Отдавали молоду…
- 11.09.2026
Внутри ходиков тихонько зашуршало.
«Сейчас ставенка хлопнет», — подумала старуха, не открывая глаз. — Щелк. Ку-ку. Ку-ку. Ку-ку. И снова размеренно: тик-так, тик-так… Вот уже три. Скоро светать начнет, а даже и не забылась хоть бы на маленько. А ходики-то, гляди, как справно работают! Ведь сколько годов им, а все кукуют. Это что же? Если решиться столько годов прожить, сколь они накуковали? У-у, страсть подумать! Не-ет, спаси и сохрани. Всякому свое отмеряно. Коли приспеет, тут ты никуда не денешься. Да в наши ходики и верить нельзя. Там птицы-то нету».
Старуха слабо улыбнулась последней мысли. И вспомнилось.
Она пошевелила под одеялом ногами, обутыми в валенки, мостясь поудобнее, подтянула концы у косынки и, подобрав под нее седые редкие пряди, принялась вспоминать. Водила в темноте рукой, поворачивала голову, словно обращалась к кому-то невидимому, и шевелила губами.
«Я тогда ведь моложе была. Доила еще сама. Ну, а кому? Дарья моя, доча, помянута не к ночи, на Север, на какой-то завербовалась. От постылого за милым, вроде бы. Ну а Гуте чего тогда было? Пять? Маленько на шестой пошло. Остались мы с ней на хозяйстве вдвоем. Старый да малый.
Ну и вот. Дою я нашу Жданку, уже додаиваю. Лето на дворе, вечер, тихо так. А в избу дверь кинута настежь, только марля от мух болтается. И вдруг слышу грохот такой, как кто с печи квашню столкнул. И ре-ев! Рев во всю головушку. Августа. Я как встрепенулась, да за подойник, а корова тоже напугалась, да в молоко-то и заступила копытом. Мамонька ты моя! Еле я ей ногу-то выдернула. Выливать жалко, и так как коза доит. Процежу, думаю, да хоть на простоквашу. Так ведь нет! Выдавила дно у подойника, скотина безрогая!
Бегу, а слышу, по подолу льется. Охти-мне! Рукой зажала, да в избу. Вся в молоке. Гляжу, лежит моя Гутька на полу и орет. Слава те, живая. Кринку-то никак не могу найти. Еле слила, подойник в сторону и к ней.
— Как, где болит, что к чему?
Щупаю ее, все вроде целое, только шишка на лбу надувается на глазах. На столе табуретка перевернута, тарелка разбитая, ходики на боку висят и не тикают. Шишку холодным утюгом прижали — успокоилась.
— Так ты скажи, какой леший тебя на стол-то занес? Да с табуреткой! Как только ты ее подняла туда? Отвечай давай! Ну!
Сопит, упертая ведь с малолетства.
Открывает кулачок, а там кукушка из часов. Я и не поняла сразу-то, а потом… Мать честная! Все! Нарушила первые и последние часы в доме! Эх, сгребла я ее тут в сердцах, да по заднице, по заднице… И за часы, и за подойник, и за молоко, и за все ей прописала. И не ревет ведь больше.
Ругаюсь, а сама на стол лезу, да боюсь: ну как сама брякнусь? Ходики поправила, гирю подтянула, толкнула маятник — идут. Подождали маленько — идут. Гутька уже и заулыбалась.
Я ей говорю:
— Смотри-ка, осмелела! Куковать-то будет ли? Не будет куковать, не так отвожу! Да-ко ее сюда! — Повертела, повертела, маленькая такая пичуга, в серое крашеная. И крапинки. — Ну как вот мы ее теперь туда всунем?
— А как двелка хлопнет, мы ее туда и залетим… — советует.
— Ушлая ты у меня больно. “Залетим”. К Егору вон с кринкой сметаны мы с тобой залетим, когда чинить понесем. Покажи шишку-то…
Ждем обе, поглядываем. Я было к корове, думаю умом, успею пригон закрыть, а та за мной:
— Ба-а! Жашкволчало!
И правда, поскрипело, как всегда, и «щ-щелк» ставенкой. Высунулся насест, на чем птица сидела до этой поры, и «ку-ку» восемь раз. А кто чего — никого в окошке-то нет. Пусто.
И как на нас смех напал! Да до слез!
— Я… я ее подкалаулила! — выкладывает.
А я, как представлю ее на столе да на табуретке с ручонкой наготове, так и не могу опять. Теперь уж и не вспомнить, когда еще так смеялись. Не пошли мы к этому Егору, так и остался у нас домик без хозяйки.
А молока-то с кружку всего и сцедилось. Коту отдали».
* * *
Рассвет размывал ночную синеву на стеклах наружных рам и предметы в доме обретали очертания. Отодвинув немного одеяла, старуха спустила с кровати ноги и пошла на крыльцо. Тихонько шла, чтоб не споткнуться в полумраке. Постояла немного на воле, осторожно вдыхая, словно бы отпивая глоточками раннего студеного рассвета, и прислушалась.
Тишина. Тихо, пасмурно и немного знобко. От влажной, еле ощутимой лицом пыли предутреннего тумана перила, крыльцо и дом потемнели и казались чуть набухшими. Запах только-только распускающейся черемухи натягивал из палисадника. Небо, хоть и разорвано просветами, но было понятно, что дождевых туч все-таки нагонит.
А ведь только вчера, при замечательной солнечной погоде крыльцо было чисто вымыто и застелено узорчатым тканым половичком. И по этим праздничным ступеням в белопенном свадебном наряде, осторожно ступая туфельками-лодочками, к свадебному кортежу из трех легковых машин сошла ее внучка, Августа. Авочка, как называл ее жених, коренастый смуглый парень с коротко стриженой бородкой и волосами до плеч.
— Лебедь. Ну чисто лебедь! А? — умилялись соседки, провожая взглядом
кортеж, на котором уехали молодые. — Внучка-то, погляди, красавица, да и только! Надо же, как быстро растут чужие дети!
— Марфа Петровна, а тебя-то чего не взяли на банкет? Какая уж и даль, тридцать верст. Не растряслась бы, поди.
— Ой-е, девки, — говорила старуха озабоченно, теребя подаренный московскими гостями платок, — Скажите вы мне, он ведь, вроде, короче ее? Или мне мерещится?
— Клабуки! — уверяли товарки. — Клабуки у ей, Петровна! А сымет — пара-парочка, гусь да гагарочка!
Никто же не видел и даже не догадывался, что за углом старого кирпичного амбара на противоположной стороне улицы стоял и плакал Сережка Лапин, бывший одноклассник и давний, а с некоторых пор наотрез отвергнутый воздыхатель Гути Ермиловой.
Кто бы приобнял парня за плечи, да попытался успокоить, кто погладил бы его по вздрагивающей спине? Нет. Не было сейчас на белом свете человека более одинокого, чем Серега. Он выглядывал из-за стены на свадебный поезд, прибывший за его…еще совсем недавно его, девушкой.
Смотрел и не видел этих незнакомых людей, что толклись возле дома, плохо различал их лица сквозь влагу, туманящую взор. Лишь белоснежное платье невесты кучевым облаком накрывало его горькую голову до полуобморока, и глухая потаенная ревность невыносимо щемила сердце.
А когда кортеж, смешав дорожную пыль с выхлопным смрадом, тронулся в путь, Серега даже тихонько взвыл, стиснув зубы и вскинув к небу мокрое лицо. Любимая уезжала из его судьбы, даже не удостоив это памятное место прощальным взглядом.
Мир с небес обрушился на него гулкой пустотой, обнажив стороннему взгляду фигуру сидящего на земле невыразимо несчастного человека. Обхватив ладонями виски, прижимался согбенной спиной к облезлой кирпичной стене амбара, этого, до известной поры, заветного места, где они с Гутей прощались вечерами. И где случился первый в их жизни поцелуй.
Тряхнув головой, он поднялся и тут, вспомнив давнюю примету, достал из кармана случайную купюру и взмахнул ею крестообразно им вослед, словно благословил уехавших счастливчиков. Народная молва уверяет: чтобы в новой семье поселилось счастье и финансовое благополучие, нужно помахать вслед свадебному кортежу деньгами.
— Пусть будет им… — пробурчал хрипло и поник головой.
Медленно и бесцельно брел вдоль улицы, но около крыльца сельмага неведомая сила остановила. Он уж и не помнил, как в его кулаке оказалась купюра, но, таки, поднялся на крыльцо, зашел в лавку и молча подал Наташке мятую деньгу.
Только ведь «От людей на деревне не спрятаться», как поется. Еще ничем ничего, а все уже в курсе, какое горе постигло парня. Продавщице хватило одного взгляда на его посеревшее лицо, чтобы все понять.
Она лишь спросила для верности:
— Бутылку?
— Две, — хрипло ответил Серега.
* * *
Этот столичный парень, по фамилии Шнайдер, чужим на селе не был. Но не был и своим, коренным жителем. Приезжал из Москвы на короткие побывки посреди календарного года, а в пору прошлого летнего отпуска задержался почти на все лето. Местных не чурался, охотно знакомился в клубе с парнями, угощая их американскими сигаретами, купался и загорал на речном бережке, нередко посещал храм Божий, смиренно выстаивая службы. Явно не рыбак и не охотник, какими зачастую позиционируют себя столичные отпускники.
Он вызывал неподдельный интерес другим своим увлечением.
Закинув на плечо ремень переносного фанерного ящичка, отправлялся рано поутру на крутой пригорок, что высился по другую сторону сельской церкви. С этой высоты открывался великолепный панорамный вид. Старинный храмовый ансамбль с высокой белокаменной звонницей словно бы парил по-над речной гладью. Река же плавным изгибом увлекала взгляд за своей стремниной через ярко-зеленую пойму далеко-далеко, к темнеющей полосе соснового леса, сливающейся с рассветной линией горизонта.
А фанерный переносной «ларчик» открывался просто: устанавливался на три телескопические ноги, под открытой верхней крышкой обнаруживались тюбики с разноцветными красками, кисти и разновеликие флакончики с разбавителями и льняным маслом. Картон, прикрепленный к внутренней стороне крышки этюдника, первозданной белизной своей немного пугал и, в то же время, словно призывал художника не робеть и твердой рукою смело наносить первый мазок.
Трепетная, вдохновенная минута! «О, белизна бумажного листа! Ни завитка, ни черточки, ни знака!»
Людей с подобными увлечениями на селе прежде никогда не бывало и любому праздному прохожему становилось жгуче притягательно зайти к «небожителю» со спины и краем глаза заглянуть в святая святых — творческую лабораторию, где вершится возвышенное искусство живописи.
Проживал художник у своей пожилой тетки Натальи Борисовны, женщины строгой и малообщительной, но, вопреки врожденной холодной горделивости, любившей племянника нежно, безмерно и, не сказать для нее обидно, иной раз навязчиво.
Такое нередко нисходит на бездетных и одиноких женщин. Неуемное желание искренне и всем сердцем любить детей своих родственников, а то и совсем чужих ребятишек, душою принимая их, как своих собственных. Наталья также была, как говорят, пришлой, но укоренилась на селе давно, еще по молодости прикупив здесь небольшой дом. После развода с мужем, по слухам, большим ученым.
Институт иностранных языков, что имелся у нее за плечами, помог легко вписаться в учительский коллектив местной школы в качестве преподавателя английского языка и дал возможность подрабатывать репетиторством.
Жил художник своей отпускной жизнью, но все же понятно было деревенскому заметливому глазу, что будто примеряется парень к чему-то, к людям приглядывается чуть пристальнее, чем надо бы. Особливо к сельским девушкам. Настороженность это вызывало, но не более того. Сельчане не больно-то придирчивы к залетным московским отпускникам.
Живет, да и пусть себе.
* * *
Марфа вздохнула, мелко перекрестилась и пошла через пригон к поленнице. Вот уж пять лет как продали корову, а жаль по ней осталась, как вчерашняя. И дух прежний — никаким ветрам не выдуть. Почти на ощупь выбрала поленьев штуки три поровней, покачала на руке, донесет ли, взяла еще одно и снова грустно улыбнулась давней, почти подзабытой истории.
Дрова в подтопке взялись хорошо. Петровна покрутилась у печи, поставила чайник, подогнала веником мусор в сторонку, взяла коротенькое поленце, чтоб добавить жарку, и… как наяву всплыл в памяти тот день.
«Вот так же, думаю, пойду дровец охапку принесу, да в печь складу. Она теплая еще, пусть до утра сохнут, а то ведь уйдет девчонка в школу голодная, пока я тут с сырьем расстараюсь. Подхожу, а за поленницей, слышу, поет кто-то. Гутька!
— Баю, баюшки-баю, не ложися на краю.
Во втором-то классе уже «р» выговаривала.
— Там мышка живет, тебе хвостик отгрызет…
Гляжу, а у ней поленце в тряпку завернуто, как в пеленку, она качает его, да поет. Меня не видит. А у меня сердце заходится и слезы ручьем. Подхватила ее, да целовать, да обнимать…
— Гутенька, кровинка, родная моя, да Господь с тобой, как же это…с поленом-то… как же…
А она нахмурилась, стоит себе, сопит набычившись, только чувствую, вот-вот разревется:
— А Катюшке мамка куклу купила, а наша только пишет, что привезет, а сама не везет и не везет…
— Да привезет, Гутя, привезет! Вот погоди-ка, и привезет!
А сама думаю: что делать, что делать-то, где денег взять? Нищенская доля поганая. Ведь взаправду не привезет, халда. Она про себя-то не помнит, не говоря уже за дочь. И тут как вступило мне:
— А мы вот чего с тобой, доченька. Мы сами, Гутя, сами куклу сошьем!
Та смотрит недоверчиво.
— Ну! Давай сами возьмем, да и сошьем. Мы ведь какие с тобой мастерицы! У Катьки-то, какая кукла, ну-ка?
— Такая вот, — от полу показывает.
— Нет-нет, одето на ней чего?
— Платье на ней. Трусики. Белые. Косынка…
— Фу-у, — говорю, — косынка. А мы! Мы давай с тобой вот чего. Невесту. Невесту сошьем. И фату ей сошьем, и в сарафан нарядим, и ленты навяжем. Как звать назовем, а потом и замуж отдадим. А? Давай?
— Давай. — а сама дышит прерывисто и глаза трет.
Кое-как уговорила и тем же кругом сама испугалась. Вот, думаю умом, дура старая, наобещала, а портновского дела сроду у рук не бывало».
День незаметно близился к вечеру. Внезапно принялся моросить дождь. Потрескивали горящие поленья, шелестели за окном капли по кронам деревьев — умиротворяющая деревенская музыка.
И вот тут в дверь осторожно постучали.
* * *
Ермиловы и Лапины издавна жили по соседству, а Гутя и Сережка с малых лет были неразлучны. А когда Марфе Петровне пришлось держать перед внучкой слово, Сережка был нигде иначе, а тут как тут! Это ведь он, едва поняв, что требуется, принялся перочинным ножом вырезать для куклы основное — голову. Наутро принес этот деревянный шарик и с гордостью протянул Гуте. Та повертела изделие в руках и зашвырнула его за печку. Сережка не обиделся, а только спросил:
— А из чего тогда?
— Стойте-ка, ребятишки, — призадумалась Петровна, взяв подбородок в горсть. — Где-то ведь должны храниться дареные мне тятенькой по молодости фильдеперсовые чулки. Крученой персидской нитки. Если Дарья их не утянула или моль не побила. — Она откинула тяжелую крышку сундука и с головой ушла в его нафталиновые недра.
— Вот! Вот они, мои заветные! Идите, дети, потрогайте. Прямо, как шелковые! А теперь щеки свои потрогайте! Поняли? И цветом светлые, как детская кожа! Только надо подумать, чем набить бы. Может быть…
— Сеном! Или мхом, — предлагала Гутя.
— Не, здесь только опилки сгодятся, — басовито возражал Сережка.
— Погодите, ребята, меня послушайте. Мох или сено высохнут и струхнут в пыль, опилки могут влаги набрать, тяжелыми станут, голова не будет держаться. Как у Нюры-кособоки. Надо будет нам к Федору на конюшню идти, наверное, просить конского волосу, начесу. Это будет самый подходящий материал для набивки. Он и форму держать будет и не собьется в комок.
Долго ли коротко трудились они втроем над созданием куклы, изделие вышло на славу. На фигурку хватило и одного чулка, а в закоулках бездонного сундука обнаружилось много чего для свадебного наряда. И кисейная белоснежная занавесь, и разноцветные ленты, и тесьма под золото, и даже рассыпной рубленый стеклярус для кокошника и мониста.
А на сарафан Марфа не пожалела распороть красную атласную подушечку, на которой издавна был прикреплен солдатский «Егорий», Георгиевский крест 4-й степени, заслуженный ее покойным дедом в Первую Мировую.
— А разве бывают свадебные платья красными? — резонно спрашивал Сережка, чем вводил в сомнение и Августу. Та глядела на бабулю вопрошающе.
— А как же! В старину-то только красные сарафаны и были праздничными. В двунадесятые праздники в храм Божий девки наряжались. А уж на свадьбу и говорить не надо. «Красный» и значит красивый. Если не верите, давайте хоть у диакона отца Василия узнаем. Он, хоть и молодой, а как хорошо иконы подновляет. Попросим, он нам заодно и личико кукле наведет.
Отец Василий не только во всем поддержал Петровну, но с удовольствием и тщанием выписал кукле румяное детское личико с широко открытыми голубыми глазами и ямочками на щечках.
А между делом много интересного порассказал о старинных русских обычаях. Одновременно, правда, сетуя, что у многих народов на земле национальные костюмы свято сохраняются и люди в праздники патриотично в них облачаются, а вот у русских ношение старинных одежд как-то не прижилось. Разве только по клубам, в фольклорных коллективах.
Извечное и коренное не вдруг, но стало экзотикой.
— Ну, а как вы назвать хотите невесту вашу? — Он крутил в поднятой руке куклу, явно любуясь удачным завершением работы. — Имя-то уже придумали? — спрашивал отец Василий. Дети в растерянности молчали.
— Тогда давайте рассуждать: наряд на кукле старинный? Старинный. Сделана кукла для игры да забавы, правильно? Тогда и хорошее старославянское имя Забава будет ей в самую пору.
Забавушка. Забава Ермилова. Дочка будет тебе, Гутя.
Надо было видеть Гутькину улыбающуюся физиономию и сверкнувшие слезинки, навернувшиеся на глаза, чтобы понять, диакон попал в самую точку!
В это сакральное мгновение, буквально перемкнувшее дыхание, в детской груди трепетно всколыхнулось еще неведомое, но уже живущее в каждой девочке глубокое первородное чувство.
Великое чувство безоглядной и жертвенной материнской любви.
* * *
Момент, когда случилось нечаянное знакомство Августы и заезжего художника, Серега прозевал. Пробовал вызнать у Гути, как это произошло, но та лишь улыбалась таинственно. Впрочем, чего здесь особенно загадочного? Наверняка подошла к нему из простого любопытства, когда он живописал наши сельские немудреные пейзажи. Сережка не придавал, вернее, не хотел придавать этому случаю какого-то особого значения и делал это совершенно напрасно.
Поначалу все было до обыденного просто.
Действительно, любопытство принудило ее неслышно подойти к художнику со спины и, не приближаясь совсем уж тесно, взглянуть, неловко вытянув шею, на его работу. Там, по картону стремительно метались кисти, сменяя одна другую, а из-под их, казалось бы, суматошной беготни удивительным образом вырисовывались дома, деревья, коровы на лугу…
Живописец, видимо, был так увлечен творчеством, что до остального ему словно не было никакого дела. Гутя уже намеревалась тихонько ретироваться, как он, не поворачивая головы, произнес негромко:
— Здравствуйте, Августа. Подходите ближе, не стесняйтесь.
Гутя, смутившись, нерешительно приблизилась.
— Вы любите рисовать?
— Да, люблю, — зарделась она, — но сказать, что умею…
— Это просто. Смотрите сюда. — Он развернул этюдник в сторону улицы и поставил новый, чистый лист картона. — Перед нами совсем иной ракурс композиционного поиска. С чего начинается этюд?
С заливки верхней части пейзажа, с неба. Это дает ощущение погоды и времени суток. Дальше контуром наносим предметы, которые у нас в секторе обзора. Что здесь? Дома, деревья, забор. У ворот стоит синий трактор. Далее. Чтобы пейзаж не казался глухим и плоским, нужно внести живой объект. Пусть это будет на ваш выбор: собака, корова, лошадь, неважно. Лучше, конечно, люди. Сейчас их нет, но мы все же добавим. Вот так. Парень и девушка стоят и о чем-то беседуют. О чем? Ответ зависит от воображения созерцателя.
Он пристально посмотрел на Гутю, и та в смущении опустила взгляд в землю. Через мгновение кисти снова летали в его руках, разбивая и смешивая на палитре разноцветные красочные пятна.
— И, конечно, сельской доминантой белоснежная звонница. Ну вот и все, если коротко, — он тряхнул головой, отбросив упавшие волосы с лица. — Хотите сами попробовать?
— Нет, нет, что вы! Я только испорчу вам бумагу.
— Тогда разрешите, Августа Михайловна, преподнести вам этот этюд в качестве подарка. На память о нашей встрече.
Несмотря на то, что пейзаж был сработан чрезвычайно быстро, в стремительной и резкой манере письма ощущалась профессиональная хватка. В выделенном из окружающей действительности кусочке сельской панорамы чувствовалась правда. И настроение.
Гутя зарделась и приняв картон, еле слышно прошептала:
— Право, не стоило, но… большое спасибо. Странно, вам откуда-то известно мое имя?
— Ах, простите, понимаю ваш вопрос, как неловко, я не представился, простите еще раз. Игорь Шнайдер, вольный живописец, член Союза художников России. Разрешите, я провожу вас немного, — торопливо говорил он, сворачивая свое художническое имущество.
— Ну что вы, это совсем необязательно, — смущалась Гутя, но уходить не спешила, крутила неловко картон, боясь смазать свежие краски.
— Знаете, Августа, — вкрадчивым полушепотом говорил Игорь, перехватив из ее рук этюд, — вы сами, даже глядя в зеркало, не сумеете адекватно оценить яркую неординарность вашей внешности. Поймите меня правильно, я не делаю вам пустой комплимент. Сейчас здесь нет и доли того, что называется ухаживанием, или, проще говоря, подкатом. Думаю, что… пока. Вы позволите, я закурю? Волнуюсь немного…
Речь идет только о натуре, о вашей фактурной внешности. Лишь профессиональный взгляд художника может это подметить. И вас не должно пугать слово «натурщица», за удачную натуру художники платят большие деньги. И я, простите мою нескромность, хотел бы просить вашего согласия попозировать мне для написания портрета. Теперь уже в серьезной манере — на холсте и масляными красками. Не тороплю вас с ответом и не стану неволить, если раздумаете.
Он деликатно приотстал и чуть склонив голову, вновь устремил на нее пристальный взор своих черных, пытливых глаз:
— До свидания, несравненная Августа Михайловна! Смею надеяться на новую встречу.
* * *
С появлением в доме Забавы все внимание Гути переключилось на куклу. А уж как Марфа была счастлива, что сполна угодила внучке, словами передать невозможно. Она даже стала вместе с внучкой принимать участие в вольных играх с куклой, какие в театральных кругах называют «действие в предлагаемых обстоятельствах».
Однажды Гутя, укладываясь с Забавушкой в постель, спросила:
— Ба, а спой нам колыбельную, чтоб мы обе уснули. А то, я как ни погляжу, у нее глаза завсегда открыты.
Ну разве можно отказать? Марфа подтянула концы у головного платка, выпрямила спину, откашлялась и тоненько повела:
На улице дождик с ведра поливает,
С ведра поливает, землю прибивает.
Землю прибивает, брат сестру качает,
Брат сестру качает, еще поучает.
За окном ветерок пошумливает в деревьях, а в избе полумрак и тишина. Долго тянется негромкая колыбельная песня, и Гутя, обнявши крепко свою дорогую Забаву, уже спит и, наверное, не слышит этих печальных строк:
Отдадут тя замуж во чужу деревню,
Во чужу деревню, в семью несогласну.
Мужики там злые топорами бьются,
Дождь там будет литься, да страшное сниться.
С того раза не было вечера, чтобы в доме не звучала эта грустная повесть, спетая Петровной сквозь набегающие слезы. Но, правда, до поры.
Гутя с куклой стали неразлучны до такой степени, что Марфа Петровна, стала ощущать внутреннее беспокойство. Это походило уже на какую-то болезненную зависимость.
Ну что это, в самом деле? Посылаешь внучку корову отогнать, кукла у нее подмышкой. Заставишь в огороде полоться, подвяжет ее себе на «закорки». За стол обедать сажает. Не дозовешься иной раз, может часами играть в эту бесконечную игру «Дочки-матери». И ведь не надоест!
Уроки делать — с ней, спать ложиться — с ней! Вплоть до того, что в уборную тоже с ней! Вот только в школу таскать ее стеснялась. Попробовала один раз, но девчонки обсмеяли, мол, «самодельная уродина, только выкинуть ее». Пусть Сережка и шуганул этих задавак, обида осталась.
Перед уходом на занятия Гутя укладывала Забаву на свою кровать, накрывала ее краешком одеяла и занавешивала тюлевой «накидушкой» от мух. Бабушка ворчала иной раз нешуточно, но Гутя с Забавой были нерасторжимы.
Серега тоже пребывал в легком недоумении. Куда подевались их общие интересы? Почему подругу перестали занимать уличные игры-забавы, а прошлая увлеченность теперь полностью отдана Забаве другой? Он дулся и, спустя некоторое время, перестал заходить за Гутей по дороге в школу и дожидаться ее после уроков. Но это помогало слабо.
И ведь не приходило в голову этим самым близким людям понимание, какая беспросветная тоска грызет маленькое детское сердце. Знают ли они, как это горько жить круглой сиротой при живых родителях, беззаботно разлетевшихся по неведомым городам и весям необъятной страны?
Сколько еще будет дней рождения и новогодних праздников, когда бабушка станет приносить сладости якобы от Дедушки Мороза, да немудреные подарки и открытки, подписанные рукой Сережкиной старшей сестры, неумело притворяясь, что это все от матери? Сказать им, что хватит уже обманываться нам всем, так ведь обидятся! Взрослым дядям и тетям давно не мешало бы знать, что в существование Деда Мороза дети перестают верить уже на выходе из детского сада. А то и еще раньше.
Чтобы хоть как-нибудь унять эту саднящую душевную боль, Гутя однажды даже спросила у Петровны:
— Баба Марфа, а можно я тебя буду мамой звать?
Обе рыдали, обнявшись от нахлынувшей любви, от обиды на сиротскую долю и от невозможности высказать накопившиеся упреки всем беспутным папам и мамам, не помнящим своего родства с кровными детьми. Пробовали обмениваться словами «мама» и «доченька», но скоро оставили эту затею. Чересчур уж нарочито звучало и как-то не по-правдашнему.
* * *
Как же быстро пробегают годы!
По окончании школы Августа не пыталась куда-либо поступать. Не понадеявшись на свои знания, устроилась воспитательницей младшей группы местного детского сада. Сергей же, напротив, поступил в Московский автодорожный техникум на очное отделение и жил там в общежитии, приезжая домой по выходным и праздникам.
Их давнишней дружбе с детских лет суждено бы, по логике вещей, перерасти во взрослые любовные отношения, но дальше случайного поцелуя за кирпичным амбаром дело не двинулось. Хотя все шло, вроде бы, в прежнем русле. Он приезжал, заходил в гости, вместе пили чай, гуляли из края в край, ходили в кино и на танцы…
Для окружающих было ясно и понятно, что в недалекой перспективе это будет крепкая супружеская пара. Какие сомнения? За кого ей еще выходить, как не за Серегу? Не больно на деревне женихов-то!
Но в один из приездов Сергей, не из тучи гром, взбеленился.
Подобное его натуре, завсегда покладистой, было совершенно несвойственно. Но это раньше. Видимо, проживание в столице в какой-то мере изменило его характер. Стал заносчив и горделив. И Гуте становились все очевидней подобные изменения.
Все случилось именно в этот очередной приезд.
Сидели они с Гутей за столом и, по обыкновению, болтали обо всем и ни о чем. Однако, по всему становилось понятно, что скрывать внутреннее раздражение Сергею все трудней. О встречах Августы с художником ему было, конечно же, известно. И тут…
На глаза ему попадается подаренный Игорем этюд.
— Та-ак, — кривится Серега и снимает картонку с комода. — Это что же получается? Я науки в городе грызу, а ты с заезжими мужиками шашни закручиваешь? Слышал, ты уже позируешь этому лохматому «Рубенсу» для портрета. Как там у них эти позы называются, в «неглиже»? Или уже перешли дальше, к «обнаженке»?
Августу захлестнула багровая волна негодования:
— Ты… Да как ты смеешь! Ну-ка, отдай сейчас же!
Они стали вырывать этюд друг у друга. Картон в этой возне изогнулся до критической точки, лопнул ровно пополам и упал к их ногам. Подняв от поверженной картины потерянный взгляд, Гутя встретила на Сережкином лице самодовольную ухмылку. Провалиться ко всем чертям собачьим, он ухмылялся победно!
Впавши в нервический ступор, она медленно вытянула руку, указывая пальцем на дверь и, сквозь стиснутые зубы, гневно прошептала ему прямо в лицо:
— Пош-шел отсюда вон! И никогда! Ты слышишь?! Никогда больше я не желаю тебя видеть и знать!
И не вышла из оцепенения, и не опустила указующий перст, пока Сергей в сердцах не треснул дверью на выходе.
* * *
Согласиться на просьбу Игоря Августе было непросто. Сначала ее сдерживала природная стыдливость, потом немного опасалась досужих разговоров по селу, но художник был так неотступен, велеречив и настойчив, что она, сдавшись, согласилась. Лишь спросила по-детски непосредственно:
— А можно вы нарисуете меня с Забавой?
— Забавой?
— Да. Это моя любимая кукла. Ее так зовут, Забава.
— Никаких возражений, как будет твоей душеньке угодно.
Он так незаметно перешел в общении на «ты», что и Гутя, раскрепостившись, приняла эту форму общения без претензий.
— Ты очень хорошо это придумала. В мировой живописи подобные дополнения к женским портретам считались модными и, помимо прочего, исполненными философской символики. Самые известные шедевры, конечно же, «Дама с горностаем» кисти великого Леонардо, да Рафаэлевская «Дама с единорогом».
Но, помимо этих двух выдающихся явлений, существует целый ряд других женских портретов. Дама с книгой — символ образованности, с собакой — символ верности, с цветами — невинности.
Дальше — больше: с кошкой, с попугаем, с кувшином, за роялем. На лошади, с детьми, с рукодельем. Царствующие особы позировали с атрибутами власти. Есть портреты воительниц в боевых доспехах. Орлеанская дева, к примеру.
О живописи он мог говорить бесконечно, чем и развлекал Августу в непривычные и трудные часы неподвижного сидения в старинном кресле, принадлежавшем Наталье Борисовне. Игорю-то она родная тетка, но Августе, еще совсем недавно, учительница и завуч! В школе учащиеся побаивались ее холодной, поистине английской, чопорности и отрешенности.
Это обстоятельство Гутю тоже несколько сковывало и смущало. Да и поведение самой хозяйки дома представлялось далеким от радушия и гостеприимства. Так, в пределах вежливых формальностей: «Здравствуйте — до свидания», «Умывальник там», «Тапочки здесь». И не более того. А чтобы там простецки, по-семейному: «Давайте чайку, ребята», этого — ни Боже мой! И самое неприятное, если не сказать обидное, что, впервые увидев в руках Августы куклу, учительница, поджав губы, хохотнула саркастически.
Гостья готова была тут же сорваться вон, но Игорь остановил. Он извинялся за теткин неуживчивый характер и просил не обращать особого внимания, что у Августы выходило с трудом — а если по правде, не получалось вовсе. Лишь выйдя за ворота, она вздыхала с облегчением, но чувствовала себя предельно уставшей.
День за днем лето двигалось к исходу, а отношения молодых людей становились только тесней. Игорь своей увлеченностью, образованностью и интеллектом, словно водоворотом закружил деревенской девушке голову так, что она и сама теперь не понимала, «…Как это все случилось, в какие вечера»?
Как он без видимого ее сопротивления сорвал пронзительный и жгучий поцелуй? И не один! Почему так сложилось, что она теперь с его именем встает и ложится? А самый большой секрет Гутя доверила только своей верной Забаве.
Уезжая в Москву, Игорь, преклонив колено, протянул ей тонкое колечко с бирюзовым камешком и просил стать его невестой! Какие размышления, какая осторожность, когда протянуты к любимому обе руки для объятий, а с губ уже слетело радостное «Да»!
Все это вместе взятое рисовало в воображении Августы романтическую картину, которая совсем не походила на пресную сельскую действительность.
Неужели когда-то закончится это беспросветное сиротское существование и у нее образуется своя семья?
Она станет женой талантливого человека и подарит мужу двух прекрасных ребятишек. Мальчика и девочку. Бабушку Марфу они заберут к себе и покажут столичным докторам. Летом же, оставив ее на хозяйстве, супруги с детьми поедут к теплому морю, так как детям для полноценного развития необходим целебный морской климат.
И потом, столичный круг общения, театры, выставки, музеи…
Портрет, или что там Игорь успел написать за долгие сеансы позирования, ей посмотреть не удалось. Он сказал, что будет доделывать работу зимой, а показывать незаконченную вещь плохая примета. Если подходить к проблеме серьезно, а несерьезно и подходить не стоит, то кропотливое и неспешное письмо потребует времени не менее полугода. Портрет, по его словам, должен стать свадебным подарком и увидеть его Авочка сможет, пожалуй, только весной, в этот, счастливый для них обоих, день свадьбы.
Осенью и зимой он несколько раз приезжал из Москвы на своей бежевой «Волге» с оленем на капоте, сводя с ума сельских парней, из которых лишь единицы имели технику не круче громоздких велосипедов «ЗИФ», наследуемых от отцов.
Однажды вместе с Игорем приехала его мать, Капитолина Борисовна. Без слов было понятно, что это смотрины.
Они состоялись в доме тетки. Визит был коротким и предельно дипломатичным. Знакомились, пили чай, разговаривали на темы от Августы далекие настолько, что ей приходилось по большей части молчать.
По лицу будущей свекрови решительно ничего понять было нельзя, а Игорь только улыбался и ободряюще обнимал невесту за плечи.
Собираясь прощаться, сестры, перекуривая перед дорогой, обменялись несколькими фразами на английском, скосив взгляд на молодую, чем ввели ее в такое смятение, что она тихо шепнула Игорю:
— Проводи меня.
Откланявшись, молодые вышли за ворота. На их одинокие фигуры с небес тихо ложился снег рождественской поры.
Игорь, нервничая, курил одну за одной.
— Знаешь, милый, когда они говорят на английском и смотрят в это время в мою сторону, возникает такое чувство, что меня прилюдно раздевают.
— Перестань, Авочка, ты преувеличиваешь. Я прекрасно знаю свою маму, ты ей очень понравилась. А отношения сестер издавна так запутаны, что я не хочу даже вникать, а не то что как-то разобраться в их хитросплетениях. И тебе советую выбросить из головы лишние сомнения. Нам же с ними не жить.
У меня своя квартира, мастерская в центре столицы, ты же в курсе. Кто нам сможет помешать? Все будет хорошо. Я люблю тебя и готовлюсь к нашей свадьбе. Давай прощаться, они вон стоят, ждут. Надо ехать…
Он поцеловал Августу в холодную щеку и побежал, не оглядываясь и теснее запахиваясь в полушубок.
* * *
Для свадебного торжества арендовали маленький уютный ресторанчик на Большой Никитской.
С сиротской стороны Августы была только подружка одноклассница Зина с лентой «Свидетель» через плечо. Зато со стороны жениха присутствовал целый сонм персонажей, живописных в буквальном смысле этого слова.
Мужчины все, как один, с бородами различной длины и пышности, в свободных блузах и беретах набекрень. Коротко стриженые дамы в нарядах ярких, но совершенно не соответствующих торжественности случая. И это, по всей видимости, было для них делом принципиальным.
Конечно же, Наталья Борисовна и мама жениха, Капитолина Борисовна под руку с солидным мужчиной, занимающим видный пост, как стало понятно чуть позже, в Министерстве культуры. Стол был накрыт изысканно и выше всяких похвал: дорогие вина, икра, фрукты, свечи…
Но все же собрание больше походило на профессиональный междусобойчик художников, представителей различных направлений в изобразительном искусстве. Этакое, узкопрофильное собрание творчески личностей, именуемых в просторечии богемой.
После первых поздравлений и поднятых тостов Игорь попросил у всех гостей внимания и тишины.
— Кому как ни вам, друзья мои, знать, что в прошлые времена мужчины перед свадьбой, если, конечно, позволяли средства, заказывали у популярных на то время художников портреты своих невест. Я же, не сочтите за самонадеянность, решил взяться за эту работу сам, поскольку понимаю, что упорным трудом и созданными картинами снискал в нашем сообществе некоторое признание моих способностей.
Вспыхнувшие рукоплескания он остановил открытой ладонью. Затем вытянул из-за оконной шторы и поставил на стол большую раму. Полотно было закрыто большим чистым листом ватмана.
— Дорогая Августа, прошу принять эту скромную работу в знак моей искренней преданности и любви.
Он отделил липучки от изысканной багетной рамы, защитный лист упал и тотчас раздались оглушительные овации и возгласы: «Брависсимо! Шедеврально! Великолепно!».
У невесты перехватило дыхание от неожиданного появления из ниоткуда ее двойника. Да, это была она! До последнего завитка волос и мельчайшей складочки на платье. И внезапность этой встречи лицом к лицу с самой собою даже высекла непроизвольные слезы. Августа поцеловала автора в щеку и сконфузилась.
Но вскоре возбуждение поутихло, портрет водрузили на каминную полку и веселое застолье продолжилось. Между тостами за здоровье молодых вспыхивали жаркие споры. Тема одна — изобразительное искусство, но волнующая всех по-разному.
Дискуссии из-за стола перемещались в курительную комнату, не стихая. В перистых облаках сигаретного дыма носились имена великих живописцев: Гойя, Леонардо, Серов, Маковский, Репин, Врубель, Куинджи… Скрещивали шпаги поборники различных течений в живописи, от импрессионизма до модерна, от футуризма до абстракции, от авангарда до примитивизма. Алкоголь все выше подстегивал градус кипения страстей.
В предмет споров включился и жених, а Гутя, подойдя к своему портрету, ощутила вдруг какое-то беспокойство. Приглядевшись, она вдруг поняла нечто. Кукла, сидящая у нее на коленях, не была Забавой. Да, кукла. Но в заурядном голубом платье и с одутловатыми щеками на целлулоидном лице! Автор в ответ на ее вопрос «Как же так, Игорь?» отмахнулся:
— Ты не понимаешь, твоя Забава не в формате полотна. Облик современной девушки и самопальная архаика с грубо намалеванным лицом. Она, эта тряпичная кукла, просто ломала конструктивный принцип, диссонировала с концепцией замысла. Пришлось ее немного осовременить… И потом: я трудился чуть ли не год и не заслужил твоих придирок. Вещь состоялась, какие еще могут быть претензии?
Он был раздражен, если не сказать уязвлен.
Погрустнев, Августа бесцельно тронулась вглубь узкого коридора и, достигнув окна, боком присела на подоконник. Улица за стеклом была полна людей и автомобилей, но звуки не проникали внутрь из-за двойных рам.
И тут… Различив за щитовой перегородкой голоса, она невольно прислушалась. Говорила Капитолина Борисовна, очевидно, своему спутнику:
— Эдуард Николаевич, дорогой, ну хоть вы повлияйте на него. Ведь жалко мальчишку, такой невероятный талант. На Лондонском аукционе МакДугалс проданы две его картины. С «Третьяковкой» подписан договор на покупку еще одной. Такие высвечиваются грандиозные перспективы, а он вешает себе этот хомут. Абсолютно непонятно с самого начала, зачем ему эта деревенская кукла… с куклой.
— Полностью солидарна с сестрой, — раздался легко узнаваемый голос Натальи Борисовны, — девушка круглая сирота, бедность беспросветная. Невысокий интеллект, заурядный кругозор. Как ее учительница вам говорю.
Августа окаменела и не смела шелохнуться.
— Ну давайте, я согласен побеседовать, — басил министерский чиновник. — Можно попытаться поговорить, но, как я понимаю, ведь дело зашло довольно далеко?
— Да его разве можно переубедить? Наташа, беги позови этого негодника. Эдуард, я скажу тебе больше — У Игоря в мастерской живет одна его пассия. Никак не может с ней развязаться, путается с ней уже года два. А тут вот еще чище, с женитьбой фортель закрутил. Ведь когда-то все это выплывет наружу!
— И пусть выплывет! — с хмельной отвагой нагнетал Эдуард. — Станет прекрасным поводом к развязке. Одним ударом рассечь этот Гордиев узел и с женой, и с любовницей. Но можно, конечно, пойти другим путем. Есть у меня возможность предложить ему вакантное местечко в одной итальянской галерее. Вытолкать его за рубеж на пару лет. Только согласится ли он? И потом, вдруг невеста уже беременна?
— Да откупится, в средствах он не стеснен… В крайнем случае, поднимем все наши связи. А я, Эдуард, как буду благодарна тебе, просто безмерно. Вот он! Игорь, иди-ка поближе к нам!
Августа не могла дальше слушать эту мерзость и на ватных ногах тронулась в праздничный зал. На приличном подпитии художники уже поснимали свои безразмерные блузы и тискали в медленном танце своих стриженых дам. Дождавшись окончания музыки и возвращения всей компании за стол, Августа дрогнувшим голосом спросила у Игоря:
— Дай мне, пожалуйста, свидетельство о браке посмотреть.
Тот вынул из внутреннего кармана сложенный пополам гербовый листок и подал ей. Августа встала, наполнила себе высокий фужер и постучала ножом по бутылке с шампанским, требуя внимания:
— Прошу всех наполнить бокалы, у невесты есть тост!
Народ оживился, ибо не предполагал вовсе, что молодая вообще умеет говорить. Держа на отлете бокал, она, улыбаясь, медленно двинулась вдоль праздничного стола:
— Я предлагаю всем сейчас выпить за Игоря Шнайдера, одаренного художника, чей талант безусловен и общепризнан. За его маму, Капитолину Борисовну, безмерно счастливую успехами своего сына, оцененными даже за рубежом. За его тетю, Наталью Борисовну, мою бывшую учительницу, умеющую тонко и точно оценивать людей и их способности. За родственников и друзей этой прекрасной интеллигентной семьи, собравшихся сегодня за праздничным столом.
Пауза длилась томительно и невообразимо долго.
Гуте так необходимо время, чтобы решиться на этот отчаянный, неимоверно трудный шаг. Над столом уже пошел легкий ропот, когда она гордо вскинула поникшую голову:
— А еще я хочу выпить за неизвестную мне девушку, которой нет на сегодняшнем празднике. Ей, этой девушке, возможно, горько и обидно сидеть в пустой мастерской нашего гения и не догадываться, что деревенская простушка пытается занять ее место.
На застолье разом обрушилась оглушительная тишина, лишь ойкнула какая-то девица, тут же прихлопнув рот ладонью.
— В связи с этими, как говорится, вновь открывшимися обстоятельствами, мне ничего не остается, как великодушно уступить незнакомке эту завидную вакансию, принадлежащую ей по праву первенства! А волшебным рукам этого прохвоста не составит труда заменить на портрете мое лицо на лицо очередной поклонницы его удивительных способностей.
Августа поднесла гербовый листок к подсвечнику и тот, охваченный пламенем, покорно скрутился в черную пепельную завитушку.
В воздухе повис судорожный вздох.
Запрокинув голову так, что фата упала с ее прически на пол, она выпила до конца вино и, высоко подняв перевернутый бокал, разжала пальцы. В гулкой тишине фужер, ударившись о кафель, разлетелся на осколки с пронзительным звоном, отдаленно напоминающим колокольный.
Все присутствующие оцепенели, и даже Зина, подхватившая упавшую фату, не осмелилась догонять подругу.
* * *
Марфа Петровна от стука в дверь вздрогнула, но так, просто от неожиданности. Кого здесь в деревне бояться-то! «Не заперто, заходите», — крикнула.
Дверь отворилась, на пороге стояла Августа.
На ней был большой черный мужской плащ, до нитки мокрый, волосы от дождя свалялись в паклю. Из-под плаща виднелся подол белого свадебного наряда, босые ноги по щиколотку в черной дорожной грязи. В одной руке туфли-лодочки, в другой — в потемневшем от воды сарафане несчастная Забава.
— Святые угодники! — только и вымолвила Марфа, принявшись торопливо сдирать с внучки все чужое, сырое и грязное. Сняла с плиты вскипевший чайник, разбавила в тазу немного холодной. Бесцеремонно, как в детстве, нагнула внучке голову, вымыла волосы, отжала, замотала полотенцем. В этой же воде, прибавляя кипятка, отпарила озябшие ноги. Растерев до красноты, надела на них ручной вязки носки и валенки. Укутала вздрагивающие худые плечики пуховой шалью…
Долго сидели так, тесно обнявшись, и молчали. А о чем было говорить, Господи? Ходики, скрипнув, прокуковали девять раз.
— Ба, — тихо попросила Гутя, тесней прижимая к себе мокрую Забаву, — спой «На улице дождик…»…
Валерий Геннадьевич Морозов родился в городе Шадринске Курганской области. Окончил Высшую профсоюзную школу культуры, дополнительно обучался на сценарном факультете ВГИКа. Публиковался в журналах «Москва», «Наш современник», «Сибирские огни», «Север», «Нижний Новгород» и других. Автор нескольких сборников прозы и поэзии. Лауреат Национальной литературной премии «Золотое перо Руси». Член Союза писателей России. Живет и работает в г. Ногинске Московской области.
