На усталой земле
- 17.11.2026
ВОЛОКОВАЯ
Черны чугунки, и старинные живы ухваты,
И угли в золе полыхают, как звезды в ночи.
Ты крестишь порог, и гостей приглашаешь у хату,
И ставишь картоху в остывшем горшке на печи.
И шепчешь устало, по углям былое читая,
А Каспля шумит и как щуку хранит твою весть,
Что волок лежал за деревнею Волоковая,
Ведь тысячу лет простояла над озером весь.
Ты многое помнишь о веке жестоком и грубом.
Твой парус серел, и была тебе смерть нипочем.
Но сжег твои всходы литвинин по имени Ругор
И жар разбросал в твоей печке тяжелым мечом.
Ты дровы бросала — ни бед, ни годов не считая.
Но вилы взяла и ушла в партизаны родня.
Под свисты шрапнели ты выпекла хлеб для Барклая.
А пленный французик дрожал и дрожал у огня.
Пришла немчура — старой бабой, от горя горбатой,
Кричала: «Уйди!» — и внучка заслоняла собой.
Корову убили. Сожгли твою вечную хату.
Осталась лишь печка с дымящею гневно трубой.
И сколько жила ты — войной полыхала равнина,
И вечные всходы болезнью сжигала роса.
А ты все ждала в партизаны сбежавшего сына
И Бога молила, чтоб дочку хранили леса.
Ты черные руки положишь на белую скатерть.
Кто был здесь в гостях — позавяжешь на память узлы.
Разломишь картоху — великая вечная Матерь,
Вся в черных морщинах чернее земли и золы.
Зарю над деревней твоей повернуло на полночь,
И звезды над Касплей на волок идут посолонь.
Ты смотришь во мрак и, беззубая, шамкаешь: «Помню!»
И в старой печи поднимается Вечный огонь.
* * *
Ни зги не видно в глубях ночи темной.
Лишь гул шоссе и дальний лай собак.
И снова беспредельную огромность
Земного мира — выявляет мрак.
А в кронах сосен, в черноту воздетых,
Еще громадней всей земли обочь,
Летят планеты, движутся кометы,
Мерцая, звезды шествуют сквозь ночь.
Равнины спят. Материи унылой
Уже не встать над смертным в полный рост:
Ты, Космос, — Царь. Но беспредельной силой
Связал тебя спасающий Христос.
И потому над речкою и полем
В разумной, шевелящей звезды мгле
Огромною безбрежной Божьей волей
Все движется на небе и земле.
А я — песчинка — говорю с Тобою
Сквозь шелест крон над далью вековой,
И благодать прощенья надо мною
Сильнее смертных звезд над головой.
Ты дал нам дар дерзанья и свободы,
Чтобы смогли мы, жизнь пройдя и смерть,
Преодолеть земную власть природы
И вечным словом — звездам повелеть.
ГЖАТСК
Летел Гагарин в небе над страною.
Жила в прибрежном яворе звезда.
У кладбища за Гжатью под луною
Цвела зеленоватая вода.
А в церкви, уцелевшей от разрухи,
Качая ив могильных корабли,
О Боге пели древние старухи
И раскрывали Небо для Земли.
Мы, дети, затаясь в речных ракитах,
Желали знать неведомое нам:
Как в звездах свечек гроб плывет открытый
И, словно космос, дышит светом храм?
Но в голосах, дрожащих перед Богом,
Такая вера била током слез,
Что смерть ушла. И в дальнюю дорогу
Живою взял почившую Христос.
Истерлась плоть в горниле превращений.
Истерло время вкус земной беды.
Старуха, Марьей званная в крещенье,
С какой пришла, с какой ушла звезды?
…А Гжать за храмом делалась все тише,
И говорил со звезд могучий Дух,
Что всех орбит и всех планет превыше
Вот это пенье скорбное старух.
Что где-то там, причастный тайнам Духа,
Летит Гагарин в вечной звездной мгле,
Пока поет последняя старуха
В забытой церкви Богу — о Земле.
* * *
Людмиле Воробьевой
Темное небо. Провал в неизведанный мрак.
Мысль неземная таинственно напряжена.
Над косогором качается огненный мак.
Думают сосны. Тревожная светится мгла.
Что там стряслось? За леском закричала желна?
Что там случилось с таинственной жизнью моей?
Дизель прошел? Одинокая зрелость пришла?
Встану на темном крыльце посредине скорбей.
Чутко услышу, как падают капли на жесть,
И приучив к неземному простору печаль,
Хвои вдохну и отвечу вселенной — я есть! —
Вечному небу раскрыв соразмерную даль.
Дышится вольно на звездной околице трасс.
Каждой былинке написано здесь житие.
Снова ты думаешь, сильное Небо, за нас,
Быть иль не быть нам? — и властно диктуешь свое.
Верно, что ты, наделяя судьбой свою дочь,
Чувствуешь то же, что люди Земли искони?
Гляну с крыльца — во всю древнюю долгую ночь
Звездной Психеи горят роковые огни.
Знаю тебя, как себя, вечный морок души.
Кто ты там — хаос иль космос за облаком хвой,
Милуй, карай — только звезды гасить не спеши.
Вся я раскрылась — и молча стою пред тобой.
* * *
Отведи меня, дедушка, в детство за белой горой
По тропинке из вечного снега, что лег между нами.
Там летят рысаки в алых лентах сквозь парк городской
И с лотков расписных бабы в шубах торгуют блинами.
Там дымят самовары. В аллеях стоят терема.
Праздник Русской зимы — и лепные фигуры из снега.
Там царевич и волк, а на ветке жар-птица сама.
И герой-космонавт рядом с пушкинским вещим Олегом.
Повернулся к концу с середины двадцатый наш век.
Сказка с космосом спорит в пространстве зимы небывалом.
Кто такое слепил? Кто раскрасил сияющий снег
Золотым, голубым, полыхающим синим и алым?!
Стар и мал — мы стоим, счет седым временам потеряв.
Два ребенка извечных — большие глаза проглядели!
Посмотри, посмотри, как веселый Петрушка лукав!
Как на печке летит, обгоняя ракету, Емеля!
Фонари среди хвой. Снегопад. Хорошо-хорошо.
А волшебный фонарь и в метель доведет до ночлега.
Где ты, дедушка? Поздно. Куда ты тихонько ушел
По аллее седой, по тропинке из вечного снега?
А с тобою ушел век двадцатый — кровавый наш век,
Век, разрушивший просто и заново создавший мифы.
А в столетье другом сам себя подменил человек —
Снежный сказочный ком не втащили на гору Сизифы!
А в столетье другом — одиноко замерзшей душе.
Нету Русской зимы. И в сугробы не прыгнешь с разбега.
Нету снежных фигур на оттаявшей черной меже
Пограничных времен. Да и нету почти уже снега.
Мне идти за тобой. Но еще я не верю тому.
Я играю еще на снегу у проталины черной.
Я еще запускаю снежок в лихолетье и тьму,
Неизвестно зачем покоряясь мечте непокорной.
ПРАДЕД
Ивану Ефимовичу Ефимову,
священнику деревни Ельша
Поречского уезда Смоленской
губернии, расстрелянному за веру
в 1938 году
Где ты, прадед, русский поп усталый,
В святцах Неба — мученик простой.
Вновь горит на черной рясе алым
Крест церковный, чисто золотой.
Под распевы древней Литургии
Бьется грудкой ласточка о склеп.
И выносишь ты Дары Святые
Из алтарных врат — вино и хлеб.
Благодать земли — твоя работа.
Пахарь духа, вставший от сохи,
Не ленясь, поклоны бил до пота,
Пел псалмы, замаливал грехи.
И, смеясь, цвела твоя округа
От молитвы древней и простой
Синей-синей васильковой вьюгой —
Осиянной Богом красотой.
Мы до сей поры не знаем точно,
Где искать твой неотпетый прах.
Увели тебя чекисты ночью,
Расстреляли в заполярных льдах.
Век мы ждали вести. Век искали
След твоей судьбы — да не нашли.
Лишь сиял над вымершею далью
Светлый столп от неба до земли.
Где ты, Русь? Колодец сгнил у стога.
Черны избы. Луч зари угас.
Только ангел посреди острога
Все поет: «Помилуй, Боже, нас!»
* * *
Дочь поколений, выросших во тьме,
В безбожном, холодящем сердце мраке,
Я всей душою приросла к земле,
В земной глуши Небес читая знаки.
Восходит страсть земная надо мной —
Вплетать цветы в слова и слушать лиру.
Но с посохом и нищею сумой
Забросив мир, мне не пойти по миру.
Придут другие — новых нив посев,
И не прельстятся лирой голосистой,
А к Богу, от неправды уцелев,
Легко пойдут душой простой и чистой.
Но мне, что делать мне средь этой тьмы —
Среди земных оставленных колосьев?
Любовь земную взявши не взаймы,
Я не могу их позабыть и бросить.
Не знавших с роду, что такое Бог,
Прошедших жизнь усталою толпою.
Их множество — в безбожии эпох
Не говоривших никогда с Тобою.
А я — из них. Их вечное дитя,
Их порожденье, кара и награда —
Такой же точно выплеск бытия
В таких же точно тьмах земного ада.
И знаю я, поживши на земле,
Легко и зло судившая когда-то,
Что, заблуждаясь и в добре, и в зле,
Они, Господь, ни в чем не виноваты.
А даже если дашь Ты рай взаймы,
Захочет ли душа такого света,
Покуда в тьме кромешной — тьмы и тьмы
Обманутых, родных — томятся где-то?
Пусть такова спасения цена —
Но можно ли такой платить ценою?
Как видно, слишком велика вина
Застывших между Небом и Землею.
* * *
Анатолию Аврутину
Понимаешь ли, птица,
на ветке сидеть и молчать —
это вовсе не то, что к чему стоило в жизни стремиться.
Надо ветку качнуть, да получше листву раскачать,
надо мир раскачать —
пусть округа летит и кружится!
Надо мысль раскачать —
чтоб летела, звеня и паря,
чтоб качала леса, заполняла долины и воды —
вот тогда запоешь
лучше лучшего соловья,
подчиняя сознанью
веселые смыслы свободы.
Ты на ветке сидишь —
тише тихого. Не шелохнешь
ни резного листа,
ни лежащую в дреме окрестность.
Понимаешь ли, птица,
звенит мне твоя высота
и свистит по ночам
твой пернатый секрет неизвестный.
Ведь когда ты поешь —
ходит громом в лесу тишина,
и с росою глаза
золотые цветы раскрывают.
Перезвона и трелей угрюмая чаща полна.
И сиянья.
И жизни.
Но видишь ли…
Так не бывает.
Будто смысл,
что петлею сужает пространство вокруг,
отлетел от души —
и очнулась душа в укоризне,
засвистала, защелкала юным восторгом — и вдруг
ощутила струенье-течение-пение жизни!
И звучат над землей —
выше смыслов усталой земли,
выше гроз естества,
выше заданной временем темы
все лишенные смысла пернатые птичьи слова,
все рулады твои,
все твои золотые фонемы.
Наталья Николаевна Егорова родилась в городе Смоленске. После окончания Смоленского педагогического института работала в областной библиотеке, издательстве «Современник», газетах «День», «Завтра». Стихотворения и критические статьи печатались в журналах «Наш современник», «Москва», «Молодая гвардия», «Новая Немига литературная», «Берега», других литературных изданиях и на писательских сайтах. Автор нескольких поэтических книг. Лауреат премии им. Александра Невского, нескольких годовых премий журнала «Наш современник». Член Союза писателей России. Живет в Смоленске.






