Реабилитация культурного кода
- 11.09.2026
ОБМЕН ЛЮБЕЗНОСТЯМИ
С некоторыми напитками дело известное: чем больше выдержка, тем ценнее продукт. Но сколько лет должно «отстаиваться» то или иное социально-культурное явление, чтобы оно заслужило полное право стать объектом научного исследования? И насколько холоден и отстранен должен быть от этого объекта исследователь, чтобы его анализ все сходу признали истинно научным?
В кругу именно таких вопросов оказалась коллективная монография «Новая военная поэзия: опыт научно-критического прочтения»1, вышедшая в январе 2026 года сразу в двух издательствах и городах — Уральского университета (Екатеринбург) и «Алетейя» (Санкт-Петербург). Уже 5 февраля электронный журнал «АТМА», провозглашающий свободу от любой ангажированности и приверженность субъективному представлению о прекрасном в качестве единственно приемлемой идеологии, в научности издания усомнился. Война-де в нем «возводится в эстетическую категорию… вопрос о качестве, языке и оригинальности снимается за ненадобностью», а критерий «подлинности, утраченный где-то между символизмом и постмодерном, неожиданно возвращается вместе с артиллерией».
Далее автор отзыва иронизирует: «…явление, которое… нельзя было на протяжении двух первых лет называть по имени (т.е. войну — А.Р.), проанализировали, снабдили аксиологией, онтологией и национально-генетическими корнями…» В целом же книга, мол, «стремится узаконить эмоцию, институализировать лояльность». И ценной она, возможно, станет лишь со временем — в качестве артефакта «эпохи, в которой даже филология старалась быть «на стороне», а не на расстоянии…»2
Насколько глубоко этот автор успел к тому времени проанализировать весьма объемную монографию, остается только догадываться. Во всяком случае, особых аргументов в поддержку процитированных оценок краткий сетевой отклик не содержит. Однако подход вполне типичен. Его еще в июне 2023 года незадолго до своей эмиграции, давая интервью интернет-изданию «Лента.ру»3, проявил филолог Михаил Эдельштейн. В так называемой Z-поэзии он усмотрел культ и восторг войны и прочно связал ее «с тем идеологическим комплексом, который принято обозначать буквой Z». По словам Эдельштейна, «зазор между Z-поэзией и официальной позицией практически отсутствует».
Возможно, стандартность оценок такого рода и побудила одного из авторов монографии, культуролога и литературного критика из Луганска Нину Ищенко не углубляться в полемику, ограничившись весьма лаконичным ответом.
— Обвинение в эмоциональной вовлеченности ученых является манипуляцией, — возразила она в марте на портале «День литературы». — Ученые анализируют стихи эмоционально вовлеченных в события поэтов, но используют для этого научные методы… А то, что военная тема вызывает эмоциональное отторжение у критика… выдается за нормативное требование научного дискурса…4
На том, собственно, публичное обсуждение пока и закончилось — если не считать некоторых чисто информационных сообщений СМИ о выходе монографии. Между тем сама книга как фактом своего появления, так и тем более содержанием вполне заслуживает гораздо большего общественного внимания. Кстати, так и подмывает отойти от импортного алфавита, предложив, например, знакомую многим с детства, хоть и давнего, аббревиатуру. Новая военная поэзия — НВП. Ну, и начальная военная подготовка, конечно…
СТО ЛЕТ СПУСТЯ
Описанное выше расхождение в оценках, иные из которых высказываются без особых размышлений, по принципу «свой — чужой», вполне соответствует тому разделению отечественного социума, которое образовалось в связи со Специальной военной операцией (СВО) и вообще событиями вокруг Украины. Судя по предисловию, в котором профессор Уральского федерального университета (УрФУ) Юлия Матвеева упомянула «разность изначальных позиций» авторов, отнюдь не представлял собой монолитную глыбу и их коллектив. Однако эта разность, считает Матвеева, вовсе не помешала стремлению «показать, насколько вписывается остроактуальная, остросоциальная и в то же время пронзительно экзистенциальная поэзия Донбасса и СВО в культурный код русской истории и русской литературы… Этот культурный код подразумевает определенную систему морально-нравственных и духовно-философских ценностей, осознанную включенность в процессы современности, знание исторического фундамента прошлого, владение языком родной культуры…»5
Краткость высказывания оппонента из «АТМА» не позволяет доказательно представить себе весь спектр его социально-эстетических суждений. Однако заявленная идеологическая приверженность журнала субъективному представлению о прекрасном, сарказм по поводу национально-генетических корней, а также собственное знакомство с целым рядом людей, которые эту приверженность декларируют, вполне позволяют увидеть: для этого оппонента, как и для многих его сомышленников, историческое, национальное, русское отнюдь не являются ценностью. Скорее наоборот, осознание своей причастности к этим категориям, по их мнению — пережиток, не позволяющий даже близко считаться добросовестным ученым и/или рукопожатным литератором.
Между тем для авторов монографии опора на национальное (в широком смысле, не только этническое) — ключевая основа их парадигмы. В ней можно увидеть отход от укоренившихся попыток представить филологию (да и поэзию тоже) некой эмансипе-барышней, которая интересуется исключительно языковой стороной дела, производит свои штудии в башне из слоновой кости и высокомерно, с пахитоской в руках морщит нос от «низкой» социальности как от запаха ношеных портянок.
Эти филологи продолжают традиции тех, кто способен увидеть высокое и во вроде бы окружающей их низости — тем более в моменты социальных потрясений. Представляя быт и бытие донецкой военной поэзии 2014–2024 гг., профессор Донецкого госуниверситета и сам поэт Александр Кораблев отмечает, как, подобно Блоку в поэме «Двенадцать», «столетие спустя новые поэты новой гражданской войны всматриваются в лица тех же вершителей истории…»6 С его точки зрения, «донецкая поэзия военного времени, особенно в ее взрывной момент, в 2014–2015 гг.», несмотря на возможные претензии к поэтическому качеству, «была гениальна в своей совокупности — как ментально-эмоциональный выброс, как самопроизвольно источаемое откровение».7
Говоря о собственном понимании поэзии, основанном на пушкинско-блоковских представлениях о ней, Кораблев четко фиксирует исходные «рабочие тезисы»:
— если стихи отражают только внешние события, это не поэзия;
— если стихи выражают только личные эмоции, это не поэзия;
— если стихи высказывают только мысли, это не поэзия;
— если стихи содержат только искусство, это не поэзия.
Поэзия, по Кораблеву – то, что проявляется через внешние события, через эмоции поэта, через его мысли, через его искусство.
Продолжая разговор о «донбасском тексте», Юлия Матвеева отмечает, что с февраля 2022 года, то есть с начала СВО, он стал всероссийским. По ее оценке, «Донбасс, СВО оказались для многих серьезнейшим, громаднейшим поводом… чтобы подумать о себе, о смысле бытия, о русской истории, о современности, о России и Западе — в общем, обо всех тех вещах, которые всегда волновали русских мыслителей и поэтов…»8
Именно из глубоких национальных культурно-генетических корней, отмечает Матвеева, «родилась и набирает силу, превращаясь в некий поэтический метатекст со своей историей, мифологией и аксиологией, новая военная, новая гражданская и, если угодно, новая политическая поэзия. Поэзия, в которой право на гражданское высказывание зачастую окупается кровью и жизнью…»9
Мысль же, которую продвигает профессор УрФУ Валерий Амиров, многим приверженцам «чистой» литературы и «чистой» филологии вообще покажется кощунственной. Он убежден, что «общественные и политические перемены последнего времени… окончательно вернули в повестку дня дискуссию об идеологической составляющей литературного творчества…»10 Причем, по мнению Амирова, наличие идеологической позиции может не противоречить высокому художественному уровню.
МЕЖДУ КАТАСТРОФОЙ И ТРАГЕДИЕЙ
Профессор Ирина Плеханова в качестве независимого исследователя также начинает свой обзор двух альтернативных друг другу поэтических сборников начала СВО, названных антологиями, с характеристики переживаемого нами эпического времени. И также обнаруживает ему параллель в событиях столетней давности — точнее, формуле гражданской войны, которую нашел Артем Веселый: «В огне броду нет».
«История взорвала мир, и оценка ее событий колеблется: катастрофа это или кровавая трагедия?.. Разница между катастрофой и трагедией — в вопросе: имеет ли ужасное высокое содержание?.. Ответ зависит от того, какая оценка событий возобладает: погружение в катастрофу побуждает к отчуждению от истории, трагедия требует мобилизации в бытовом и творческом поведении… Многомерное проживание трагедии, в отличие от оценочного переживания катастрофы, не позволяет остаться жертвой истории, но требует действовать, сознавая свою ответственность за события…»11
Сторонники обеих оценок, утверждает Плеханова, равно апеллируют к гуманизму. Однако понимают его по-разному: одни — как пацифизм, другие — как волю к действию. «Цена трагического выбора — открыться всезнанию, взять на себя вольную и невольную вину. Пацифизм — тоже воля, ее цель — сохранить «я» в кристальной моральной чистоте, однако образ непреклонной правоты зависит от качества личности…»12
В качестве изданий, выражающих эти оценки, автор, как представляется, одной из ключевых глав монографии сравнивает сборники «Поэзия последнего времени. Хроника» и «Воскресшие на Третьей мировой. Антология военной поэзии 2014–2022». Обе книги составлены и с разницей в три месяца увидели свет в 2022 году.
В первую, собранную профессором Принстонского университета Юрием Левингом и изданную в Санкт-Петербурге, вошли стихи первой половины 2022 года, которые написаны 126 авторами. Почти половину из них составляют давние эмигранты из СССР, а также переселенцы последних лет, именуемые теперь релокантами. По оценке Плехановой, они тяготеют к интеллектуально-публицистической лирике и авангардной эстетике. В качестве принципа отбора декларированы «гражданское мужество и неустрашимость всех участников, неравнодушных к проявлениям насилия». Издатель же именует книгу «документальным свидетельством актуального литературного процесса в точке надлома русской культуры, когда поэтические тексты… размечают масштабы гуманитарной катастрофы… являются своеобразной хроникой осмысления коллективной травмы художественными средствами…»13
Во вторую книгу Алексей Колобродов, Захар Прилепин и Олег Демидов собрали стихи 63 российских поэтов, которые — полагаю, это принципиально важно — отражают опыт проживания войны с весны 2014 года до сентября 2022-го. Главным критерием отбора Плеханова называет художественное качество соединения гражданской прямоты, непредсказуемой правды и лирической силы. Стихи при этом «по форме традиционны, но самобытны интонационно и образно».14
Общая позиция авторов «Поэзии последнего времени», отмечает Плеханова, «определяется политическими установками — презрением к российской власти, безусловным сочувствием Украине, отсутствием эмпатии к бывшей или еще наличной родине, ее населению. Как следствие — отрицание национальных интересов, ценности русского языка, права народа Донбасса на самоопределение, то есть всего, что оправдывает СВО…» Однако реакция этих поэтов «задана давно сложившимися взглядами, поэтому никаких открытий ни в миропонимании, ни в художественных решениях нет и быть не может… Поскольку панорама ужасов видится со стороны, неловкость собственного благополучия компенсируется радикальным жестом — яростной бранью, декларацией разрыва с властью, демонстрацией ненависти…»15
Протест представляется исследователю искренним, однако духовный потенциал катастрофического сознания оказывается, по ее мнению, ограниченным. Моральный инстинкт, претендующий на безусловность, питается негативной энергией, источником которой являются ненависть, гордыня, не осознающая себя жестокость и самодовольство.
Между тем опыт войны, с которым с 2014 года живут авторы «Воскресших на Третьей мировой», вполне оправдывает применение силы: «агрессия против русского мира требует отпора, зло — возмездия». Это, по словам Плехановой, многоголосая поэзия жизненной воли, лирика духовной мобилизации, поступка, предельной ясности смыслов, строгой рефлексии, суггестии правоты и откровения жизни. К числу ее особенностей исследователь относит неординарные ассоциации, основанные на глубокой религиозной вере, ощущение жертвенности и «сомнения в жизнеспособности разложившейся империи», пронзительную тревогу за исход, узнавание врага как воскресшего фашизма.
Ненависти по отношению к самой Украине при этом нет. Зато впервые со времен «Слова о полку Игореве», по мнению Плехановой, возникает тема внутреннего предательства, причем со стороны не только элиты и творческой интеллигенции, но и самого населения.
С точки зрения эстетики и поэтики, оба сознания — катастрофическое и трагедийное, отмечает Плеханова, стремятся к ясности и прямоте высказывания. Однако авангардные приемы, к которым тяготеют пацифисты, считает исследователь, давно перестали быть открытием и маркером свободы творчества — они лишь демонстрируют технику стихосложения. Индивидуализм здесь переходит «в единоличность, когда все подчинено собственному восприятию, когда целый мир должен соответствовать личным представлениям — таково условие собственного существования, и потому убежденность в истинности взглядов несокрушима…»16
Трагическое сознание, в свою очередь, требует самомобилизации, воскрешение волевого начала поддержано глубокой верой. Такого непосредственного поворота к теме всеединства, считает Плеханова, русская поэзия давно не совершала. Ярко звучит пасхальная тема воскресения, причем в условиях войны метафора «смертию смерть поправ» ощущается через реальность.
Преобладание в «Поэзии последнего времени» лирического «мы» исследователь оценивает как объединение русскоговорящих индивидуалистов всего мира по все тому же принципу узнавания «свой — чужой» ради самоумножения. При этом, отвергая историю, государство, народ и культуру России, авторы этого сборника парадоксальным образом продолжают пользоваться ее речью. Во всяком случае, те, кто остается, если уместно сказать, дома — в эмиграции язык отторгается тоже. Впрочем, отмечает Плеханова, как особенность этой книги, тема признания ценности языка здесь не звучит вообще — в отличие от сборника-антипода.
Сопоставляя два сборника, Плеханова отнюдь не считает их равными по силе поэтического высказывания. Сначала мягко: «Отнюдь не все в “Поэзии последнего времени” является поэзией…» Затем пожестче, называя их по художественной ценности несопоставимыми. По ее оценке, обращение поэзии «лицом к реальности указывает на духовные основания творчества в кризисную эпоху. Они не в интеллектуальной свободе, но в простоте, исполненной силой высоких жизнетворческих чувств. Любовь в диалоге со смертью… противостоит гордыне, обращена в мир, жертвует и спасает…»17
Однако в завершение автор все-таки избегает акцента на противостоянии, острота которого и без того описана с подобающей научному тексту сдержанностью. Считая значимыми оба сборника, поскольку они зафиксировали общественный раскол, автор четко видит различие двух отраженных ими идеологий — отчуждения и единения со страной и народом, ненависти и сострадания. И все-таки, вновь подчеркивает исследователь, содержание этих книг «вернуло к очевидному: качество поэзии обеспечено не темой, не гражданской позицией, не новизной средств, но масштабом творческой личности…»
Право на подлинность, исходя из этого, автор признает за участниками обеих книг — как минимум потенциально. Однако — лишь в случае погружения в общее горе, которое выводит из катастрофического отчаяния к высокой жертве.
СКВОЗЬ МЕДИЙНЫЕ ФИЛЬТРЫ
Весь третий раздел монографии отведен анализу творчества отдельных представителей НВП, их произведений, а также тематических и эстетических доминант. В частности, уже упоминавшаяся Нина Ищенко представляет свою землячку Елену Заславскую, ее стихи и книги, а также творчество двух Александров из Донецка — отца и сына Сигиды-старшего и Сигиды-младшего. Ирина Плеханова обращает внимание на мистическую простоту поэзии Анны Долгаревой и поэтическую правду Анны Ревякиной.
Опыт лингвогерменевтического толкования одного из стихотворений той же Анны Долгаревой представляет доцент сразу двух нижегородских университетов Сергей Павлов. Его земляк и коллега, профессор Нижегородского государственного лингвистического университета Светлана Королева анализирует дискурс священной войны в поэме Анны Ревякиной «Шахтерская дочь» и донбасскую лирику Александра Проханова.
Профессор УрФУ Наталья Пращерук пишет о цикле Станислава Минакова «Стихи о Новороссии и СВО». Доцент Нижегородского госуниверситета Екатерина Болнова — о христианских мотивах и образах в поэтическом сборнике Игоря Караулова «Моя сторона истории». Ее коллега из Уральского педуниверситета Александр Тагильцев — о войне и мире в одной из книг поэта Александра Пелевина. Наконец, Юлия Матвеева размышляет, как тема любви в новой военной поэзии в очередной раз становится безошибочной мерой всех вещей, противостоя смерти, войне и расчеловечиванию.
Список охваченных анализом авторов, как видим, неширок и существенно уступает тому весьма обширному перечню представителей НВП, который можно составить по периодике и целому ряду сборников. Эти собрания также упоминаются в монографии, однако в оборот взяты два — упоминавшиеся выше «Воскресшие на Третьей мировой» и «Великий Блокпост». Попал в поле зрения и вышедший в том же 2022 году сборник «Поэzия русского лета».
Почему из всего массива литературы об СВО выбраны именно они — не объясняется. Тираж и продажи? Еще один член авторского коллектива, журналист Дмитрий Красноухов, вспоминает, что в январе 2023 года «Воскресшие…» возглавили рейтинг самых продаваемых книг в разделе «Поэзия» крупнейшего книжного интернет-магазина «Лабиринт», и ее совокупный тираж составил около 15 тысяч экземпляров. Но в то же самое время общий тираж книг серии Союза писателей России (СПР) «Воины России», которые бесплатно отправлялись в зону боевых действий, превысил 230 тысяч экземпляров.18 И тот же СПР в марте 2024 года насчитал около 70 наименований книг, которые были изданы его региональными отделениями или самими авторами и посвящены СВО.19
Поэтическое качество? Как публично признавали участники проекта, например, на круглом столе о новой военной прозе, который прошел 23 апреля 2026 года в УрФУ, отнюдь не все попавшие в поле их зрения образцы НВП художественно совершенны.
Как бы то ни было, Ирина Плеханова просто констатирует, что «Воскресшие…» и ее антипод «дают достаточный материал для анализа различий катастрофического и трагического понимания истории, сути нравственных и художественных решений». И как исследователь она полностью в своем праве. Однако и мы вправе предположить, что в массиве, который остался за пределами монографии, тоже могут найтись небезынтересные авторы, тексты и тематические повороты. То есть претендовать на обзор всего НВП-поэтического поля книга не может.
Взятый в рассмотрение материал предопределил и территориальную ограниченность исследования. Луганск, Донецк, Новороссия в целом — это понятно. Что целый ряд авторов оказался в теме гораздо раньше начала СВО — тоже. Однако с февраля 2022 года тема действительно стала всероссийской. Между тем Кемерово, представляемый Дмитрием Мурзиным, стал едва ли не единственным из городов восточнее Волги, которые прямо или косвенно оказались в поле проекта. Есть, правда, еще Иркутск, но он просто упомянут вместе с Москвой в представлении Ирины Плехановой.
Почему столь большая часть России — Урал и Сибирь — осталась в гулкой пустоте, наверное, можно спросить екатеринбургских участников проекта. Однако и они могут ответить, что медийного поля, которое сформировалось начиная с 2014 года, им как исследователям вполне достаточно. С другой стороны, то, что не вошло в сферу интереса на первом этапе, остается резервом для второго. Хотя, как можно предположить, уже задуманное авторами продолжение будет связано с прозой.
НА ВЫХОД ИЗ «СЕРОЙ ЗОНЫ»?
Закономерности и алгоритмы попадания литераторов в профессиональные обоймы и сферу общественного внимания — история особая и давняя. В конце концов, исследователи — тоже часть этой сферы, во многом консервативной, да и разговор вроде бы о другом. Однако в данном случае это лыко также может быть вплетено в строку размышлений о филологии как науке. Впрочем, отягощать ими и без того уже напряженного лонгридом читателя мы не будем. Лучше отметим еще одну интересную особенность.
Это уже вторая за крайне короткое время попытка «регионалов» существенно изменить устоявшиеся ранее рамки и содержание обсуждения литературного процесса. Первой можно считать концепцию «Большого стиля». Именно представители региональных университетов сформировали немалую часть содержания двух одноименных конференций литературных критиков и литературоведов, которые в сентябре 2024 года (в рамках Национальной литературной премии «Слово») и в октябре 2025 года провел СПР. В оформлении этой концепции участвовали как минимум двое авторов монографии об НВП — Александр Кораблев и Юлия Матвеева.
По мнению последней, в настоящее время «литература, как и все другие формы реализации человеческого опыта, начала прокладывать фарватер из «серой зоны» эстетизма, апатии, всепроникающего скепсиса, культивирования трансгрессии и разного рода травм в зону полемики, психологических и нравственных проблем, заново открытого гражданского служения…»20 Что ж, движение в этом направлении действительно есть. Но можно ли отнести это утверждение ко всей литературе? И так ли уж неожиданно, как пишет Матвеева, «оказалась под вопросом постмодернистская эстетика, где нет ни Бога, ни автора, ни человека как такового»?21
Картина представляется чуть иной, и для ее описания уместно будет воспользоваться обиходно устоявшимися, хотя и весьма политизированными определениями. Как ни крути, а единой литературы, как и общества, в нашем Отечестве не было и нет. И процитированные выше характеристики «серой зоны» можно во многом отнести к литературе, за которой, хотя и не изнутри, закрепилось звание либеральной. Тогда как литература, именующая себя патриотической, и ранее стремилась работать в той самой «зоне… гражданского служения». Ей это служение заново открывать не пришлось.
Представляется, что на самом деле с началом СВО сместилось общественное и государственное внимание. Однако — лишь отчасти. Свидетельством этого можно посчитать, например, итоги второй премии «Слово», когда ее организаторы отказались высказать предпочтение какому-либо из направлений, представленных в номинации «Литературная критика» (в число финалистов входили, в частности, приверженцы «Большого стиля»).
Стоит ли искать такое же свидетельство в отказе выдать государственный грант на подготовку монографии — не факт. Но в любом случае постмодернизм как направление литературного движения и, возможно, подоплека части управленческих решений (не только о литературе — есть еще и социальная его разновидность) пока что вполне материален. Отсюда весьма примечательно сомнение, которым Ирина Плеханова завершает один из тезисов своей ключевой статьи: «Ясно, что страна победившего постмодернизма — потребления, комфорта, паразитизма, индивидуализма, релятивизма, цинизма, имитации смыслов и действий, упадка культуры и воли, отказа от самобытности — должна найти в самой себе силы для реанимации. Идем ли мы к тому — вопрос вопросов…»
1 Новая военная поэзия: опыт научно-критического прочтения: [монография] / В.М. Амиров, Е.В. Болнова, Н.С. Ищенко [и др.] ; под общ. ред. Ю.В. Матвеевой, Н.В. Пращерук. — Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та ; Санкт-Петербург: Алетейя, 2026. — 458 с. URL: https://elar.urfu.ru/bitstream/10995/147981/1/978-5-7996-4078-1_2025.pdf (дата обращения — 4 мая 2026 г.).
2 Адамович А. Филология правильного радиуса действия. URL: https://atma.press/literature/books/mngrf/ (дата обращения — 4 мая 2026 г.).
3 «Танки идут на запах сытых чужих квартир». Как в России появился феномен Z-поэтов и о чем их стихи? URL:https://lenta.ru/articles/2023/06/10/zpoets (дата обращения — 6 мая 2026 г.).
4 Ищенко Н. «Новая военная поэзия…» Идеологический текст или научный труд? URL: https://denliteraturi.ru/article/9752 (дата обращения — 4 мая 2026 г.).
5 Новая военная поэзия: опыт научно-критического прочтения… С.10.
6 Там же. С.26.
7 Там же. С.28.
8 Там же. С.48.
9 Там же. С.73–74.
10 Там же. С.78.
11 Там же. С.127–128.
12 Там же. С.129.
13 URL: https://limbakh.ru/index.php (дата обращения — 5 мая 2026 г.).
14 Новая военная поэзия: опыт научно-критического прочтения… С.130.
15 Там же. С. 132–133.
16 Там же. С.195.
17 Там же. С. 217–218.
18 URL: https://ria.ru/20230831/knigi-1893461513.html?ysclid=mou9zqvywx784263819 (дата обращения — 5 мая 2026 г.).
19 URL: https://denliteraturi.ru/article/8066 (дата обращения — 5 мая 2026 г.).
20 Новая военная поэзия: опыт научно-критического прочтения… с.433.
21 Там же.
Андрей Петрович Расторгуев родился в 1964 году в городе Магнитогорске Челябинской области. Окончил Уральский государственный университет. Кандидат исторических наук. Поэт, переводчик, публицист. Автор 20 книг стихотворений, переводов и литературно-критических статей, многих публикаций в литературных журналах. Член Союза писателей России. Живет в Екатеринбурге.
