать: мол, «как же ж? заслужил, молочко-то любо-дорого — сластенькое да раздушистое, вот бы так-то да кажный Боженный день»!

Несмотря на то, что от полынь-травы молоко становилось несъедобным, в дому моем к этому удивительному, я бы сказала, в русском миру сакральному растению всегда относились с большущим почтением. Может, оттого и одним из заглавнейших, без сомнения узнаваемых и невероятно любимых запахов июля для меня с детских лет и по сю пору остается дух цветущей полыни, терпкий, но невероятно родной.

Была бы моя воля, к бесспорным символам России я, ничуть не сомневаясь, отнесла бы и полынь. На мой взгляд, именно она, с ее горечью, ее любовью к нашенским просторам, ее удивительной стойкостью и выживаемостью в суровых северных погодах, — только прислушайся, о чем она поет… или плачет по-бабьи в причет?.. только испей ее соков — сам удивишься, насколько полынь точно, емко, не покривив своей тысячелетней и, подозреваю, может быть, вовсе бессмертной душой, сколько эта вроде и неказистая, неприметная травка русских захолустий может рассказать былей и сказаний из судьбы народа нашего, о той земной доле, которую уготовил для русского племени Господь.

Обычно к середине июля полынь раздушивается так, что хочешь не хочешь, проходя полевой дорогой, чувствуешь ее густой, прям-таки хоть пригоршнями пей, аромат. Проберешься сквозь ее высоченные заросли, серебристые с золотыми вкраплениями малюсеньких шариков, надышишься до того, что почуешь на губах и терпкость ее, и горечь, глядишь, и не заметишь, как мысли расставятся по полочкам, и все, чем печаловалась душа, куда-то схлынет.

Пора снова идти вперед, открывать новую жизненную страницу, писать на ней очередную свою историю. А чтобы поддерживать в себе это стремление жить, стремление каждое утро находить силы распахивать двери в новый день, наломаешь охапку душистой июльской полыни, расставишь в вазы по всему дому вместе с другими, высушенными в тенечке духовитыми травами, как когда-то это делала, возвращаясь из лесов-лугов под Ивана Купалу моя бабуля Григорьевна.

 

Правда, не могу не сказать, что полынный запах в эту пору ближе к деревне начинает уступать липовому духу. Запах цветущих отцовских лип, высоченных, неохватных, наверно, можно расчуять даже на другом конце деревни. И чувства, которые всколыхивает в душе моей этот аромат, хоть и тоже напоминают о родине, только в отличие от полыни, липовые запахи, скорее, дышат не безбрежностью, размахом и вольными просторами Родины, а возвращают к малой родине, к липовой люльке, подвешенной дедом к матице старого дома в первые дни моего рождения, к бабулиному липовому чаю, которым спасала она меня во время зимних простуд и хворобин, заставляя его пить без конца, пить и потеть на наших печерких горах под дедовым овчинным тулупом.

Я и сегодня люблю слушать, как на заброшенной отцовской усадьбе — теперь уже не понять, чьи, может, дикие?.. — в самый липовый цвет все еще продолжают гудьмя гудеть пчелы… Тихо так, едва слышно… Покойно от этой их песни. Словно полусонная мама при лунном свете мурлычет неугомонной мне какую-то свою, самосвязанную, лаской ласковую колыбельную. И слов-то не разобрать — да и надо ли?.. — главное, душа от той липовой колыбельной снова отеплилась.

Как по мне, именно этим и пахнет липовый цвет. И собираю я его из года в год июлями, может, не за-ради лечебных противопростудных микстур, скорее, за-ради его аромата, способного исцелять памятью мою душу, не позволяющего забывать ни малой своей деревушки, ни полынного нашего проселка, а главное — ни того, кто поставил меня на ноги и спровадил им в большой, случалось, до нестерпимости многотрудный путь.

Оглядываясь, без сомнения могу сказать: может, и не преодолеть бы мне его, не будь за околицей нашей тех непролазных зарослей душистой, июльской, с крепким привкусом дикой воли, полыни; не таскай отцовские трудяги-пчелы со всяческой цветастой разносортицы развкуснющие, особенно, когда ешь их с хрустким малосольным огурчиком, молодые июльские меды; не имей Лыскино парное, как ему и положено, сладкий, с полынной горчинкой вкус нашенского, до последней былиночки русского, разнотравья; не суши бабуля в тени чердака вороха, душистого, аж голова кругом, липового цвету.

 


Татьяна Ивановна Грибанова родилась в деревне Игино Орловской области. Окончила факультет иностранных языков Орловского государственного педагогического института. Работала преподавателем. Печаталась в журналах «Подъём», «Наш современник», «Роман-журнал — ХХI век», «Сельская новь», «Простор» и других. Автор многих книг поэзии и прозы. Лауреат Всероссийского конкурса «Звезда полей» им. Н.М. Рубцова, награждена специальным дипломом «Прохоровское поле», премиями им. Е.И. Носова, им. А.П. Платонова, им. С.А. Есенина, золотой медалью В.М. Шукшина и др. Член Союза писателей России. Живет в Орле.