Шлях к горизонту уходил

Сергей Носов

 

БАЛЛАДА О ВЕТРАХ

 

Вышел как-то на рассвете,

Вышел из дому гулять,

Вышел, чтобы в чистом поле

Братца-ветра повидать.

 

Братец-ветер, ты могучий,

Братец-ветер, ты — Стоглав,

То ревучий, то дремучий,

Не подвластный строгий нрав.

 

Братец-ветер, ты успеешь

Стройну липу поласкать,

Ты скажи-ка мне, хороший,

Где мне милую сыскать?!

 

В городе ли, в чистом поле,

За какой седой горой,

Укажи дорогу к доле,

Что назначена судьбой.

 

Славный Русич — ты упрямый.

Славный Русич, подожди:

Обручальное колечко

Весте милой подари.

 

Ты иди за поле смело,

Там найдешь свое крыльцо.

Ждет давно тебя девица,

Ждет давно твое кольцо.

 

Вышел как-то на рассвете,

Вышел из дому гулять,

Вышел, чтоб за севым полем1

Девку скромну повидать.

 

А ветра умчались шумно,

А ветра умчались вдаль,

Но увидимся мы вскоре,

Знаю я, и мне не жаль…

г. Воронеж

 

Андрей Степанов

 

ЗА ЛИНИЕЙ МАННЕРГЕЙМА

 

А за линией Маннергейма не рождаются Гегели.

А за линией Маннергейма не осталось гениев.

Только воют тоскливо овцы серые.

Да текут прегрешения откуда-то с севера.

 

А китайцы кочуют за стеной китайской.

И летит им под ноги снег отчаянно майский.

И летит им под ноги дождь бесконечно слезливый.

А за линией Маннергейма все березы — ивы.

 

А в России холодно, не пугает.

Если снег идет, значит — зима живая.

Если русские плачут, значит — победили.

А за линию Маннергейма мы уже ходили.

 

НЕЗРИМЫЙ

 

Время катится по карте

От заставы до заставы.

Время длинное покато

И заносчиво местами.

 

Занесет так, что не видно

Ни порога, ни тропинки.

И становится обидно

За истертые ботинки.

 

И становится печально

За колодезные страхи.

Но стоит необычайный

Храм на месте черной плахи.

 

В храме том, большом и светлом,

Птицы белые кружатся,

И скрываются от ветра

Листья кленов и акаций.

Купола целуют небо,

Голоса поют протяжно.

В храме том ни разу не был,

Потому что он — бумажный.

Потому что он — незримый

Для друзей, врагов и прочих.

Время катится по зимам —

И пророчит, и пророчит.

 

* * *

Находил я тебя в белокурой Рязани,

Где мой прадед рубил почерневшие липы.

Где в избе, под чужими еще образами,

Моя бабка не прятала горькие всхлипы.

Находил я тебя под Акмолинском вьюжным,

Где стояли кибитки дошедших черкесов,

Где седой аксакал предлагал деду дружбу

И рожала татарка от черного «беса».

Я тебя находил в Заполярье студеном,

Проезжая на танке Петсамо и Никель,

Без креста на груди, молодой, неученый,

По морошке, по снежной, живой голубике.

Ты скрывалась в челябинском тракторном цехе,

В пожелтевшей от солнца целинной пшенице.

Я хотел, я мечтал породниться навеки,

Но тебя разрывали попутные птицы.

Не была ты в Афгане, в Чечне не скулила,

И Донбасс для тебя не прочитан, не пройден.

Но, душа моя, как же ты сильно любила

Все страницы моих ослепительных Родин.

г. Астана (Казахстан)

 

Людмила Хомякова

 

* * *

Ты очисть меня, колокольный звон.

Там, куда долетаешь ты,

Может, плач стоит, может, стон

У последней, у той роковой черты.

Хлестка жизнь моя, пощади меня,

Ты откройся мне заново, белый свет;

Слышишь, там за меня звонят,

Много дней звонят, много лет.

Я грешил сполна, да не каялся,

Нес на сердце обиды жгучие;

От обид да грехов измаялся:

И в душе, и на небе тучи.

Я уверовал, слышишь, каюсь я,

Искупил я смертное службами;

Как иду во храм, улыбаюсь я,

Перезвон колокольный слушая.

 

СЧАСТЬЕ

 

Елочной игрушкой сияло счастье,

Было хрупко оно и изящно,

И было оно ничему непричастно,

Пустое внутри и снаружи блестящее.

Потешная баба глядело в окно

И тыкала пальцем: «Гляди! Вишь, оно!»

Но маленький мальчик смеялся, играя,

Потешную бабу из снега ваяя.

 

РУСЬ

 

Все времена она стояла —

Стоит, родимая, и ныне…

Ее по драке узнавали

Да по изломанной гордыне,

По пьяни выплаканных глаз,

По бабьей жалости постылой,

По доброй и премудрой сказке,

По песне долгой и унылой.

И нам не убежать и не забыться.

Мы — продолженье тех старух,

Чьи строгие, святые лица

Хранят и виденье, и слух,

Чьи вздохи слышишь с колыбели,

Чьи песни душу нам напели.

г. Воронеж

 

Сергей Чижик-Полейко

 

НАРОД

 

Стреляющий по солнечному блику

на спуск автоматически нажал,

где раньше боровую землянику

с поклоном брал и пасеку держал,

 

потом народ смутили с панталыку,

кто убивал, тот деток не рожал,

а сеял скорбь, раздольну и велику,

и семена безбожности сажал.

 

Велик народ в судьбе его суровой,

ты рой убьешь, ты пасеку разрушишь —

пчела, трудолюбива искони,

 

все восстановит и начнет по новой,

стремленья к созиданью не задушишь,

и пчел не трожь — работные они.

 

ЧУЖОЕ КЛАДБИЩЕ

 

Розовыми блестками

озарялась даль.

Много под березками

тех, кого не жаль.

 

Бряцали оружием,

перли, как могли,

после стало хуже им:

просто померли.

 

Тысячи положены

штабелями в ряд:

не званы, не прошены —

пусть себе лежат,

 

мы про них не слушаем,

что там да о ком,

не утешит души им

западный обком,

 

разве только выставит

новых vis-a-vis,

много там неистовых,

только позови,

 

чтобы их отметили,

чтоб гордилась мать,

чтобы вместе с этими

вволю полежать

 

под крестом осиновым,

суки, вашу мать, —

Мама, дай Бог сына Вам,

дальше — Вам решать.

 

ТОВАРИЩАМ

 

Я знаю точно: я такой же парень,

такой же русский парень, как они,

и знаю точно: я им благодарен,

что смог им пригодиться в эти дни,

 

здесь речи нет о страхах и бесстрашье,

нет героизма в будничных шагах,

приходит час, когда народ, восставши,

как мать, лелеет Родину в руках.

 

Она у нас всего одна, родная,

другой не будет, сколько ни ищи,

я жизнь прожил, вот этих чувств не зная,

не зная вас, мои товарищи,

 

еще раз говорю: какие страхи,

какие сожаленья, Бог вам суд,

мы в Родине как перышки у птахи,

одни и те же крылья нас несут,

 

и мы же этим крыльям помогаем

к высотам новым Родину нести,

и знаем мы, доподлинно мы знаем,

что не собьют нас каверзы в пути,

 

бывает, что перо теряет птица,

такое ведь случается, ну что ж,

что суждено, тому пристало сбыться,

неважно, будь то пуля или нож,

 

случайный дрон, взрывчатка под колеса,

инфаркт или неправый приговор,

смотри, как говорится, дальше носа,

и, что бы ни было, не все тебе в укор.

 

Товарищи, я потому вам верю,

что вы опорой стали мне, а я,

надеюсь, вам, и, если что, потерю

мою примите строго, без нытья,

 

запомните: я был вам просто братом —

без корысти, почти без хвастовства,

и если что, приветы всем ребятам,

всем вам по праву русского родства.

 

СВЕТЛАНЕ

 

Желтоватая глина Калужской земли,

торжество ярко-желтого дрока,

пересохший бочаг в придорожной пыли

и сурок, что свистит одиноко, —

вот какая по счету безлюдная весь

прилежит к горемычной Калуге,

Бог их ведает, сколько встречается здесь

заколоченных изб по округе.

Все, чем мог похвалиться, похвастаться край

древней славы Мосальской, Козельской,

по прошествии лет — это просто раздрай

забубенной Калужчины сельской.

Я люблю эту землю, поля и луга

и тебя, дорогая подруга,

и теперь ты особенно мне дорога,

на войну отпуская супруга,

ну а как же иначе, когда за спиной

все понятное, с детства родное,

и щебечущий выводок, тоже родной,

что нельзя оставлять в непокое,

ну а если тупая фашистская месть

не простит нам, что сделали деды,

мы способны отдать все, что было и есть,

мы способны уйти без победы?

Все закончится: луг, одуванчики, дрок,

незаметный в траве колокольчик,

на своем возвышенье свистящий сурок

тоже песенку скоро закончит —

и закончится жизнь, и закончится честь,

нужен этот позор до могилы?

Остается лишь горло саднящая месть —

хладнокровная, были бы силы.

г. Воронеж

 

Юрий Эктов

 

* * *

Шлях к горизонту уходил,

В густой траве птенцы пищали,

Под облаками лунь парил,

Приметы ведро обещали…

 

Благоухало все кругом,

Цветочный запах растекался,

Река бежала за бугром —

Там жаркий воздух охлаждался

 

И возвращался ветерком,

Сдувая мошек над цветком.

г. Воронеж