«СКАЗКА – НЕ ПУСТАЯ СКЛАДКА…» К 200-летию со дня рождения А.Н. Афанасьева

«Сказка — не пустая складка, в ней, как и во всех созданиях целого народа, не могло быть ни нарочно сочиненной лжи, ни уклонения от действительного мира». Слова эти принадлежат человеку, который, по меткому определению, сумел сдвинуть гору — открыл русскую сказку и для науки, и для широкой публики. Имя его — Александр Николаевич Афанасьев.

Тем не менее, как ни странно это прозвучит, но официально главным научным трудом Александра Афанасьева зачастую называют историко-литературное исследование «Русские сатирические журналы 1769–1774 годов».

Казалось бы, а что здесь странного? Афанасьев — русский историк, литературовед и этнограф, еще будучи студентом, в журнале «Современник» опубликовал статью «Государственное хозяйство при Петре Великом». В «Отечественных записках» размещали рецензии и обзоры Афанасьева, работы Александра Николаевича можно было увидеть на страницах издательств Московского университета, Академии наук, в журналах «Библиотека для чтения», «Филологические записки», «Книжный вестник», в альманахах «Комета» и «Атеней». Он редактировал задуманные им «Библиографические записки», издавал которые книготорговец Николай Щепкин, сын великого актера Малого театра. Там ученый поместил свои работы о Н.И. Новикове, Д.И. Фонвизине, нашем А.В. Кольцове и по рукописям опубликовал некоторые произведения Пушкина, Лермонтова, Гоголя. Афанасьев состоял членом ученых обществ — Истории и Древностей российских, Русского географического и Московского археологического обществ, вынашивал идею ознакомить соотечественников с рукописной «потаенной» русской литературой. Список далеко не полон!

И все же Александр Афанасьев для многих и многих поколений прошлого и поколений грядущих — прежде всего, человек, раскрывший русский мир через его фольклор. В первую очередь, через русские народные сказки. Именно про Афанасьева сказано: его читали все.

В отличие от Ганса-Христиана Андерсена, Вильгельма Гауфа или Шарля Перро наш земляк не сочинял, однако его имя так же прочно ассоциируется со сказками, как и имена всемирно известных писателей.

Родился Афанасьев 24 (или 23) июля 1826 года в небольшом городке Богучаре на юге Воронежской губернии. В память о том событии уже в нашем столетии в богучарском городском парке появилась мемориальная зона. Когда Саше было два года от роду, Афанасьевы переселились в уездный Бобров, где его отец, небогатый дворянин, служил стряпчим — судейским чиновником скромного ранга. Семья по тем временам была не большой и не малой — девять человек. И когда мать Варвара Михайловна умерла, семерых детей стал воспитывать отец Николай Иванович.

Зимними вечерами дворня сказывала маленькому Саше разные сказки, а мальчик слушал их с «наслаждением и трепетом». Волшебный, зачаровывающий мир входил в его сознание. Саша рано пристрастился к чтению. В доме имелась библиотека, оставшаяся от деда — члена Библейского общества. Николай Иванович запрещал сыну пользоваться ею, он считал, что те книги «не по возрасту».

Много позже Афанасьев вспоминал: «Пользуясь дедовской библиотекой, я с самых нежных детских лет начал читать, и, бывало, тайком от отца уйдешь на мезонин, где помещались шкапы с книгами, и зимою в нетопленой комнате, дрожа от холода, с жадностью читаешь… Как прежде, так и теперь, готов был я долго просиживать за книгою и забывал самый голод, и нередко приходил отец и прогонял меня, отнимая книги, читать которые он постоянно запрещал, в чем и прав был: книги были не по возрасту. Но запрещения эти действовали плохо; шкапы не запирались, и страсть неугомонно подталкивала идти в мезонин».

Николай Иванович чуть не половину своих скудных сбережений тратил на образование детей. Саша начал заниматься у преподавателя уездного училища, продолжил у двух местных священников. Однако уроки сводились в основном к зубрежке, и отец понял, что от таких учителей «толк мал». Обучаясь дома, вскоре мальчик свободно читал по-немецки и по-французски.

Когда сыну исполнилось одиннадцать лет, отец отвез его в Воронеж, в губернскую гимназию, что располагалась на нынешней улице Сакко и Ванцетти.

Гимназию Афанасьев вспоминал, иронизируя над ее уставом с правом сечь розгами до четвертого класса. Однако любви к чтению гимназия у него не отбила. Александр пробовал себя в поэзии, его шуточная поэма «Психиада» даже ходила среди гимназистов в виде списков.

После окончания Воронежской гимназии юноша уезжает в Москву, где и поступает на юридический факультет Московского университета. Это был один из ярких периодов здания на Моховой. Афанасьев жадно впитывал лекции таких корифеев, как Тимофей Грановский, Николай Калачов, Сергей Соловьев, однако наиболее близок молодому студенту стал Константин Кавелин. Под его влиянием Афанасьев начал изучать древнерусское законодательство, но вскоре заинтересовался «мифологической школой» профессора Федора Буслаева, в которой присутствовало ощущение завораживающей тайны. Афанасьев всерьез задумывается о фольклоре, о познании мира через миф.

Постепенно Александр встал в ряд лучших студентов, и ему прочили блестящую научную карьеру. В год выпуска Афанасьева из стен альма-матер в университет с инспекцией прибыл министр народного просвещения граф С.С. Уваров. Аккурат когда в качестве лекторов пробовали себя студенты. Александр Афанасьев выступил с лекцией по общественной жизни допетровской эпохи. Министр сделал студенту несколько замечаний, а тот при всем честном народе не согласился. Впоследствии А.Н. Афанасьев вспоминал: «Лекция эта вызвала несколько замечаний со стороны министра, с которыми я не догадался сейчас же согласиться. Шевырев с братиею нашли в ней то, чего в ней и быть не могло. Весьма благодарен, что печатно отозвался он о моей лекции с равнодушным хладнокровием, а в непечатных отзывах, по слухам, куда не доставало этого хладнокровия».

Это предопределило судьбу «лектора» — на его пути к университетской кафедре опустился пудовый чиновничий шлагбаум.

Время для Афанасьева настало трудное, бывало, едва хватало средств для существования. Александр Николаевич вынужденно согласился на должность учителя русской истории и словесности в частном пансионе, что сам он рассматривал как мытарство.

В конце 1849 года с помощью Кавелина ему удалось поступить в Московский главный архив Министерства иностранных дел, где Александр Николаевич прослужил тринадцать лет. В жизни Афанасьева те годы стали самыми счастливыми и плодотворными — он получил доступ к бесценным архивным материалам.

Пройдя все карьерные ступени, Александр Афанасьев вступил в должность правителя дел состоявшей при архиве Комиссии печатания государственных грамот и договоров. Благодаря «раскопкам» Афанасьева увидели свет многие документы и литературные произведения XVIII — первой половины XIX веков. Он занимается собиранием песен, заговоров, пословиц, примет и загадок, описывает сохранившиеся обряды русских деревень. Ученый открывал интересные вещи. К примеру, известнейшая песня «Во поле березонька стояла» — далеко не только сельская лирика. Это одна из песен, тайно исполнявшихся девушками в лесу в «русальные дни», когда они обращались к этим мифическим существам.

Уже в начале пятидесятых Александр Афанасьев все больше интересуется славянской мифологией. Его первым исследованием в этом направлении стала статья «Дедушка домовой». Затем была написана работа «Ведун и ведьма», появились «Религиозно-языческое значение избы славянина» и «Колдовство на Руси в старину». Возможно, это и есть предтеча дела всей его жизни…

Бывший наставник Кавелин нещадно критиковал «мифологические» статьи Афанасьева. Но что собирателю профессор, когда он публично перечил самому министру Уварову! Ответ Афанасьева маститому оппоненту был таков: «Мифология — такая же наука, как наука о допотопных животных: она воссоздает целый организм по разрозненным останкам старины».

Конкретной точки отсчета, когда именно у Александра Афанасьева возникла идея составления сборника «Народные русские сказки», нет, но что к этой мысли его подтолкнули два тома «Детских и семейных сказок» братьев Гримм — однозначно.

В 1851 году молодой исследователь письмом к редактору «Отечественных записок» объяснял: «Издание будет ученое, по образцу издания братьев Гриммов. Текст сказки будет сопровождаться нужными филологическими и мифологическими примечаниями, что еще больше даст цены этому материалу… Изданию я предпослал бы большое предисловие о значении сказок и метода их ученого издания».

Так начиналось дело, прославившее Афанасьева.

Вскоре замысел Александра Николаевича перерос объемы «Отечественных записок» и он принял решение выпустить «Сказки» отдельной книгой. Приступив к составлению сборника, Александр Афанасьев обратился за помощью в Императорское Русское географическое общество, которое собиралось всерьез заняться изучением нравов и языка народа, его поверьями, сказками, песнями. Цели РГО и Афанасьева — выпустить сказки «в люди» — совпали, и общество постановило передать ему имеющиеся в архиве сказки.

Сказок, записанных самим Афанасьевым, не так много — около десяти. Их он вместе с легендами и сотнями пословиц записал в Бобровском уезде. Несколько сказок Александр Николаевич получил от земляков-воронежцев Н.И. Второва и К.О. Александрова-Дольника. Некоторые сказки были записаны П.И. Якушкиным для известного собирателя былин и народных песен П.В. Киреевского. Однако Киреевский умер, и его брат передал тексты Афанасьеву, из которых ученый отобрал часть. Несколько текстов он взял из старинных рукописей. Основу же сборника составило то, что собрал В.И. Даль — более тысячи текстов. Из этого доверенному ему кладезя ученый выбрал около ста пятидесяти сюжетов.

Александр Афанасьев не являлся первопроходцем. Почти за сто лет до него выходили «Русские сказки» В.А. Левшина и М.Д. Чулкова, в тридцатые годы XIX века издали «Русские сказки…» В.И. Даль и «Русские народные сказки» Б. Бронницын. Однако те сказки переделывали на книжный лад, тот же Чулков вообще явил литературное произведение со сказочным налетом. Да и «путеводные звезды» Александра Николаевича — братья Гримм — зачастую объединяли несколько сюжетов в одну сказку. Таким образцом являются хорошо известные «Красная Шапочка» или «Гензель и Гретель». Афанасьев же, оставляя варианты в чистом виде, убирал повторы, сами тексты собиратель если и обрабатывал, то минимально. Он старался не вмешиваться в течение повествования, сложенного и отшлифованного многими поколениями, проявляя при этом удивительно тонкое чувство языка и меры. Афанасьев хочет проникнуть под тайную подкладку событий и образов, побывать среди сказочников, которым все являлось неведомым и чудесным.

«Шестьсот сказок — не сочиненных на манер народных и не переделанных на литературный манер — шестьсот подлинных народных сказок принес нам Афанасьев», — так написал исследователь творчества Афанасьева В. Порудоминский. В сборник попали воронежские, курские, тамбовские, московские, тульские, калужские, новгородские, тверские, вологодские, астраханские, оренбургские, пермские, малорусские, белорусские и иные сказки. В каждой местности сказку сказывали на свой лад, но общий стержень оставался неизменным. В результате появился грандиозный корпус сказок, равного которому не знал мир.

Вскоре Афанасьев начал работать над вторым изданием, в котором тексты впервые классифицировались — сказки о животных, волшебные, бытовые. Эту классификацию специалисты применяют до сих пор.

Не так триумфально пробились к русскому читателю собранные А.Н. Афанасьевым «Русские заветные сказки», собранные ученым в отдельную рукопись. Полагают, что друг Афанасьева, редактор «Библиографических записок» и один из организаторов революционных кружков московской «Земли и Воли» В.И. Касаткин, в 1862 году выехал за границу, а так как его заочно приговорили к вечному изгнанию из России по политическому делу о связях с лондонскими пропагандистами, то обратно Касаткин не вернулся. Обосновавшись в Швейцарии, он стал влиятельным издателем русской эмиграции. Скорее всего, именно Касаткин вывез за рубеж рукопись Афанасьева и участвовал в подготовке ее издания. Возможно, что и сам Афанасьев во время посещения Германии, Швейцарии, Италии и Великобритании мог передать рукопись «Заветных сказок» Герцену или кому-то из его окружения.

Осенью 1862 года в квартире Афанасьева был произведен обыск. Причина — попавшие в руки властей письма революционера-эмигранта, нелегально посетившего Россию, В.И. Кельсиева. Эмигрант встретился с Александром Николаевичем и консультировался у него по вопросам быта старообрядцев, о чем и упомянул в одном из писем. Афанасьева не привлекли, но уволили из Архива с запрещением впредь состоять на государственной службе. Александру Николаевичу пришлось переезжать из одной съемной квартиры в другую, он вынужденно распродавал свою шикарную библиотеку старинных книг и рукописей.

Как бы то ни было, в 1872 году в Женеве вышли народные русские сказки не для печати, а через шесть лет там же появилось второе издание, в названии которого уже есть слово «заветные». Сейчас этих книг днем с огнем не сыскать в крупнейших библиотеках мира! В 1975 году в ФРГ вышел репринт, через десять лет в СССР в «Литературных памятниках» появилось несколько «заветных» сказок в «подрезанном» виде. Полностью в России их впервые издали только в начале девяностых.

Предисловие к первой русской публикации было взято из дореволюционного заграничного издания и подписано «Филобибл». Возможно, за этим псевдонимом скрывается В.И. Касаткин. Вот что он писал: «Наши «Заветные сказки» — единственное в своем роде явление… потому, что мы не знаем другого издания, в котором бы в сказочной форме била таким живым ключом неподдельная народная речь, сверкая блестящими и остроумными сторонами простолюдина».

Это действительно самые настоящие сказки, в которых присутствуют традиционные зачин: «В некотором царстве…», концовка: «Я там был, мед-пиво пил…», однако порой с условной классификацией. Есть сказки о животных — «Лиса и заяц», «Воробей и кобыла», «Волк», где персонажами являются звери, птицы, насекомые, а в «Медведе и бабе» зверь напрямую взаимодействует с человеком. Их нельзя строго отнести к жанру бытовому, присутствуют и сказки волшебные — к примеру, «Волшебное кольцо».

Сам язык — сочный, когда от быстрого бега «ажно дух в ноздрях захватывает». Отдельные сюжеты ушли в анекдоты и дожили до наших дней («Вошь и блоха»), еще ранее устные сказки вдохновляли известного Ивана Баркова.

По мысли Филобибла, «эротическое содержание заветных русских сказок, не говоря ничего за или против нравственности русского народа, указывает просто на сторону жизни, которая больше всего дает разгула юмору, сатире, иронии».

Искрометный юмор «Заветных сказок» порой зашкаливает, а смешное зачастую переплетается со страшным.

Уже не в «Заветных сказках», а в классических, у Афанасьева присутствует целый блок настоящих страшных сказок, которые, в принципе, претендуют на отдельный объемистый том. Это тоже завораживающая и пугающе-притягательная часть нашей жизни. Страшно оттого, что сюжеты и стиль сказок не переделаны, а переданы кратко, скупо и натурно. Это срез и грань народного бытия, отражение его отношения к Добру и злу. Но не только. Страшные сказки — некая вакцина, защита от различных фобий, этакий, по определению современного писателя Эдуарда Успенского, «витамин страха». Вовсе не случайно многие сказки Афанасьева, сообразуясь со временем, жили ранее и продолжают жить в современных детских страшилках.

Страшные сказки о мертвецах, ведьмах и колдунах породили русский литературный хоррор XIX века, хотя считается, что в нашей литературе такой жанр отсутствует, а все, что написано, — полная калька хоррора западного. Безусловно, русский хоррор был и до Афанасьева. Да, его сказки опубликованы в пятидесятые годы, но они с незапамятных времен бытовали в народе, всяк и каждый знал их. Конечно, некоторое подражание Западу — к примеру, в балладах В.А. Жуковского, стихотворениях П.А. Катенина — отрицать не стоит, однако имелась и своя собственная база. Глубочайшая по содержанию! Русские страшные сказки показали общность единого корня — на Западе хоррор тоже появился не вдруг, а на основании древних сказов обширной славянской территории и сопредельной с ней Румынии и Трансильвании. И так называемое «европейское заимствование» — последующий виток после впитывания Европой более древнего, именно славянского восприятия и память о том.

В русских литературных страшилках позапрошлого века зачастую просматривается малороссийский колорит, к примеру, у Ореста Сомова, в чем, безусловно, сказалось очарование Гоголя. Но некоторые из произведений, русские в корне, напротив, стали предтечей гоголевских повестей.

Одна из сказок собрания Афанасьева повествует о том, как попович три ночи читал в церкви по умершей королевишне, оказавшейся ведьмой. Сюжет знаком — это непревзойденный «Вий». Правда, в отличие от повести Гоголя, конец у сказки иной — королевну сын священника отчитать сумел и в одном из вариантов даже женился на ней.

Целый блок сказок посвящен противоборству солдата или иного персонажа со злобным мертвецом или колдуном. И положительный персонаж одерживает верх за редким исключением. Тем самым исключением — и то относительным — стала история о школьном учителе, который спасался в церкви от нечисти, сумел от нее отбиться, но все равно вскоре умер.

Даже в волшебных, богатырских сказках присутствует соприкосновение с темным миром. Например, троекратный приход сына на могилу отца. Линия эта ярко прослеживается в творчестве нашей народной сказительницы Анны Куприяновны Барышниковой, уроженки земли Воронежской. Сюда же можно отнести сказку «Василий Бессмертный» в пересказе еще одной нашей землячки А.Н. Корольковой.

Неотвратим приход Медведя в «Липовой ноге» — он идет, он приближается…

«Три медведя» страшны уже своим нагнетанием жути по нарастающей: «Кто сидел на моем стуле?.. Кто ел из моей чашки??. Кто лежит на моей кровати???»

Сумел уйти из дальней и безвыходной точки «пространства зла» герой сказки «Терешечка» — в погоне ведьма, кажется, вот-вот схватит мальчика, но происходит счастливое спасение в лице пролетавших гусей. Зато в сказке «Гуси-лебеди» птицы — помощники темных сил. И побег от ведьмы, как и в сказке «Баба Яга» тоже тянет на настоящую страшилку.

Баба Яга обитает в избушке на курьих ножках, что являются вратами в мир мертвых. Стоит она входом от людей в обратную сторону. Потому герой и говорит: «Стань ко мне передом, а к лесу задом». Войдя в избушку, герой попадает в «переходник» иного, загробного мира. Герой просит Ягу накормить-напоить, в бане выпарить и спать уложить. Для сравнения: покойному перед отправкой на тот свет дают с собой пищу (накорми-напои), его обмывают (выпари в бане) и кладут в гроб (спать уложи). Здесь пример не прихода в наш мир живых мертвецов, но обратный процесс — поход живого человека в иной мир.

Аналоги русских страшных сюжетов присутствуют повсюду, мало того, современные западные произведения в жанре хоррор по сюжетным линиям и развитию действия отлично «укладываются» в русские страшные сказки.

В классических же сказках А.Н. Афанасьева живут самые разные герои — волшебные Жар-птица и Сивка-Бурка, обычные — солдат, крестьянин, поп и работник, хитрый мужик и глупый барин, богатыри, злодеи, происходят чудесные приключения и превращения…

Афанасьев писал, что сказка пробуждает в человеке теплую любовь к людям, благородные намерения, освежает чувства. Искреннюю поэзию сказки он считал пленительной.

Практически в любом сюжете или образе Афанасьев видел отголоски природных явлений, «увиденные глазами древности». Саму же сказку понимал как родившийся в далекие времена рассказ человека о природе. Женихи-птицы, прилетающие с грозой, вихрем и молнией — образы стихий, Марья Моревна — поэтический образ солнца. Пиво, которое пьет Илья Муромец, — старинная метафора дождя, а Соловей-разбойник олицетворял демона грозовой тучи. Иван-царевич на богатырском коне — бог грома и молнии Перун.

Мифологическое объяснение особенно ярко проявило себя в его капитальной трехтомной монографии «Поэтические воззрения славян на природу». За подобную трактовку Александра Николаевича, бывало, сильно критиковали. Литературовед и этнограф Александр Пыпин писал: «Афанасьев всюду, кстати и некстати, объяснял мифы небесными явлениями, и особенно грозовой тучей и молнией». В то же время в откликах на сказки видных филологов того времени отмечалась полнота собрания и научный подход к текстам.

Свод народных сказок принес нашему земляку широкую известность: Российская академия наук присудила Афанасьеву Демидовскую премию, Географическое общество — золотую медаль.

Выпустил А.Н. Афанасьев и сборник «Народные русские легенды», весь тираж которого в тысячу двести экземпляров разошелся менее чем за месяц. А вот уже подготовленному второму изданию не повезло — его изъяла цензура. Причина запрета — наличие в сборнике вольных интерпретаций христианских сюжетов. Свет второе издание увидело лишь в 1914 году.

Понимая, что сказки — это наше первое знакомство с литературой и первые уроки доброты, Афанасьев считал особо важным делом издать «Русские детские сказки», куда он отобрал самые интересные сюжеты, приспособив их для детского чтения. Несмотря на прогрессирующую скоротечную чахотку, А.Н. Афанасьев не оставлял трудов по составлению этой книги. Он очень хотел, чтобы маленькие читатели узнали и полюбили народную сказку.

Два богато иллюстрированных тома «Русских детских сказок» увидели свет в 1870 году. Жизнь показала, что сказки о Лисе и Журавле, Теремке, о Пузыре, Соломинке и Лапте, Колобке, Василисе Прекрасной и Морозко и многие другие давно стали самой подлинной основой чтения для детей, читающих на русском языке.

В научном мире его по праву считали корифеем фольклористики. Один из первых английских славистов Уильям Ролстон в 1870 году встречался с Афанасьевым в его московской квартире. Британец оставил любопытный портрет русского сказочника: «Я провел с ним очень короткое время в его совершенно русском доме, стоявшем посреди такого обширного двора, что легко можно было подумать, будто находишься в деревне, а не в столичном городе. Комната его со всей обстановкой была именно в таком роде, в каком можно было надеяться встретить в доме такого истинного ученого — повсюду книги и везде следы и указания на литературный труд».

Умер Александр Николаевич в Москве 5 октября 1871 года в возрасте сорока пяти лет и упокоен на Пятницком кладбище.

Хотя о кончине Афанасьева мало упоминалось в периодике, его смерть стала для отечественной науки большой утратой. И.С. Тургенев в письме к А.А. Фету так откликнулся на известие о смерти ученого: «Недавно Афанасьев умер буквально от голода, а его литературные заслуги будут помниться, когда наши с вами, любезный друг, давно уже покроются мраком забвения».

Афанасьевские сборники весьма часто переиздавали, переводили на многие иностранные языки, и к началу XX столетия они стали самым популярным русским чтением. После революции Афанасьева признали классиком окончательно. Многие ученые и филологи, опираясь на его свод сказок и изыскания, пойдут дальше, кто-то — развивая его наработки, иные — опровергая. Но он указал путь-дорогу в сказочное царство.

Игорь Маркин,член Союза журналистов России, краевед (Воронеж)