Критик и литературовед Алексей Татаринов в своей программной статье (https://www.sprf.ru/) призывает «создавать канон лучших современных текстов». Чтобы увидеть, каких же авторов он считает лучшими, то есть достойными канона, я прочитала другие его статьи и несколько рецензий. Занимается Татаринов только теми, кто «на слуху». Оттого, откровенно говоря, выбор «лучших» показался мне прагматичным, то есть вписывающимся в тот канон, в который вписан уже сам критик.

Кстати, о прагматизме писал один иноагент, с которым Татаринов призывает «биться»: программная статья так и названа «Не молчать об иноагентах, а биться с ними!». Поскольку рассуждения о прагматизме относятся к 2019 году, считаю возможным их процитировать: «Прагматизм (…) как раз и есть отказ от любых ценностей, кроме материальных. И для него принципиально внушить, что любая идейность рано или поздно ведет к трупам, кровавым рекам и гекатомбам. Так вот: идейность к ним может вести, а может и не вести. Но прагматизм приводит стопроцентно, потому что милосердие, великодушие, способность поступать против собственной выгоды в его парадигму не вписываются принципиально». («Шестидесятники: литературные портреты» // Москва: «Молодая гвардия», 2019, 375 с.). То есть «идейность», сначала осторожно названная Татариновым «дидактикой», никем не отрицалась, вопрос лишь в том, что под ней понимать: человечность, гуманизм или что-то иное. «Дидактика художественного текста, — рассуждает далее Татаринов, — как высокая точка поэтики, предполагает совершенный анализ произведения, и только тогда знакомит нас с формами превращения относительной литературы в словесность, рвущуюся к безусловности». Формула выглядит красиво, однако, загадочно: дидактика «как высокая точка поэтики», оказывается, способна превратиться из «относительной литературы в словесность, рвущуюся к безусловности» — только благодаря «совершенному анализу произведения». В этой интересной формуле высок коэффициент тумана: какая литература может считаться «относительной», что означает рваться в «безусловность», каковы критерии «безусловности» для произведения, да и существует ли она вообще?

Лучшим романом XXI века Татаринов назвал «Дядьку» Андрея Антипина. Правда, это повесть, названная романом чисто символически. Критик свой выбор объяснил так: «Во-первых, чудесный, независимый от городских новаций язык, с потрясающей сибирской архаикой. Во-вторых, русский богатырь, который должен владеть миром, душою и сильными руками создавать будущее, проваливается в страшное поражение и тем воздвигает символ народной беды. В-третьих, Антипин показывает трагическое цветение человечности даже в агонии социального тела и буквально заставляет посмотреть на тех, кто падает или собирается рухнуть где-то возле тебя. В-четвертых, меня, как преподавателя разных зарубежных литератур, радует, что архетипы Гамлета и Дон Кихота создают сложнейшую внутреннюю форму не самой большой повести. (…) Сейчас настоящий русский роман — повесть Антипина “Дядька”».

Андрея Антипина я заметила давно, еще по первой его публикации в журнале «Нева», и тогда же откликнулась небольшой рецензией в «Живом журнале» (читаемом, но мне поднадоевшем и потому через какое-то время удаленном). Мои две книги прозы выходили в той же серии, что и книги Антипина («Сибириада»), так что автор мне хорошо известен. Прочитав статью Татаринова, я освежила в памяти повесть «Дядька», — в сети есть полный текст. Соглашусь, что «язык чудесный», «с потрясающей сибирской архаикой», архаика кажется вполне жизненной, не словарной и не так обильна, как в прозе Анатолия Байбородина, тоже иркутянина. А «трагическое цветение человечности», наверное, самое главное в «Дядьке» и во всей прозе Антипина. Что касается Гамлета и Дон Кихота, отнесенных Татариновым к архетипам, как я понимаю, литературным, увы, ни того, ни другого я в повести не обнаружила. Возможно, не так пристально искала.

Ошибочным представляется мне в выводе Татаринова не это, а главное «во-вторых» — перенос личной драмы могучего крестьянина на весь народ: «русский богатырь, который должен владеть миром, душою и сильными руками создавать будущее, проваливается в страшное поражение и тем воздвигает символ народной беды». То, что социальные перемены 90-х годов не трактором, а танком проехали по деревне, привыкшей к совхозно-колхозной жизни, в повести показано. Спивались сельские жители (и городские тоже), погибали, рано умирали. Ошибка Татаринова в обобщении: он не видит (в ключе канона, в который вписан), что «страшное поражение» героя следствие не общей, а личной драмы, случившейся почти за 20 лет до перемен, народная драма только добила судьбу Дядьки.

Не так давно я прочитала в журнале «Полдень» повесть «Анна». Ее автор Лидия Шевчук, в отличие от Антипина, не профессиональная писательница, «Анна» уступает повести «Дядька» по многим параметрам, но имеет и сильную сторону. Повесть Шевчук вспомнилась мне, когда я перечитывала Антипина. Шевчук рассказала о страшной судьбе своей матери, ставшей жертвой коллективизации — процесса прямо противоположного очерченному в «Дядьке». От бед, горя, испытаний потерявшая веру Анна в конце повести выбрасывает православный крестик. Автор не увидела, что жизнь одаренной Анны, несмотря на тяжелое время, могла сложиться иначе. Шанс на другую судьбу ей был дан через двоюродную сестру ее матери, — монахиню Колчеданского женского монастыря. Вот что говорила монахиня: «Учиться надо девке! Большой талант у нее к рисованию. Нельзя Божий дар губить! Решай Варвара. Училище посещать будет, там не только мальчики учатся, а жить будет при мне, в монастыре». — «Не пущу! — поджав губы, решительно произнесла мать, как отрезала».

Та же коллизия в «Дядьке»: шанс на другую судьбу отняло не сложное время. Время только окончательно разрушило нелепую жизнь героя и его технические дарования, не пригодившиеся в селе. Факт биографии красноречив: за год (или два) в армии Михаил (так его зовут) «дослужился до старшего сержанта. Оставляли при части: учись, работай! Он дал согласие». То есть командиры оценили его технический талант, его силу и подходящий для службы характер. Но первый отпуск оказался роковым. Взыграла нерастраченная молодецкая удаль, Михаил начал в селе пить да хулиганить. И что с того? Куролесил бы, а после, глянув на календарь, протрезвел и уехал. Карьеру бы сделал, женился, родились бы дети. Но пока сын дебоширил, мать отправила сообщение в часть, что младший сержант приехать не сможет и «с той поры не выпускала сына из-под своей власти».

Обе повести «Анна» и «Дядька» наводят на размышления о народном характере. Богатырская сила, готовая подвигнуть на великие дела, имеет и теневую сторону: от мужской удали переходя к бунту. Замещение больших целей бытом порой взрывоопасно. Так и русская женщина, которая, как мы помним, «коня на скаку остановит» и в «горящую избу войдет», способная на материнский подвиг великой жертвенности, внезапно являет тираническую тень материнской любви, не отпуская от себя сына или дочь. Возможно, причина этого в ее огромной способности любить, которая при невозможности быть выраженной, глушится, а когда задавленные чувства выбрасываются из подсознания, они уже искажены.

К сожалению, современные прозаики нередко психологию заменяют как раз дидактикой, подводя под мотивы героев базу, вписывающуюся в тот или иной канон — иногда и откровенно премиальный. Антипин показал причины сломанной судьбы Дядьки, но объяснил все случившееся, исходя из концепции, ему близкой или инспирированной редакцией журнала «Наш современник». Интересен в повести образ старухи, похожей на бабу Ягу, о ее несомненном, почти мифологическом влиянии на подсознание героя, к сожалению, приходится только догадываться. Мифологический отсвет падает и на отношение отца к сыну, воспринимаемому стариком в ключе соперничества. И, тем не менее, несмотря на слабую психологическую обрисовку мотивов и на роскошный переизбыток «пришвинизма», «Дядьку» я бы тоже отнесла к лучшим прозаическим произведениям последних десяти лет. Антипин — талантливый плакальщик. Плакальщиком порой казался и Валентин Распутин, но Распутин (периода своего писательского расцвета) был как психолог гораздо сильнее.

Татаринов неправ и в том, что Антипина не знают. Знают. Даже Сергей Шаргунов в «Открытой книге» подарил ему несколько глотков славы, были у Антипина и премии. Видимо, слава не смогла пока добежать до Краснодара.

Поскольку я в своих оценках не ориентируюсь на медийность, премиальность и литературную известность, часто искусственно генерируемую, мне чужда сама идея создания канона «лучших современных текстов». Благие намерения порой ведут к диаметрально противоположным результатам. Уверена: прокрустово ложе для живой литературы опасно.

К тому же невольно возникает вопрос: а судьи кто?

 


Мария Степановна Бушуева (Китаева) — прозаик, критик. По первой профессии — патопсихолог и психолог-судмедэксперт. Училась в Литературном институте им. А.М. Горького, окончила Высшие литературные курсы и аспирантуру. Автор нескольких книг прозы, в том числе биографического романа «Королёв. Главный конструктор» (2022), а также множества публикаций в журналах «Наш современник», «Москва», «Нева», «Знамя», «Дружба народов», «Юность», «День и ночь» и др., в региональных и сетевых изданиях. Член Союза писателей России. Живет в Москве.