Красуха, Егорыч и Чин Чинарь

Деревушка Глушня раскинулась на окраине Брянского леса, в двадцати верстах от районного поселка Локоть. Лет ей немало, достоверно — больше пятисот, а может, и все десять тысяч…

Во времена великого переселения народов балто-язычные племена галинды (славяне их называли «голяды») скитались в поисках лучшей доли, и за это людей племени славяне прозвали «голью перекатной». Перекатывались они по Московии, Смоленщине, Днепру, Десне, Неруссе, докатились до Брянских лесов и заблудились в их дебрях, остановились на берегу небольшой речки, назвали ее именем своего племени — Голодневка, село — Глоднево, а деревню в самом глухом углу на окраине Брян­ского леса — Тихая. Красивее места на своем долгом пути они не встретили. А рыбы в речке было больше, чем в их Балтийском море! Жили они в окружении вятичей, кривичей, те и выродили в голядах всю голь, славянизировали их, прижилось от них только аканье. Так оно в их наречии и используется, они до сих пор акают. Вятичи не поддались влиянию Запада и остались верны оканью. Во времена Ивана Третьего, когда тот не согласился с существованием второго русского государства — Литовского княжества и освободил часть славянского мира от его ига, перевели с их языка на русский название Тихая как Глушье и записали в паспорте. Так и писали до последней Большой войны, а после войны она стала называться Глушня. Придали немного цивилизованности. А когда провели электричество, то назвали Краснопольем, но не прижилось такое название, и до сих пор для жителей она Глушня, для старого поколения — Глуща.

Знал бы Эдисон, что будет с Глущей после изобретения лампочки, никогда не изобрел бы ее. Ну и что, что осветила все темные углы в домах вечером и керосиновую лампу снесли на свалку истории? Все равно ведь деревню сгубили! Наступили гигантские изменения в жизни деревни, словно ледник прошел по земле и вытеснил с нее мамонтов. Иная жизнь в деревне. Лошади стали не нужны: тысячи лет они были ближе всех к человеку, его самыми преданными помощниками, а в конце ХХ века в деревне извели всех лошадей. Урбаны забрали в города молодежь, старики померли… И сегодня в деревне остался только один житель — баба Поля, ей уже 90, она с левого берега реки. А на правом берегу, где стоял Мишкин дом на краю деревни, совсем недавно ушла из жизни последняя жительница — 94-летняя баба Варя. За доброе сердце Бог дал ей такую долгую жизнь и честь последней умереть на нашем «боку» — так мы называли свой берег. В деревне у реки и берегов-то не было, и как-то повелось среди людей называть прилегающие к реке земли правым и левом боком. А на том боку баба Поля доживает за всех жизнь деревни. Коротает свой век не одна, а с козами, которые не дают воде и растительности подобраться к дому. Болота уже забирают в свои объятья деревню, а мировые варвары-монстры мощными тракторами опахивают деревушку, выжимая из земли последние соки. Вот-вот и огороды распашут, тихо подожгут деревянные дома и последнее заровняют.

Шумной жизнью веками жила деревня, жителей было, что называется, по размеру реки: в пик расцвета, в начале двадцатого века, было около тысячи, а в середине века речку осушили, разъехались жители по большим городам у больших рек, и к началу двадцать первого века у речушки-лужайки оставались доживать свой век пятнадцать человек.

Подходит к своему концу Глущинская цивилизация. Осталось только увековечить деревню на просторах интернета, в новом, на моем веку возникшем виде материи на Земле — информационном пространстве. Может, когда-нибудь прочитают жители планеты Земля рассказ и узнают, что было такое древнее поселение у реки Глодневка, или Голодневка, — и оживет в пространстве Вселенной деревня Глушня…

 

* * *

 

После начальных классов Миша ходил в Глодневскую среднюю школу и учился с ребятами из Пересковок. Он был один из Глуши, вот и прозвали его Глушинским.

Миша Глушинский родился и вырос на окраине деревни, где заканчивалась дорога из «большого мира» и от нее тропинки вели к хутору Лужи и большому Брянскому лесу. Дом его был очень большим, не ограничивался пятистенкой, сараем для скотины, погребом и пятью сотками земли, а простирался до Лужанской лощины, что под деревней Столбово, хутора Лужи с ближним лесом и деревней Авчухи в трех верстах перед большим Брянским лесом. Такая вот привилегия бывает у домов на окраине, потому как стоит он на заслоне от внешнего мира. Жить на окраине ему нравилось — здесь бесконечная даль уплывает за горизонт. Никто в жизни не насмотрелся столько простора, сколько Миша в детстве. Правда, на окраине по-настоящему опасно жить: привидения, изгнанные из леса иль заблудшие из других деревень, странники, цыгане первыми приходили в дом на окраине. Хорошо, мама обучила Мишу по стуку узнавать, кто есть кто, велела левой рукой щеколду открывать, а в правой — кочергу держать, средство от привидений — они на дух ее не переносят! Мама в войну немцев от полицаев по удару прикладом в дверь различала, по шагам метров за пятьдесят определяла, что за незваные гости идут к дому, — постоянная жизнь в опасности, еще и во время войны, развила ее способность быть чуткой.

Радовался Миша приходу странников. Они по пятам ходили за далью, она их манила и не давала нигде надолго остановиться. Для Миши они почему были родственными душами? Да потому что, как и он, были мечтателями и романтиками. С весны, как только реки начинали мелеть и дороги просыхать, он их ждал и с почтением встречал каждый год. Мишу они тоже признавали своим и с собою часто звали. Какие-то странные речи глаголили: «Нет большей радости судьбы скитальца, нет доли сладостнее все потерять». Его поражали безумно-блаженные, с отливом древнего золота иль позднего хмурого вечера лица. И в то же время их лики его немного пугали. Но в те времена, когда еще не было телевизора и радио, странники открывали окно в мир, а маленькому любопытному Мише так хотелось в него заглянуть! К странникам и у родителей было особо почтительное отношение, как к святым, они во все века пламенные искатели высшей правды бродили по свету и все что знали, рассказывали простому народу.

В большой жизни Миша видел много далей, и морских, и горных, но величественнее той, что простиралась от порога его дома, с чарующей синевой и загадкой, перед большим Брянским лесом, — никогда не встречал.

 

Красуха

 

О нескольких днях и событиях в большой жизни деревни в то не совсем давнее время, в середине 60-х годов прошлого века, и поведает автор этого рассказа. Ведь человеческая жизнь, как и жизнь деревни, мерится не возрастом, а событиями, которыми она, жизнь, помнится.

Жила в деревне лошадь по кличке Красуха. Красавица! Окрас у нее цвета ранней зари — в молодости, в старости — вечернего зарева. В деревне лошади стареют, как и женщины, рано. Красуху совсем малой привезли из Брасовского конного завода (построенного братом царя Михаилом Романовым). Посмотреть на нее пришла вся деревня — отродясь от царей не доставалось деревне такого подарка!

Звали ее сначала Краса, а вышла в молодухи Красухой. «Красуха-краса, Цар­ская коса», — дразнила ее детвора. В деревне быстро позабыли, что Красуха царских кровей, пожить ей царской жизнью дали немного, может, год-два, а после зимы в упряжку — и на деревенские работы. И стала она сызмальства трудиться на распашке нови, потом на извозе бревен из Брянского леса, так как сожженная дотла немцами деревня после войны отстраивалась. Трудовая жизнь быстро остепенила ее молодую прыть, годам к десяти она уже выглядела на все двадцать. Красухина сильная порода помогла ей справиться с тяжестью лошадиной жизни: спина ее к старости оставалась почти ровной. Не было в ее взгляде покорности, обреченности, понурости, усталости от жизни. Порой и нрав показывала озорной, могла резво и красиво пробежаться, как в молодые годы. Определили ее к Дмитрию Егоровичу — хлеб из Глоднево возить, на лошадиную пенсию отправили, авось лет десять потрудится. Смирного норова, умная была Красуха. Порой Егорыч остограммится в Глодневском сельмаге, скажет: «Но! Домой, милая!» — сам на бочок и уснет, а она дойдет до Стреличенского моста, отдохнет маленько, так и одолеет три версты. К обеденной поре хлеб глушнянцам привезет. Только что не умела деньги считать. Народ в Глушне честный: в хлебную будку складывал и сдачи не требовал, извозчику оставлял на непредвиденные расходы.

Без лошадей в деревне никак. Самые преданные человеку во все века помощники! Они скрашивали жизнь, своей огромностью были заметны на болоте у реки, в поле, придавали местности живой красоты. Жизнь с ними была спокойнее. Порой встанешь утром, посмотришь в окно на восток — а они тихо и смирно пасутся на лугу у реки, и на душе спокойно. Существа умные, забавные, в большинстве добрые, смотреть на них — одна радость.

Миша особенно любил езду на санях зимой, в полушубке, на соломе, а летом на повозке под скрежет телеги и мерный стук колес, сравнимый с маятником на часах, — словно движешься на колесе истории, чувствуя свою сопричастность к вечности.

Красуху любили за красоту и добрый нрав. Прожила она счастливую жизнь в одной конюшне, жеребец ее обожал, выделял из всех кобыл, как любимую жену из гарема. И жеребята от нее пошли в ее породу, смирные и работящие. Что еще надо — все ей было дано для лошадиного счастья. Жеребят от нее забрали в другие селения — Фошню, Крупец, одного отправили на Брасовский конный завод, откуда Красуха родом. От царской Красухи и жеребца Ванюшки другая порода пошла — «партийная» (а какая еще могла быть при советской власти?!). Две кобылы в конюшне остались. Звали их уже не по-царски: одну — Красногвардейка, а другую, что в маму пошла, красного цвета, но с белым пятном на лбу, — Белогвардейка. А кого еще ожидать от царских кровей Красухи и Ванюшки! Лошадей в деревне называли исторически: самую вредную величали Большевичка. Посадили на нее Мишу первый раз, так она его сбросила, еще и ржала над ним. Долго тот преодолевал страх сесть верхом на лошадь, потому-то всю жизнь и боится революций.

Красуху помнили в деревне по одной истории. Как-то по неизвестной жителям причине, жеребец по кличке Ванюшка разбушевался на всю ивановскую, да так, что на людей норовил напасть, сбежал из загона. Детишки в школу не пошли, на печке сидели — вот радость была наблюдать из окон, как носится пегий Ванюшка по деревне. Волшебство необыкновенное!

В деревне каждый день — прожитая сказка, а бывали особенно сказочные дни. Час Миша ждет, уже второй пошел, в морозном стекле окна, покрытом инеем, дырку почти протер. Оно быстро запотевает, так он подует теплым воздухом, ногтями иней соскребет и рукавом доводит до прозрачности, лишь бы обезумевшего Ванюшку-красавца не проглядеть. Волнуется, побаивается: а вдруг подбежит к окну, развернется — и задним копытом по стеклу? Боязно становилось. «Смогу ли убежать и спрятаться на печке?» — размышлял про себя Миша. Терпения ждать нету, раза три деревню можно обежать, а его все нет и нет. Устал и отчаялся Миша. И вдруг конь тут как тут, как в награду детскому терпению, весь взбученный, хвост дыбом, пританцовывает, глаза мутные, так и зыркают, лошадиной головой ворочает вокруг, словно косой косит, задними копытами круги рисует, ищет, на кого напасть. Иногда казалось, умом тронется, в дверь станет копытами стучать, а то и вломится в дом. В домах двери закрыты, кто-нибудь мельком выглянет полюбоваться, да не тут-то было: подбежит Ванюшка вмиг к этому хозяину, ноздрями фыркает, а хозяин в страхе быстрей дверь на щеколду. По запаху искал Ванюшка обидчика — конюха Колю Кнута.

Мама просила Мишу уйти от окна — совсем жутко было, однако ж любопытство было сильней. А в последний раз Ванюшка на исходе лошадиных сил пошел по последнему кругу бешенства, пронесся мимо крайнего дома Миши — и в поле. А что он на нем творил! На версту скроется в синеве Брянского леса и от деревни Нижние Авчухи несется обратно стрелой к дому. «Снесет иль не снесет дом?» — лихорадочно думал Миша. А конь остановился как вкопанный и в раздумье обводит косым взглядом деревню. Прямо в ста метрах от огорода, задрал голову, наверно, выл, жаловался. В одно мгновение развернулся задом к деревне и давай копытами хлестать, видать, снежную бурю норовил вызвать и занести ею всю ненавистную Глущу.

Не вечно же Ванюшке беситься. В какой-то момент присмирел, обмяк на миг, долго смотрел на деревню, видать, опостылела она ему. Простить ее жителей за унижение не мог. Куда бежать от людей? Не в глухой же лес. И маленько смирившись, вернулся опять в деревню искать обидчика.

Утихомирила жеребца Ванюшку Варя, жена конюха Коли Кнута. Она повадки, да и все, что можно ведать о лошадиной жизни, слышала от Коли, знала она еще, как угомонить Колю, когда тот запьет и разбушуется. Оказалось, конюх Коля решил наказать за провинности Ванюшку: на неделю закрыл его в деннике, что для него было самое жестокое наказание, лишил его счастливой жизни. У него-то в стаде было двадцать кобылиц, а детворы сколько! Как же они без него? От семьи отрешил. Ванюшка не только на конюха обиделся, но и на всю деревню зловать стал. Видать, Кнут запил и забыл о нем, а то бы дал он Ванюшке волю бегать по деревне! Так принято в деревне: муж запил — жена за двоих работает. Уж как-то без помощи мужиков заманила она Ванюшку в денник. Долго тот не унимался, разбил загородки, думал, опять закроют и лишат воли и общения. Дикий нрав жеребцов усмиряли по-разному: насилием, часто били плетьми нещадно или впрягали в каток с задним сиденьем и пускали по заснеженному полю зимой, летом — по болоту, скошенной ниве, пока гордыню жеребец не умерит и не смирится. В тот раз беду деревни и Ванюшки Варюха решила своей женской логикой. Она подвела Красуху к загону Ванюшки. Та смирно обнюхала Ванюшку и стала облизывать ему гриву. Варюха тоже гладила его по голове, шее, бокам. Ванюшка не противился, все смирнел и смирнел, а к вечеру угомонился, мутные глаза его просветлились, на людей он уже не кидался, и на следующий день детей отпустили в школу. Над Варькой с тех пор посмеивались, мол, это она своим присутствием охладила нрав Ванюшки, а не Красуха. С тех пор Варюха имела авторитет в деревне.

 

Русская печка

 

После войны деревни были перенаселены, огромная молодая энергия скопилась в них, неизбалованная послевоенная молодежь жаждала своих сражений, героизма и свершений. В деревню часто стали наведываться со всех краев Советского Союза купцы, они увлекали молодежь на стройки, за длинным рублем на Донбасс, где его добывали глубоко под землей — в шахтах. Те, кто уезжал в Ленинград, перед отъездом ходили по деревне и распевали частушки: «На столе стоит бутылка, а в бутылке виноград. До свиданья, мама, папа, уезжаю в Ленинград!» Мишин дядя — тоже Миша — поехал в Целиноград, тетя Лида — в Ленинград, а позже перебралась в Эстонию, дядя Семен подался в Крым выращивать виноград. На родину деревенские парни приезжали уже с молодыми женами, и по этому поводу собирались близкие родственники и все, кто был не прочь выпить за их приезд.

Миша любил знакомиться с новыми людьми, они для него были как далекие звезды, как новые миры. Он и книги-то любил потому, что в них можно общаться с большим количеством людей, живших в других веках и на разных концах Земли.

Уж очень было интересно узнавать, как живут в других частях страны люди, покинувшие Глущу. В конце лета, к Фролову дню, вся Мишина родня ждала в гости из Крыма дядю Семена с молодой женой. По рассказам взрослых о Крыме у него сложилось такое впечатление, что дороже и милее этого места во всем Советском Союзе нет, а звучная буква «р» в слове рисовало в его воображении райское место. У учительницы начальных классов Капитолины Петровны Миша спрашивал, где рай на земле, но она ему велела не задавать глупых вопросов, мол, никакого рая нет. Однако детским умом он додумался, что рай именно в Крыму, ведь там море, горы и виноградники.

За год до приезда гостей к Семену в Крым ездил его брат, дядя Миша, отец его друга Витьки Цыгана. Витька и угостил первый раз в жизни Мишу виноградом. Это было в канун Нового года. Дядя привез еще и мешок изюма, и они с Витькой с полными карманами катались по замерзшей реке на коньках: правая рука вперед, левая — в карман за изюмом. Вдоволь наслаждались райскими ягодами! Всей деревней изюм съели за вечер. И так захотелось ребятам в Крым! Миша с Витькой расспросили взрослых, в какой стороне находится Крым. Им указали на юг, на синеву Брянского леса, что виднелся с порога Мишиного дома. И решили они на коньках по льду понемногу пробивать туда путь, мечтая, что на самом деле отправятся к Черному морю, как только подрастут. Путь начнут зимой с речки Глодневки, дальше по Неруссе, Десне, Днепру к главному городу Крыма Ялте, а там совсем рядом деревня Верхняя Кутузовка, где дядя Семен выращивал виноград, работал на тракторе. Для начала решили попробовать добраться до Брянского леса. Поход их оказался неудачным — одолели только путь до Авчухов, уж очень много ключей подземных било по реке, и мальчишки проваливались в воду и промокали. Миша сильно простудился. Мама назвала его несмышленым и пригрозила лозиной отхлестать, однако с пониманием отнеслась к его затее. Пообещала, что по осени, как сдадут на сахарный завод бураки и получат деньги, она поедет в Брянск и купит ему килограмм изюма, авось он обожрется, как их корова свежего клевера, оскомину набьет и больше в Рым (так она называла Крым) не захочет. А когда повзрослеет, хотя младшие и должны оставаться с родителями, она отпустит его в Крым. Только там, по ее разумению, на выращивании винограда он может заработать и купить мотоцикл с люлькой, а на наших горшках, свиньях, картохе и бураках только радикулит можно заработать.

Незаметно в голове у Миши поселилось огромное желание побывать в Крыму. С тех пор во снах и воображении он грезил им и мечтал, когда повзрослеет, уехать в Крым из опостылевшей деревни, где постоянная утомительная тишина, с ее картошкой и бураками. А там он будет выращивать сладкий виноград и слушать каждый день шум Черного моря с высоких гор.

Влюбившись в загадочный Крым, Миша не пропускал о нем никакой информации. В то время в деревню провели радио. Приемник висел подальше от любопытных детей, под потолком, напротив русской печки. Мишиной любимой забавой стало лежать на теплой печке, слушать радио и мечтать, мечтать о Крыме. Опостылила ему деревня, изредка радовал рев машины или трактора, а ему хотелось рева моря, бури, подвигов… Но пока приходилось пасти гусей, коров, свиней. Как младшему, ему доверяли самую неблагодарную работу, старшим даже лошадью давали управлять. Радио открывало окно в другой мир, он слышал незнакомых людей, а в деревню хорошо, если в месяц раз приедет незнакомый человек… Он жадно впитывал знания о Крыме, и чем больше узнавал, тем загадочнее становилось священное место Крым в большом государстве под названием Советский Союз. Там же, в Крыму, по его детскому разумению, родилась «Пионерская зорька». Под восторженный бодрый призыв «Слушайте «Пионерскую зорьку»!» он вставал с постели и забирался на русскую печку, где, грея бока на теплых камнях, слушал про жизнь других детей в его большой стране. Мише от этой передачи было радостно, потому что в его жизни солнце только вставало, вся жизнь у него была впереди, а заря-зорька манила в неизвестное будущее. «Пионерская зорька» с утра заряжала детей большой страны энергией на весь день.

По радио Миша много узнал о Крыме. По его детским думкам, там жила птица Артек, которая советских людей лечила от всех болезней. В давние времена за Крым воевали граф Потемкин с царицей Екатериной, в Верхней Кутузовке после победы над Наполеоном жил сам Кутузов, а еще через век, после Второй мировой войны, там заседали во дворце с видом на море и оттуда правили миром Сталин, Черчилль и Рузвельт. В давние времена враги Руси пытались отобрать Крым, и тогда туда явился Суворов и сбросил врагов с гор в море. Думалось Мише, что адмирал Грин построил корабли с алыми парусами и его воины, Ушаков, Нахимов, Сенявин громили на море завоевателей. Знания первоначально были путанными, но со временем упорядочились, и в школе он был первым в изучении истории, потому получил Похвальную грамоту.

Порой Миша засыпал на теплой печке, и снилось ему, как русская печка качается на волнах среди Черного моря, а он наслаждается запахом юга, моря, красотой вершин, мимо него проплывают белые пароходы с отдыхающими курортниками, дивятся необычному кораблю Миши, приветствуют его, просятся покататься на его судне.

Историей Крыма Миша докучал родителям и окружающим. На его вопрос, что за враги живут за Черным морем, мама отвечала — бусурмане, а отец утверждал — турки. Родители ссорились, спорили, кто из них больше знает. У мамы было четыре класса образования, а у отца — семь, он слыл, по деревенским меркам, образованным человеком, работал на «умных» должностях — бригадиром, учетчиком, а мама, с его слов, хорошо умела считать только рубли.

Крымчане приехали в конце лета. Памятное лето в Мишиной жизни. Дядя Семен прикатил на мотоцикле, да еще с коляской, а в люльке привез молодую жену. Мотоцикл при заводе так сильно кудахтал, будто все деревенские куры собирались в хор. Все дни, пока он был в гостях, детвора не отходила от мотоцикла. Он часто ломался, и Семен все время его чинил, а дети изучали «внутренности». Один раз Миша в люльке прокатился — вот это была настоящая детская радость!

31 августа, в престольный праздник Фролов день, собрались взрослые в его доме на гулянку-пирушку. Обычно детвору за стол не приглашали, однако угощали чем-нибудь вкусным, чтобы дети голодными глазами не смотрели на праздничный стол и не срамили семью голытьбой. Детвора толклась вокруг, а Миша любил на печке лежать и слушать, о чем говорят взрослые. Для него был несказанный праздник слушать рассказы взрослых людей о жизни, при этом он мечтал, что, когда гости уедут, он насытится остатками еды, особенно любил винегрет.

Мама Мише говорила: «У жизни, сынок, притуляйся к тем, кто старше и мудрее, — легче и краше жизнь будя!» Он уже умел ездить на велосипеде, запрягал лошадь и немножко катался на ней верхом, но ему очень хотелось научиться жизни. А больше всего о ней можно узнать на праздничных застольях, когда селяне выпьют немного свекольного самогона, кваса и начинают много говорить. Со слов мамы, у них язык развязывается и становится «как помяло». Гости поучали друг друга, были как никогда откровенны, мозг от самогона у них закипал, двери души открывались нараспашку, и тогда их, как и паровоз, остановить на жизнерадостном ходу было трудно. Говорили обо всем: что на уме, то и на языке! Бывали ссоры, а иногда и драки случались. Следующий после пирушки день был самый забавный: вчерашние гости приходили полечить душу от чрезмерного горения. И чтобы дальше не сгореть в душевном пламени, им по неписанному деревенскому закону полагалось сто граммов самогона на похмелку. Только волевые мужчины могли выпить, не закусывая, и молча уйти от соблазна усугубить еще, но таких в деревне можно было пересчитать по пальцам одной руки.

Обычно за праздничным столом говорили об одном и том же. При дальних гостях, новых членах рода, а особенно при малознакомых, селяне преображались, словно артисты перед зрителями. Эти встречи были для творческих людей возможностью самовыразиться.

Дядя Семен свою молодую жену-крымчанку ласково называл моя Куля, отродясь таких имен в деревне не было. Она казалась инопланетянкой: городская, дородная, с веселым нравом. Полных женщин в деревне обожали. «Такая и мешок картошки поднимет, и лошадь у бригадира просить не надо», — рассуждала на эту тему мама. А обсуждать и осуждать в деревне любили! К ним часто поутру приходили бабы, и Миша, лежа на печке, все это слушал.

Бригадиров на мамином веку было много, и все они общественное считали своим, а просить у них лошадь — легче удавиться. Мама кляла советскую власть за то, что у крестьян отобрали лошаденку. Отец с Иваном Камышом, когда были начальниками, от ста граммов не отказывались, а лишились бригадирства — только одни проклятия им и семье. Всем же не угодишь. То лошадь дал несноровистую, то трудодней мало начислил — да мало ли за что. А зачем же это рабство нужно советской власти?! На три бы семьи одну лошаденку — и не пришлось бы на горбу и салазках дрова возить. Мама мечтала, чтобы у ее пяти сыновей были дородные, сильные невестки, как Семенова жена. А худая былинка-травинка как одолеет вязанку сена?

Семена с молодухой Кулей усадили на лавке в красном углу, а гостей — за двумя столами, напротив друг друга. Миша устроился на печке и из-за шторы вел наблюдение за взрослой жизнью. Перед каждой рюмкой речи складные и нескладные произносили. Он удивлялся: почему одни люди, чтобы они ни говорили, все смеются? Если записать в тетрадь их речь и речь человека несмешного, то почему-то смеются над глупостями, а над умными словами никто не смеется. Причину этого он не понимал.

Куля рассказывала, как они живут в Крыму. От слов «Ялта, курорт, юг, виноград» темный угол русский печки светлел, и Миша уже не на твердых камнях печки лежал, а плескался в волнах Черного моря и грелся на берегу с обласканными солнцем и отесанными водой ракушками.

Здоровья детям и близким, а не богатств желали молодым. Напоминали заповедь преподобного Исидора: «Не иметь нужды в богатстве — вот самое великое богатство». Наперебой всем селом учили молодых, как жить. Никто из деревни не бывал на Черном море, и потому вопросов к гостям было много, особенно интересовало, почему море Черное. Уж тут и Куля с Семеном заспорили, по какой причины оно не синее, а черное, ничуть не уступая друг другу. Семен был рассержен, Куля в обиде, и не будь все на виду у народа, буря бы разразилась. Куля была убедительней. Но Семен не отступал, заявив, что глущинское небо выше крымского, а поля и леса — загадочней гор. Куля посмотрела на потолок и заявила, что небо Крыма ниже из-за гор, а самыми загадочными и непознанными, по ее мнению, являются не море, не горы, а души людей. Этим выводом она привлекла внимание к себе еще больше, взмутив окончательно душу Семена, отчего в зрачках его глаз появились искры гнева. Глядя на возникшее на пустом месте недоразумение между молодыми, встал старейший из рода — дед Данила. Все притихли. Он уж если что и говорил, то только по делу и острой необходимости.

— Я вам тах-та скажу, — завершив пожелания, в конце здравницы сказал Данила, обращаясь к Семену. — Муж, побеждающий в споре жену, свою никчемную жизнь проведет в одиночестве. Никогда не надо переубеждать жену здравым смыслом, напраслина никчемная, а лучше вообще не спорить. А жена, постоянно поучающая мужа, тоже останется в одиночестве. От такой муж сбежит или помрет от ненадобности.

Молодые переглянулись и больше уже не спорили в этот вечер, однако Семен еле сдерживался в гневе и обиде. Это заметила тетка Мария, ее деревенские звали Маширка. Ей такие моменты в жизни людей нравились, будоражили душу, а она еще больше разжигала огонь, подливая конфликтного масла, любила вмешиваться в чужую жизнь и ходить на гусиные бои в марте, подначивая гусаков.

— Вот так и в нашей деревне — мужики совсем оскотинились, привыкли гневно управлять лошадью, коровами, так и с женами — чуть что не так, нервенными становятся! — заявила Маширка.

— Да не оскотинились мужики наши, у них природа такая. Вот моя соседка бабушка Анисья Антоновна говорила невестке, мол, молчи, не перечь Ивану, в мужике зверь сидит. Ударит, у него рука не дрогнет. Все есть в человеческой природе: доброта, жалость, уважение, и гнев звериный иногда просыпается. Куда же денешься от природы? — перечила Маширке Матвеевна.

Маширка заводила гулянки, острая была на язык, благо ее тетушка баба Нюша не позволяла ей нарушать меру, блюла старые добрые традиции в поведении женщин и могла осадить племянницу, и сама хороводить гостями.

Тетке Маширке понравилось начало пирушки, гости становились раскрепощенней. Она, видать, и решила: кто же может лучше рассказать, как управлять гневом в животном мире и нервенными людьми, как не Варюха? И попросила ее выступить с напутствием молодым крымчанам. Вот тогда Варюха раскрыла свою тайну усмирения жеребца Ванюшки и мужа — конюха Коли.

— Ласкайте, гладьте чаще мужей. Не получилось с первого шага, второй сделайте. Не успокоится сразу, снова обнимите. Вспыхнет вновь, погрейте руки у его горящей свечи и говорите ему добрые слова, так с него потихоньку и зверево выйдет. Исполняйте свое женское предназначение — укрощать мужчин. И только если это не поможет, можно и скалкой по голове! — красноречиво окончила пожелания тетка Варя.

С ней заспорили бабы, гвалт поднялся, как у воробьев после дождя. Что мужика, что жеребца вообще не надо зымать, пока он сам не остынет, а гладить его — это все равно, что рану теребить, соль на нее сыпать — утверждали одни, другие — к строгости и беспощадности к мужикам призывали. Деревня разделилась на два лагеря. Жены смирных мужей стали стеной в защиту чужих мужей, а жены дебоширов ополчились на жен смирных мужей.

— И правда, бабы, в любящей семье муж никогда не будет гневным. Вон на что Колька Паршивый зверь зверем был, а женился по любви на кроткой Протаске, не узнать мужика стало, — поддержала Варю Манька Камышова.

От выпитого дух оживления поднялся за столом, лица краснели, языки развязывались, мысли смелели. Мужики перед молодухой хорохорились и умствовали, хотели передать молодым всю мудрость семейной жизни, накопленную веками в деревне Глуща, пришельцам из другой цивилизации с турецким названием Крым.

Гости, перебивая друг друга, галдели, как в стае галки, охотник Шурик Симбирев советовал: если в душе разразится буря, метель, надо выходить в поле или лес и волком выть. Пять-десять минут повоешь — и следа от страстей не останется. От небольшого расстройства можно, как собака, поскулить маленько или потявкать, как лисица.

— То-то теперь понятно! А то Шурик идет на охоту, только за околицу — и вой раздается. А я-то думал, он зверей так к себе приманивает, — вступил в разговор сосед Васька Машаток.

— Гасить страсти ни к чему. Что лошадь, что человек теряют себя при невыраженном гневе, обиде. Человек делается опустошенным, ему ничто будет не мило, может заболеть или утопиться. Не знаю, как лошадей укрощать, а я вот в гневе, обиде смотрю на себя со стороны отрешенно, сжимаю весь гнев в кулак, за спину опрокидываю и как кувалдой ударяю о землю, и тогда потихоньку звериное уходит от меня в пространство. Так я ни себе, ни людям вреда не приношу. Этому я у природы научился: молния от грозы уходит в землю, после чего воздух разряжается, так и у меня тело, — поделился опытом самый степенный в роду двоюродный дядя Мишка Хаменков.

— Ничто не поможет: ни кнут, ни вой, — заговорил самый внешне смирный житель Никола, по прозвищу Пока, который на курицу-то голоса не повышал, не говоря уж о человеке.

— Однажды я решил в монастырь податься, гневлив был. Зачем грехи свои на люди выставлять? Да вот пока случай со мной не приключился, — продолжал Никола.

Смех в дальнем углу стола остановил Николу, взоры селян обратились туда. Да что ж, Пока, случилось-то? Вновь обитатели стола обратили взоры на Николу. Он покраснел, махнул рукой, как бы раздумывая, говорить или нет, видать, перегрелся и стал тихим, как прежде. Больше он ничего не сказал. Так и осталось тайной, что же хотел рассказать Никола Пока.

— Кнут — самое лучшее средство от гнева, обид и всех сердечных болезней, — заявил пастух деревенского стада Охонька Шатов. — Навзничь через голову опрокидываешь кнут, важно, чтобы его кончик земли касался, как громоотвод. Думкой в голове весь гнев-обиду в хвост кнута гонишь, делаешь маленькую паузу, из всего тела, особенно из головы, всю грязь сначала по своим, а потом по жилам кнута пропускаешь и отчаянно, до искринок в голове, и с громом концом кнута ударяешь, словно молнией, о землю, и так раза три. И нет больше желания хлестнуть кнутом, и ненавистный сосед станет самым добрым человеком в мире.

— Да что ты, Охонька, говоришь? Я унадысь пошла за грибами в ближний сосновый лес и увидала, как ты не землю, а коров кнутом хлестал! — заявила Манька Машаткова.

— Да, иногда и кнут применить нужно. В моем стаде 120 коров. Порой заведется одна овца, и сладу нет с ней. Вот возьми Зорьку Парашкину, всего стада стоит.

Парашка, не имеющая детей и заботящаяся о корове, как о ребенке, взвизгнула: плохой отзыв о ее корове приняла за оскорбление. Охонька пожалел о сказанном, но было поздно. Парашка вспыхнула как спичка. Что только Охонька не услыхал от нее: а не специально ли он задумал извести ее Зорьку?! Вот почему она прибаливать стала, вот отчего ее Зорюха вся в рубцах по вечерам возвращается из стада, молоко часто теряет! Все она Охоньке припомнила: как к Егорьеву дню последний кусок сала с мясными прожилками, всю зиму который берегла, в первый выпас принесла, самогон выгнала, березового сока, и вся деревня последними запасами еды ублажали пастуха, а он — кнутом!

Женщины поддержали Парашку, поверив, что Охонька кнутом пользуется, чтобы свой гнев выплескивать на их коров, ополчились деревней на пастуха, все коровьи обиды ему вспомнили. Привыкший к одиночеству и молчанию Охонька услышал пуд напраслины. Когда-то он уснул, и стадо объелось клевера, кого-то не предупредил специально, что корова загуляла. Не пастух, а колорадский жук-вредитель.

 

Егорьев день

 

Егорий из-под спуда зелену травку выгоняет.

Зеленая травка — молока прибавка.

 

«Понапрасну обидели Охоньку Шатова», — мысленно вмешался в спор Миша. Обидно Охоньке за укор на Егорьев день, сами ведь несут еду, одеваются празднично. Он не любит внимания к себе, да и угощают они не его, а Егория задабривают. Куда ж ему в этот день столько еды!

Мише вспомнился незабываемый первый выпас на Егорьев день в Господском логу. Перед его глазами всплыл весенний пейзаж: зеленая трава, яркое солнце, по-особому голубое весеннее небо, изумрудный и веселый май, сытые коровы и резвящиеся маленькие телята, угорело носящиеся среди стада, не понимавшие еще его законы.

Они с мамой босиком переправились через речку. Миша помог ей нести ведро. Мама в праздничном наряде. Со всех краев и переулков деревни собираются нарядно одетые женщины с ведрами. Они идут за версту от деревни в загадочный Господский ров, где, по разумению пастухов, самая сытая трава в ту сухую, без дождей весну. Жители деревни поодиночке боялись ходить в Господский лог. Но в этот раз Миша чувствовал себя среди людей и коров со взрослыми пастухами, у которых были очень длинные кнуты, в безопасности.

Господский лог, который чаще называли ров, — самый дальний из всех окружающих деревню. Свое начало берет у самой высокой точки окрестности, глубиной метров сто. На образованных из земли рыжего цвета скалах с северной стороны не было растительности, потому норы лис и отверстия от гнезд ласточек просматривались издалека. Старожилы рассказывали, что за логом, в селе Городище, располагался царский винный завод, в лог текли излишки вина, а вокруг на равнине в окрестности росли райские сады — производили царское вино, спирт. Все это было в старые добрые времена, Миша уже осознал, что такие времена были только до его жизни, потому как бабушки всегда начинали сказы о былом со слов: «Вот в старые добрые времена вино по оврагу текло ручьем с царского завода…». Будут ли у Миши добрые времена, бабушки сомневались: «А кто ж его знает, как она, будущая жизнь, сложится?

Взрослые пугали молодежь сказаниями про Господский лог — мол, через расщелины рва проходит Кащеева тропа, по ее сторонам стоят колья, а на них нанизаны человечьи черепа, сторожат их вороны черные. Миша тогда не знал про границы между мирами, состояниями, явью и сказкой — принимал все за чистую правду.

Охонька Шатов с напарником Иваном Бальиным расположились на солнечном южном пригорке лога. Женщины перед дойкой подходили к пастухам, расстилали скатерть и предлагали угощения. Пастухи немного стыдились обилия стола, потому, приступая к обеденной трапезе, приговаривали: «Егорушке и Фролушке на угощенья». Фрол — тоже покровитель животных, в его память празднует деревня Фролов день 31 августа.

Гору еды видел Мишка, и уж как ему хотелось прикоснуться к этим яствам, а мама предупреждала, чтоб не смотрел голодными глазами на пастуший стол. Но Охонька Шатов прочитал его мысли, дело было после Пасхи, угостил Мишу крашеными яйцами и пирогом. Иван Бальин подал свежий лук и протянул коробок спичечный с солью. Мама налила парного молока в кружку пастуха, и Мишка с наслаждением не спеша ел огромный кусок пирога. Ему не надо было думать, что нужно с кем-то делиться. Можно наедаться вволю.

Тут подошел к нему их телок по кличке Малыш от коровы Майки и по привычке потянулся к кружке. Мишка поделился молоком. Теленок с марта по апрель, пока жил в приполке в доме, кормился у него с рук, они дружили, игрались. Малыш такой же был любопытный, как и Мишка: вместе слушали радио, Мишка читал ему сказки. А в этот раз Малыш ластился к нему, кивал головой, видать, хотел рассказать, как привольно пастись на лугу и что он уже забыл свою конуру-закутку в приполке, где с трудом можно повернуться. Теперь он на свободе, где нет конца-краю, он может по траве кататься, прыгать и бодаться с другими малышами. Он нашел новых друзей. Они скучивались отдельным маленьким стадом и творили свои малые безобразия отдельно от взрослых коров.

Мишу пленила ранняя зелень весны. Она была нежна, скромна, как молодая девица, когда собирается на свидание. Ему было жаль, что зелень сытно поедают коровы, и она не может вырасти до взрослости, родить своих детей-травинок.

После столь обильного стола Миша погрузился в думы: после мечты стать пчеловодом, председателем колхоза в этот раз ему захотелось быть пастухом. Общался бы с лисами, зайцами, может быть, ему выделили бы маленькую добрую, похожую характером на Красуху лошаденку, чтобы с ней можно было о чем-то поговорить. Но мама говорила, что колхоз после Сталина стал скуднеть, содержать деревней лошаденку для пастухов, чтобы те пасли на ней домашних коров, было немощно.

Чувство праздника долго не покидало Мишу. Первый выпас — он всегда светлый и радостный. Сытые, довольные коровы, радостные хозяйки с полными ведрами парного молока. Это был день редкого Мишкиного счастья.

Его мечтания прервал громкий голос пастуха Бальина, который взобрался на косогор и, в одной руке держа ученическую тетрадь, начал громко читать стихи:

Здравствуй, новая весна!

Праздник розовый,

Ночи лунные

Без сна,

Сок березовый!

Здравствуй,

Первый первоцвет,

Пробужденье трав!

Спешно шлешь

Ты мне привет

Молодых дубрав.

Пробудилась ты, весна,

Вербы золотом,

Звон пасхальный

Небесам

Дарит колокол.

Здравствуй,

Новая весна!

Счастье — радуга.

Как же зорь

Твоих краса

Сердце радует!

Ничего необычного в этом не было. Каждый знает, пастух — непременно поэт, музыкант или художник. Стихи его слушали больше коровы, а их хозяйки больше были озабочены житейскими проблемами и считали стихи забавой Ивана, которая возникает от безделья.

Миша очень внимательно слушал и пытался понять эти строки. Его удивляло, что обычный человек своей головой может складно сочинять, записывать неизвестно откуда рождающиеся стихи. В тетрадке Ивана были не только собственные, но и стихи других пастухов. Одно из них — духовного брата всех пастухов большой страны, пастуха-поэта Толи Хильченко.

И несмело, и негромко

Я войду в весенний храм.

За спиной моей котомка

Шита далью по краям.

Обопрусь на прут дорожный,

Постою один в глуши.

Все, что можно и не можно,

Соберу в тайник души.

Во всея Руси известно: пастухи самые добрые люди. Да и по-другому быть не может. Какая хозяйка доверит корову недоброму и глупому человеку?! Пастуха в деревенском клубе всем миром выбирали, порой дня по три сход собирался по вечерам, спорили до хрипоты: а хватит ли мужику сил ходить за стадом по 12 часов в сутки? А не много ли по три рубля в месяц за корову и полтора за теленка? Пастухи за молодняк требовали три: уж очень малые суетные и, пока к стаду привыкают, порядка вообще не признают, как дети, требуют внимания и огромных усилий. Бывало, что и согласия не достигали в деревне, тогда, как Рюрика на правление приглашали пастуха из другой деревни.

 

Толстяк, Толя и паршивая овца

 

Об одном таком пастухе часто рассказывал старший брат Миши — Толя. Он у него какое-то время подпаском подрабатывал. Запомнил его как пастуха Толстяка. Хороший был пастух — и к коровам, и людям был добродушным, года три его выбирали пасти глущинское стадо. Пригонят в обед на дойку коров к мосту, а дело было когда власти еще не извели речку до ручья, до мелиорации, когда река была полноводной. Толстяк ждет у моста, сам пузатый, разденется, холодно, а он в речку — и ему хоть бы хны. Толя вылезет из речки и весь дрожит от холода, а Толстяк смеется и говорит, мол, у вас в деревне порода людей квелая.

Как-то Толя пришел на работу с синяком на лбу, долго не отвечал на расспросы, стыдно было признаться. Толстяк добродушно посмеялся и спросил: «Ну, за что ты, Димитрич, получил на орехи?» Для важности он иногда обращался к нему по отчеству. Толя вздрогнул, удивился, откуда он может знать про орехи. И пришлось ему рассказать историю приобретения синяка.

А было так. Мама из лесу принесла ведро орехов, высыпала их на пол, дала один молоток на всех, и детвора, кружком рассевшись, по очереди молотком начала долбить орехи. По какой-то причине сестра сочла несправедливой передачу молотка, и Толя получил от нее по лбу.

Мишка этот случай не помнит, видать, еще не родился. После того случая Толя стал о многом говорить с Толстяком. Очень хотел узнать, почему его в пастухи выбрали из другой деревни. Но тот отвечал уклончиво шуткой: потому что толстый и веселый, а такие люди отталкивают бури и грозы, значит, и коровам это не грозит, если он рядом с ними. Толя этому поверил. В грозы не бросал стадо и не бежал в деревню прятаться под кровать.

Он потом и в жизни понял, что есть люди, которые притягивают к себе смерчи и бури, и старался подальше от них держаться, за что и благодарен всю жизнь пастуху Толстяку, имя которого он теперь уж и не вспомнит.

По тому, как Толя сноровисто завязывал шнурки, Толстяк признал его смышленым мальчиком и в стаде поручил опекать одну корову, следить за ней и не давать ей что попало творить. Толя сначала не понимал, для чего он следит за каждым шагом только одной коровы, которую Толстяк называл своим заместителем. Нелегко пришлось Толе с необузданной коровой, но справился, и Толстяк его похвалил, утверждая, что он может «управлять теперича государством», раз обуздал лидера стада — непутевую корову.

У хорошего государя, как и у пастуха, коровы целы и сыты, тот пастух кнута из рук не выпускает, а у плохого — коровы растеряются и голодные придут домой, так и у плохого правителя государство развалится. Без сурового кнута, в меру применяемого, — никуда, учил Толстяк молодого пастуха Толю, будто готовил его управлять страной.

Толя уже обладал профессорскими знаниями в пастушьем деле, оттого колхоз, тоже маленькое государство, доверил Толе с его младшими братьями Колей, Славой и Витей пасти колхозное стадо телят. Очень тяжкая работа для подростков, ярмо не по силам порой и для взрослых: молодая энергия телят необузданная, заряженные лидером, они ни в чем меры не знают.

Мама больше всего боялась ответственности за потраву колхозных посевов. А куда деваться, строили деревянный дом для большой семьи на восемь человек, пятистенку. Выручала семью бочковая малосольная жирная селедка с картошкой, борщ гусиный быстро восстанавливал силы, и утром ребята были в силе снова гоняться по полям за такой же молодой порослью. Порой мама, видя, как ребята уставали, сулила вечером им каждому по две большой ложки сахара, двоешки Витик и Славик больше любили тюрю с сахаром, хлебом и ключевой холодной водой. Хранила мама сахар в чулане подальше от детских глаз, строго-настрого велела туда детям не заглядывать. Детвора за сахар любую работу делала, даже когда с ног падали от усталости.

Донимали Толю главари стада. По наивности он просил бригадира удалить их из стада. Там-то и пригодились навыки, полученные от Толстяка. Так вот, он вычислял главаря, иногда просил бригадира бестолкового лидера направить в ссылку в другую деревню, потом понял, что это бесполезно — другая появлялась на ее места, еще хуже. И тогда он пришел к мысли, что и в животном, и в человеческом стаде всегда найдется овца, которую пастух Толстяк называл паршивой.

 

Возвращение к пиру

 

После ухода Охоньки за столом стихло, женщины стали переживать, не зря ли они обидели пастуха и что ж теперь будет с их коровами. Незаметно по инерции конфликт загорелся и меж ними, вспомнились взаимные обиды: кто чью корову обидел, кому огород корова рогами снесла, чьи гуси картошку побили на цветении…

— Это что ж в деревне делается… — тихим, монотонным голосом произнесла баба Нюша. — У нас в деревне чуть корова чужой плетень рогом задела иль межу с соседом не поделили — в ответ: «Чтоб тебя рак заел, язва сибирская свела в могилу!» Выйдешь из дому поутру — коровы ревут, соловьи поют, слышен отбой кос молотками. День бы провести в радости. И вдруг то с одного края деревни, то с другого язвы и раки витают в воздухе, блуждая по деревне с одного высокого берега на другой, от воды в низине отражается, и ничем не остановить эти взаимные проклятья, так деревня в грех с раннего утра погружается.

— Дед Данила, как жить-то правильно, без раздражения, гнева, обид, ссор? — обратилась баба Нюша к самому мудрому человеку.

Дед Данила слыл молчуном, однако, когда просили его совета, любил поделиться. Он был высокий, с бородой, мудрыми глазами и вызывал у селян особое уважение. По рассказу Мишиного старшего брата Толи, дед Данила помог ему освоить первую профессию стогоправа. Он ему еще совсем малому доверил править стог сена, на изумление взрослых деревенских жителей, и Толя справился. На вершине стога он вертелся как белка, принимая сено со всех сторон, раскладывая и поправляя его, соблюдая центричность и устойчивость. И не менее важна была его красота, уж любили в деревне красивые стога. Толя был в восторге от доверия, старался, потел, тело чесалось от травинок, а в радости он этого не чувствовал. Впервые был на стогу на высоте птичьего полета и свысока наблюдал за окрестностями. Радость омрачала только одна мысль: как же он будет спускаться с такой огромной высоты? А дед Данила бросил ему веревку, приговаривая: «Не бойся, внучок, тебе еще придется много бояться в жизни, а это не тот случай».

— Не умеем мы радоваться мелочам, перестали видеть красоту овцы, лошади, петуха, стаи летящих лебедей… Заката, доброй мысли о соседе, очередного утра и вечернего заката. Оно ведь как: мелочи не заметишь — не увидишь и большого смысла жизни. Я каждый день прошу у Бога прожить тихую и незаметную жизнь, чтобы иметь время радоваться тому, что меня окружает.

Данила не был заядлым табакуром, а в этот раз свернул цигарку, важно прикурил ее, глубоко затянул и продолжил:

— Поговорка «Что посеешь, то и пожнешь» не об урожае, а о мыслях. Мне седьмой десяток, душой еще молод, однажды посмотрел в зеркало и подумал про себя: старик. И что же вы думаете, выхожу на улицу, на одного гляжу, на другого — все вокруг постарели, а раньше такого не было. Вот как сильна мысль, мозг преобразует. А в добрых мыслях энергия света, радости. Надо всем нам чистить душу. Вот Макарий Оптинский, он родился в семи верстах от нашей деревни, еще моему деду, будучи молодым, на службе в Площанской пустыни говорил: чисти душу больше, а не кобылу, когда собираешься в церковь. Макарий-то после Площанской в Оптине служил, у него на исповеди бывали Гоголь, Толстой. Макарий учил изгонять злые помыслы, беречь любовь, и Бог да пребудет с вами. Нет большей душевной радости, чем победа над грехами.

— Большую я жизнь прожил, — в завершение разговора произнес дед Данила. — И скажу, что не в силах сам человек справиться со страстями. Что ни делай, ни кнут, ни кувалда, ни вой в лесу не поможет. Я всегда в такую напасть обращаюсь к Богу и прошу его помощи, а по-другому никак…

Куля с опаской приехала в деревню, она боялась глазливых людей и внимательно всматривалась в лица деревенских жителей. На ее удивление, хмурые суровые люди деревни радовали ее мудрыми рассуждениями, некоторые из них были для Кули в новинку, она и решилась спросить о давнем своем страхе.

Деда Данилу опередил кузнец дед Михан.

— Бойтесь черных мыслей. Как кузнец скажу, никаких чертей вокруг не существует, они не водятся ни в книгах, ни в сказках, ни в Будянском лесу, ни в моей кузнице — они живут только в голове человека. Я порой, когда зол без пользы, кувалдой пруты правлю, какая-то сила руками без воли ее водит. Порой руку от кувалды не могу оторвать, он не отпускает.

Деревня вздохнула, за кузнецом дедом Миханом давно замечали, что бывает такое, когда отбойный молоток не держит, а тот за его рукой двигается, думали, с нечистой силой водится. В кузню стали бояться ходить, а по вечерам за версту обходили.

— От добрых мыслей и слов растения до неба вырастают, — пояснил дед Жарик.

Самый уважаемый мужик в деревне среди женщин: «Дети, крыхатку пейте, как дед Жарик, никогда голову не потеряете».

Дед Жарик неведомые для других вещи совершал: разговаривал со своим садом, хвалил деревья, оттого у него в саду были самые вкусные груши и яблоки. Жил на окраине, и детвора из школы всегда забиралась в его сад поживиться вкусностями. Он все это видел и стращал только для приличия. У деда Жарика был дар врачевателя, роды принимал у скотины, обезболивал животных добрыми словами: «Бессловесная скотина доброе слово чувствует лучше человека».

— Да, мужикам приходится на скотине срываться, гневаться. Вот появится в колхозе больше тракторов — и мужики перестанут гневаться, а потом они вымрут от ненадобности. Но когда это будет?

— Не будет порядка без тверезового мужика в семье, — с силой кувалды заявил кузнец дед Михан.

Поди ему возрази — кто ж резаки, тяпки править будет. У деда Михана был порядок в доме, кузнице, в семье и скотном дворе. Он деревенский мир не разделял на людей и скотину, у него что скотина, что люди делились на путевых и непутевых. Как кузнец, он хорошо знал: со временем все его животные становятся похожи на него, как и изделия, которые он ковал в кузне.

Понимаеша не ценили за философский ум. Когда в деревне размышлять, если там все время надо работать. Больше недолюбливали за частое употребление слова «понимаешь», которым он долбил вместо доводов в споре и произносил его не в меру часто, потому и прозвище имел.

Зануда и вечный ворчун по прозвищу Глыдня с хутора Лужи, дальний родственник, из глущинских был самым недовольным человеком, потому и подался жить на хутор Лужи, подальше от глушнянцев, утверждая, что они имеют среди всех народов мира больше всего недостатков, а он-то в Первую мировую по свету поездил, то в Петрограде при царе служил, то у австрияков в плену был — о, сколько люда разного повидал! Понимаешь и с ним не согласился:

— Понимаешь, недостатков не имеют только люди, которых ты мало знаешь, а наших деревенских знаешь всех, как облупленных коз, потому и для тебя они все козлы. А что бабы язвами и раками по утрам ругаются, ничего страшного в этом нет. Они так освобождаются от гнева, по-ученому — от стресса, а по-православному — от бесовщины. Сколько же ее в себе держать? Очищаются, и ничего от этого в деревне не происходит, а будь по-другому, давно бы от язв и раков померли.

Вечеринка для молодоженов замерла, одни только мухи продолжали жужжать.

— Толку от мужиков нет, — тут уже не выдержал молчун. — Вот, Хрунька, скажи: как ни пройду мимо твоего двора, так и вижу, как твои куры бьют хромую курицу, а будь в стаде петух, такого безобразия не было бы. Или от жадности чужими петухами пользуешься? А стадо без мужика, что людское, что куриное, — никчемное, так, протухшее яйцо.

Связаться в ссоре с Хрунькой не каждому по силам. Назревала крупная ссора… Под гармошку Яшки Фоменкова спор утонул: «Шумел камыш, деревья гнулись, а ночка темная была…» Запел свою любимую Иван Камыш.

Дед Сидор под частушки молодел и еще громче топотал по дощатому полу:

Ко мне смерть пришла,

Меня дома не нашла:

То пирую, то б…,

То по ягоды пошла!

Больше всех в деревне любил скакать дед Сидор. Так дурь он из себя выгонял — пояснял он любопытным людям свое влечение к непомерному топанью. В тот день дед Сидор с перерывами топотал до полуночи. Ему нипочем была, как непременное явление всякой деревенской гулянки, умеренная драка. Ее затеять мог только мастер этого дела Пашка Папеша, Мишин дядька по отцовским корням.

Миша, лежа на печке, переваривал думки и разговоры взрослых. Нет, напрасно Машку Богаделку дурочкой дразнят, она деревенская блаженная. Правильно, что мама к ней бережно относится. Она любила с малым Мишей поговорить и рассказать о каком-то неведомом Боге и его сыне Христе, который незримо жил с ними на окраине деревни, со слов Машки, выше чердака дома, на небе. Мише это казалось чудным. Она, в отличие от него, и читать-то не умела, да и дальше деревни не была. А откуда так много знала? И такое, о чем никто не знал в деревне? Селяне говорили, что ее поселили с неба, да и в каждой деревне живет по Машке.

Поселилась она между домиком Коли Партизана и Зелехиным. Жила по-особому, не как все нормальные люди, и совсем по этому поводу не унывала. Ну и что, что нет ни кола, ни двора, она в божьем доме живет. «Машка, как же ты зимой жить будешь? У тебя ж никакого запаса на завтрашний день!» — укоряла Мишина мама. А Машка только улыбалась, делаясь придурковатой, и несла, по разумению нормальных людей, околесицу. Якобы ей кто-то рассказал по писанию из Книги всех книг, зовущейся Библией, что человеку ничего не надо, только нищие духом пойдут по небесной тропинке в дом к Христу, а по этой дороге с собой не надо ничего брать, с грузом без злата легче в небеса подниматься. «Чем меньше богатства и комфорта, тем лучше! Я батрачка Отца Небесного, он всегда напоит и накормит, моя душа и сердце принадлежат ему. Он мною управляет и заботится», — утверждала Машка. Мишину маму она корила, что она в церковь не ходит, посты не соблюдает, вот, мол, придет время, и мама задумается, а зачем она живет, а без веры жизнь смысла не имеет.

Мама отвечала: знает, для чего живет, ей надо на ноги поставить шестерых детей, всю жизнь помогать и вразумлять их, а когда она все это завершит, может, и задумается, зачем она жила, а сейчас эти думки ни к чему, работы много.

Мальчишкам она велела не ругаться матерными словами, якобы Богоматерь в это время плачет, ангелы таких мальчишек покидают, а черные ангелы радуются, и в их пору праздник беснуется, и нет никакой защиты от тьмы небесной. Мальчишки отвечали, мол, сроду они никаких ангелов вокруг себя не видели, ни плохих, ни хороших. «Мат в деревне, как зараза, пойдет по деревням и весям, окутает всю Россию, и Богородица отвернется от нее», — причитала Машка Богаделка. Она грозила, плакала: если бы хоть раз они вокруг себя увидели черных ангелов, они сразу бы померли от страха, только для защиты тела и души человека они и не видят их. А мальчишки все равно над ней смеялись и обзывали дурочкой.

Машка побиралась по домам, так и харчевалась, иногда отрабатывала, помогая по хозяйству. Чьего она рода и откуда пришла в деревню, до сих пор не знает никто. Хату-мазанку из хвороста, с соломенной крышей ей построили всем селом. Ее сын Ленька, очень добрый малый, помер в расцвете сил. Похоронили его за оградой кладбища под Казинкой. И совсем недавно изгородь кладбища перенесли за могилу Леника Богаделкина — теперь он со всеми ушедшими в иной мир селянами вместе. У кого из селян ни спрашивал Михаил, где похоронена Машка Богаделка, никто не знает, видать, на небо вернулась, откуда и появилась в деревне.

 

Хлебный извоз

 

Дмитрия Егоровича, хлебного извозчика, тревожило одно событие, приносившее душевное расстройство. Над Красухой часто насмехались из-за царского происхождения. Обычно извоз к Глодневской пекарне собирался часам к 11, ждали, пока хлеб допечется, остынет. А в это время извозчики допекали друг друга и лошадей. Потом, обычное это дело, враждовали деревнями. Театров в деревнях не было, и, видимо, так выражали свои творческие нереализованные способности.

Рассуждали о всяком, к чему прогресс приведет. Переживали за детей, как в город уехали, а там унитазы, столько болезней стало невиданных в деревне, запоры, радикулит. Раньше-то в туалет на корточки, в карты у горна посидеть на корточках, все по природе, оттого-то здоровее были люди. Спорили, какой бедой обернется для русской деревни новое время. Невиданное событие в деревенской жизни наступило: в каждой хате перестали печь хлеб, передав это вековое дело общей пекарне. Никто не верил, что можно обойтись без русской печки, которая для селян — как солнце для земли. «Не доведет до добра такой прогресс, вымрет деревня, — утверждал Егорыч. — Не тот хлеб пекут, вкус настоящий с каждым днем исчезает».

Супротив был только Володька Загульба, которому нравилось ездить за хлебом. Иногда мучичкой с пекарни разживался для своего дела, уверенно смотрел в будущее, слыл главным самогонщиком в округе, а на все философские вопросы советовал пить красное вино и активней топтать каких-то кур. Все спиртные изделия Загульба называл красным вином. Со всех окрестностей он собрал выброшенные старые дубовые бочки, перебрал, вымочил их. Собирал яблоко-падалицу в колхозном саду и устроил у себя в погребе винокурню. Освоив производство самогона, назвал его иностранным словом «кальвадос», о чем узнал участковый Афанасич и не знал, что же делать, сообщать ему об этом в организацию из трех букв КГБ, или втихаря наслаждаться кальвадосом, уж очень понравился ему напиток.

Самогонщик Загульба так смачно расхваливал волшебные свойства вина, что решили Миша с другом его попробовать. Купили у Ольги-магазинщицы красного вина, вроде как для родителей, спрятали в лесу, снегом прикопали. Пришли под Новый год, а вина нет. И ни одного следа вокруг. Так и не получилось его выпить.

В тот приезд за хлебом ничто не предвещало бури. Дмитрий был в хорошем расположении духа. Как обычно, коротая время, извозчики располагали подводы полукругом для удобства, в их длинных разговорах. Им надо было определиться, кто же пойдет за четвертушкой белой в ларек, в народе его называли Лошкарикинским. «Гонца за бутылочкой винца» они определяли справедливо, переделали старинную игру: каждый извозчик выставлял в круг по пятаку, клал крошку хлеба, а в хлебной будке их было всегда в избытке и все с замиранием ждали, на какой пятак первой сядет муха, а их возле пекарни в изобилии. Напряжение — муха не пролетит, а все ее ждали. А села она первой на пятак Егорыча.

— Что, в радости, Егорыч, с утра выпил или грибов объелся? — спросил Валенок Чекмарь из Троицкого.

Егорыч рассказал, что с утра запряг, погладил свою Красуху, и стало радостно на душе, в теле появилась энергия, словно сила лошадиная. Тут-то и началось. Первым придрался Володька Загульба, мол, старая кляча, рухлядь деревенская твоя Красуха, доходяга. Откуда от нее и каким черпаком энергию черпать, если она сама дохлятина и лет ей как старому пню?! «Да с нее подковы пора снимать, чтоб добро не пропадало, и на скотобойню коновалу», — вставил свой гвоздь Васька Молоток.

Чужаки из других деревень, как свора волков, словами грызли лошаденку, зловали меж собой, готовые оглоблями бросаться друг в друга. Дошли до царского рода Красухи, и началось про «твою мать». Егорыча от оскорбительной неправды била околотка: назвать его лошадь старой клячей, равносильно тому, что обозвать самого Егорыча, да и всю Глущу.

И Егорыч стал огрызаться, обзывал земляков навозными жуками, которые за день навоза накопят и носят навоз во рту на языке, а по утрам, как на базаре, продают или вываливают на других. Призывал с утра нутро чистить от гадости всякой, чтобы из уст свет лучистый исходил, а освободившиеся места добро наполняло. А Красуха, хоть лошадь, а не человек, за ночь душу вычищает, а утром полна энергии и жизни, оттого сила и радость от нее исходит, — так философствовал Егорыч.

Мишка, малой сын Егорыча, иногда по выходным ездил с отцом за хлебом. Он ждал одного — когда же начнут грузить хлеб и ему достанется горячая буханка. Добрая пекарша его может угостить. Он давно заметил, что хлеб пекут только добрые люди. А может, и сам за полцены, тринадцать копеек, купит бракованную булку. Но в тот раз спор перешел границы лошадей, извозчиков и перекинулся на деревни. Миша многое узнал о соседних деревнях того, что в школе не рассказывали.

Спор, как сухой хворост, разгорался. Оказалось, не лошадь Егорыча некудышняя, а он сам, потому как он из Глущи, да и вообще глушнянские — плохой люд, там в войну много полицаев было. Егорыч не соглашался и утверждал, что глушнянцы в округе самые добрые люди. Один только полицай был свирепый, как говорится, в семье не без урода, но сами жители его повязали и отправили в сельсовет.

Оказалось, что веженские живут особняком, сами по себе, обзывали их лосятниками — хорошо, если лося, а то могут и любую приблудную скотину из чужого селения оприходовать и никогда не признаются. Они там, в оврагах, никакую власть не признавали, жили отдельным государством. Пересковский люд веселый, поющий, однако куркулеватый. Вечные голубятники: улета голубица к голубю в Глушню — придут, в краже обвинят, а ночью корову могут увести.

Пересковцы — самые предприимчивые в округе, после революции построили первую коммуну в Глоднево, присвоили и приспособили графскую усадьбу под школу, обустроили общую столовую и зажили. Противились продразверстке, восстание подняли против советский власти, оттого и сильно пострадали, и от их коммуны осталось только название улицы.

Досталось меньше всего Казинскому. Казинцев не назовешь неказистыми: и женщины прекрасны там, и лошади красивые, как Красуха. Из Троицкого и Пожара народ во всем мерный, смирный, незлобивый. В Глоднево в былые времена хорошие люди жили, однако ж заразились ученостью от учителей, врачей, конторщиков. Оно ж как: где ученость — там и гордыня.

Нет той простоты и смиренности, когда Троицкая церковь стояла и ученых, окромя священника, не было в округе.

Спор сам по себе прекратился, когда сошлись на том, что все они из Брасовского района и когда-то их предки пришли на бросовые земли и варились в одном котле, а вот что кому из него досталось, кто ж знает.

Грачи, галки, воронье, чуя не только хлеб, но и какое-то недоразумение возле пекарни, из чрезмерного любопытства собрались кагалом и с высоких дворянских лип наблюдали за извозом возле Глодневской пекарни. Пекарня для птиц была самым солидным, загадочным и значимым в человечьем мире сооружением после лип: кормились от нее хлебными сухарями и иными отходами или наслаждались хлебным запахом.

 

Школа

 

Грачи оккупировали липовый сад издавна, еще до революции. Так размножились, что когда по осени собирались и вылетали на поле, небо над Глодневом закрывалось и наступало затмение. Лип в графской усадьбе было очень много, не меньше, чем вокруг имения брата царя Михаила Романова в Брасово.

Мишка после начальных глушинских классов перешел в пятый класс и стал обучаться в бывшей дворянской усадьбе в селе Глоднево, на улице Коммуна, в двухэтажном кирпичном здании, расположенном на самом высоком месте. Усадьба была окружена тремя огромными садами, носившими названия Верхний, Нижний и Магазейский. В былые времена она принадлежала князю Николаю Сергеевичу Волконскому — деду Льва Николаевича Толстого. Учитель истории Антонина Марковна Сережечкина и учитель литературы Клавдия Васильевна Мишина, несмотря на запреты советской власти, рассказывали своим ученикам о доме Волконских, утверждали, что они учатся у самого Льва Толстого. Они ученикам и поведали тайну: князь Волконский, генерал от инфантерии, был владельцем глодневской вотчины. Ему принадлежали земли и крестьяне во всех селениях бывшего Глодневского стана, а в Глоднево находился его господский дом с регулярным садом и двумя прудами с мельницами. Дочь Волконского Мария вышла замуж за графа Николая Толстого, и в их семье родился будущий великий писатель Лев Николаевич Толстой.

Село Глоднево когда-то было большим и знаменитым, там по средам были торжки, а в XIX веке и ежегодные ярмарки.

В детские Мишкины годы поход в пятый класс был как поездка в другое государство. Его потрясли грачи на высоченных липах и школа в два этажа, в округе Мишка еще ни разу не видел кирпичного здания. В нем была деревянная лестница, и мальчишки постарше скатывались по перилам со второго на первый этаж.

В школе на чердаке жили, видимо, главный в грачином Глодневском царстве грач с грачихой. Они были сыты, горды, довольны грачиной жизнью, важно и снисходительно запускали детвору в школу. Они заседали под крышей школы, в круглых нишах слева и справа над парадным подъездом. Учителя скромно, не для распространения, говорили, что когда-то при царе в нишах висели фотопортреты хозяина и хозяйки — последних владельцев имения.

Ходить в школу Мишке пришлось через два старых сада и липовую аллею. По дороге собирает в саду падалицу, а грачи смотрят на него и отчего-то каркают. До сих пор он не раскрыл их тайну. Грачи встречали учеников со всех деревень, а это целый полк, больше тысячи. Постоянно вступали в перепалку с учениками, передразнивали друг друга, то ли с радостью, то ли с насмешкой сопровождали до школы.

Их карканье спасало от деревенской тишины, да еще снимало нервозность перед занятиями в школе, за что им несказанная благодарность. Порой так раскаркаются, особенно при перемене погоды, будто мальчишки в этом виноваты. Непомерным карканьем будто выражали насмешку несмышленой детворе, ходившей в школу за непонятным занятием — наполнением пустой головы знаниями. Нет бы, как их детеныши, сызмальства учиться собирать тлю, червей, быстренько стать на крыло и удалиться от родителей.

Вокруг царства глодневских грачей, на окраинах его границы, вероятно, по найму, службу несли галки и вороны. Пару ворон Мишка сразу приметил, когда пошел первый раз в Глодневскую школу. Они вдвоем всегда ожидали на перилах Стреличинского моста, ворон на одной, ворониха — на другой стороне, для устрашения хмурились, ждали от него чего-то, видать, пропуск или таможенный сбор.

В деревне жизнь непростая. Куда ни кинешься, везде проказы братьев наших меньших. Мишка не обижался — они ж не люди, а людей он чурался, в отличие от птиц, животных. Люди не всегда бывают добрые. Мишке мама все детство говорила: «Бойся не зверей, а людей».

С воронами Мишка быстро подружился. Он уже знал птичий язык, их нравы, ведь ему доверяли пасти стадо гусей с раннего детства. Однажды позволили первый раз принести в хату зеленую кочку с травой маленьким гусятам-выводкам и покормить их. Это целое зрелище — концерт.

Кормили малышей в доме: на полу рассыпали просо, поили водичкой, клали две-три кочки со свежей травой. Первый раз в жизни на Мишинах глазах эти желтые пушистые существа знакомились с травой, без подсказки мамаши-гусыни начинали ее клевать и радоваться. Насытившись, «молодая поросль» начинала пищать и по очереди клювиками выражать Мише благодарность. Кто их этому учил?

В выводке было около тридцати гусят — столько радости доставалось Мишке за две недели до выхода гусиного стада на волю! Кто это зрелище видел и испытал силу такого воздействия, тот в жизни на неблагодарность людей вряд ли обидится. А что такое счастье гусыни? «Смотри, Мишка, безмозглая, а как умеет радоваться!» — говорила Мишке мама. Гусыни, радуясь малышне, начинали «топотать» — на одном месте перебирать лапами, иногда чуть с присядкой. В этот момент у них даже взгляд становился разумным. Кто-нибудь видел, как гусыня улыбается глазами? Во время танца, который продолжается около минуты, гусыни теряют бдительность, так как смотрят только на гусят. Топочут гусыни по очереди, так как одна из них обязательно наблюдает за окружением, а когда они танцуют на улице, то одна отгоняет от стада хищников и просто любопытных. Как же много потеряли люди, которые не увидели в жизни топотания гусыни! Наиграется гусиная детвора — и под пузичко к гусыне, а та прикроет их крыльями, согреет, и потом только изредка кто-нибудь из малышей попискивает во сне. С детских лет много общаясь с гусятами и целым стадом, Миша научился понимать птичий язык.

С первой встречи Миша стал с воронами делиться едой, которую ему давали в школу, — краюшка хлеба да яблоко. Он их прикормил, подружился. Птицы с моста готовы были носить его портфель, однако Миша не решался доверить — вдруг украдут книги, а они казенные, да и одноклассники в школе могли засмеять. Ворона Миша назвал Профессором. Образован был, умел считать до семи. Миша это понял, когда однажды в воскресенье пошел в продмаг в Глоднево боты купить. А они его не встретили… Видимо, знали, что на седьмой день — выходной и в школу не ходят.

В тот раз за хлебом Мишка с отцом увязался в воскресенье, чтобы проверить уже в третий раз, ждет ли его ворон. Он был счастлив, что его предположение подтвердилось. С тех пор ему нравилось исследовать жизнь, а когда он маленько подрос, решил во взрослой жизни стать следователем. Так благодаря ворону Профессору он определился со своей будущей профессией. Мишке тогда казалось, все ему по карману, все горизонты открыты и все цели достижимы, мир для него полон еще не начатых дел и не совершенных открытий. Не зря Капитолина Петровна утверждала, ворона может решать задачи на уровне ученика первого класса, а ее сестра сорока по хитрости опередит лису.

Жилось Мишке с вороном и воронихой весело и надежно. В 6 классе он учился во вторую смену, и они его из школы провожали до Стреличинского моста, а там два куста по километру — и деревня, где Мишку встречали свои собаки. А бывало, идет зимой часов в семь, темень вокруг, снег, пурга, приблизится какая тень, а Мише кажется, что это волки. Они паслись возле коровника и свинарника, однако детей не трогали. Может, в знак благодарности. Напал на доярку один глупый, та кол дала волку в зубы, а он застрял в его челюстях. Доярка его в деревню повела, но сжалилась и перед входом в деревню отпустила.

А вот кабаны на дороге могут притвориться мертвыми. Тракторист однажды вышел освободить дорогу, и кабан его загрыз. А вороны по дороге, чуть что, такой гай поднимут! Так Мишка пять лет в школу и проходил при охране.

Тяжело было ходить во вторую смену в старших классах. Днем у моста он часто встречал девушку, она переходила на другой берег и шла по большаку в сторону села Столбово. Поражали ее глаза — в них было что-то русалочье, затягивающее.

Миша прозвал ее Ундиной. Она не была красавицей — была красивей всякой красавицы. Порой при встрече метнет взгляд в него, и внутри все холодело. А однажды вечером в непогоду Миша увидел издалека ее у моста. Была осень, после второй смены уже темнело. Как же ему было нелегко храбрости набраться! Он приблизился к мосту, но остановиться и переждать, когда она покинет мост, не смог — какая-то сила тянула к ней. Ее лицо было покрыто веснушками, волосы золотистые, как вечернее солнце или листья осенней березы. Свет от них словно растекался по всей ее молодой стройной фигуре. А глаза — глубже всякого омута. Миша от нее не отводил взгляд. Ему стало рядом с ней уютно и тепло, он готов был повелеваться ей и пойти куда угодно, трепет охватил его…

Она блеснула огненным взглядом, отвернулась и пошла по столбовому большаку в сторону деревни Столбово. Потом Миша уехал в город и больше не встречал рыжую Ундину…

Глоднево — местная столица. Ее кремль — усадьба Волконских на берегу озера. От усадьбы во все четыре стороны раскинулись липовые аллеи: главная шла вдоль Троицкой дороги, мимо озера, на деревню Казинку, севернее — к деревне Перескоки, а на юг — по большаку в сторону Стрелицы до окраины села, где расположилась улица учителей.

Там жил гроза всех деревень директор школы — Бугара Илья Онаньевич. Он был главней, чем при царе священники, и отвечал за души детей. Дом Бугары — самый красивый. Миша ходил каждый день мимо него в школу, и для него он был загадочен, как дворец графа. Крыльцо примыкало к дому полукругом, было обито крашеными дощечками, что совсем необычно. За дворянской усадьбой посреди сада жил директор совхоза. Он отвечал за то, чтобы людей прокормить. За озером раскинулась площадь торговая, продмаг и сельмаг — там крестьяне издавна товаром обменивались. На месте разрушенного Троицкого храма при советской власти построили Дворец культуры с библиотекой.

 

Красухины слезы

 

Пока хлеб допекался и извозчики допекали друг друга, Мишка сбегал в колхозный сад, поздоровался с грачами, вороньем, набрал антоновских яблок и вернулся к извозу.

В тот день Красухе не было дела до споров извозчиков, их философских разговоров и выяснений, кто лучший жеребец, кто конь в пальто, а кто — без. Она по жизни к этому привыкла, только каждый раз маленько побаивалась, не достанется ли ей хлыста от этих разгоряченных людей. Больше всего ей, как и пожилым людям, хотелось не славы, а покоя и уединения. Ей хватало общения в поездке на пекарню — три версты туда, три обратно, наслушается похабных ссор и споров. Она мирно жевала сено, перемешанное с соломой, выбирала травку повкусней, однообразно чавкала, недовольно фыркала, иногда закрывала глаза, опустив голову и долго ее не поднимая, дремала или думала о своем, житейском. Иногда вздрагивала по привычке из молодости, когда на извозе леса ее жестоко погоняли кнутом.

А сейчас ее резанул не кнут, а громкие грубые слова. Извозчик, которого все звали Загульба, назвал ее старой клячей, некрасивой доходягой. Такое произошло впервые в ее жизни. Мужики-извозчики стали громко смеяться и тоже обзывали ее уродливыми словами, показывали на нее пальцам и называли глущинской уродицей. Красухе казалась, что ее бьют палками, кнутами, телу ее было совсем не больно, а душа зашлась от обиды. Она никак не допускала, что в ее жизни может произойти такое, ведь ее обожали с малых лет, хотя она и не ведала, что царских кровей, и по происхождению не было в округе лошади выше нее по крови.

От нанесенной обиды Красухе хотелось заплакать, вырваться из упряжки, взлететь свечой высоко в небо, закрыть глаза, камнем упасть вниз и разбиться о землю. Она все могла терпеть: удары плетью со свинцовой горошиной на конце кнута злого извозчика, удар корявой сучкастой палкой, звериный голос погонщика, когда у нее не было сил тащить воз с бревнами, но насмешки толпы не могла простить.

Красуха долго терпела в себе боль, пока к ней не подошел Миша, который стал гладить шею, лоб, дал с руки яблоко. Миша по привычке боялся, что Красуха откусит ему палец, а она как будто догадалась об этом, перестала жевать, стала облизывать его руку, ластиться, как жеребята к мамам. Миша догадался о лошадином расстройстве, захотелось защитить Красуху или как-то смягчить тяжелую лошадиную долю. Она тревожно раздувала ноздри и тихонько ржала.

Миша рассматривал глаза Красухи. Они сделались влажными, цвета школьных фиолетовых чернил, светились, будто в них горела свеча. В их глубине Миша увидел себя маленьким человечком. Слезинки катились из глаз Красухи. Ее горе покидало тело, слезы дождинками падали на землю. Миша такого никогда не видел, нежно гладил и говорил добрые слова, как делала это мама, когда ему было больно, и он плакал.

Красуха отвернулась от Миши, пряча глаза, опустила голову. Под лучами солнца слезинки переливались всеми цветами радуги и сыпались на землю жемчужной россыпью.

— Красуха, почему ты плачешь? Что случилось? Ты расскажи мне о своем горе — и тебе станет легче. Не обижайся на людей. Порой человеку трудно найти приют в чужих глазах, а лошади и подавно, — уговаривал ее Миша.

«Неужели ты не понимаешь?» — укоряющим взглядом ответила ему Красуха. Она головой потянулась к Мишинам рукам.

— Мишка, беги в пекарню за ведром, будем жемчуга собирать, — насмешливо попросил Загульба, увидев слезы Красухи.

Мишка испугался за Красуху, не случилось ли чего с ней, и, потеряв от расстройства разум, понесся за ведром. В пекарне спросили, зачем ведро. «Лошадь плачет», — пояснил Мишка. Женщины-пекарши поверили его искренности и ведро дали.

Извозчики, увидев Мишку с ведром, стали смеяться. У него тоже выступили слезы. Он вспомнил, как деревня смеялась над ним, когда в разлив Миша не мог уговорить гусенка выплыть на берег и от бессилия заплакал.

Красуха посмотрела на хохотавших, резво застригла ушами, она оттопырила и заострила их — уж это была не лошадь, пантера! Начала метать хлебную повозку, пытаясь освободиться от оглобель и упряжки, стала на дыбы, готова была бить и задними, и передними копытами.

Егорыч попытался усмирить Красуху, взять за уздцы, чтоб не кусалась, сунул в рот железный наконечник уздечки. Это еще больше взбеленило Красуху. Давно с ней такого не делали. Она фыркала, ржала неистово, порой хрипела, брызгая вокруг слюной. Взгляд Красухи был волчьим, и она готова была кусать и бить копытами обидчиков. Бешенство охватило Красуху.

Мишке казалось, что вокруг гроза с молнией, сильный ветер. Он не знал, что делать. Бывало, он видел разгоряченных людей, но лошадь — никогда.

Красуха долго не могла прийти в себя, презренно-тяжелым, бесстрашным взглядом смотрела на извозчиков. Во взгляде был гнев и вопрос: «Может, и вы могли родиться лошадью? Вы, человеки, лишили нас воли. Мы тысячи лет верно служили людям, вы перестали нас любить, променяли на ревущие моторы, отказались от лошадиного рода, превратили нас в забаву, выбросили живых на погост истории».

Егорыч отвел повозку с Красухой подальше от разгоряченных людей, в хвост очереди. Мишу попросил побыть с лошадью.

 

Мишкины рассказы Красухе о лошадях

 

Успокоилась она, когда извозчики перестали громко смеяться. Миша подошел к ней, долго стоял рядом. Немного помолчав, стал разговаривать с Красухой, пытался подбирать слова:

— Красуха, ты некрасивая, когда злая, а на самом деле очень-очень красивая. Ты большое теплое четырехкопытное счастье. Люди — существа скучные, ужас до чего скучные! Домашние животные и звери лучше.

Красуха навострила ухо и внимательно стала рассматривать Мишу, будто впервые видела. Он по ее взгляду понял, что она согласна с ним, что она знает не только два слова — «поехали» да «стой», а все понимает, о чем говорит человек, и ему захотелось рассказать ей, что люди по правде думают о лошадях. И Миша повел длинный разговор. Дар этот он унаследовал от мамы:

— По напраслине извозчики тебя обидели. Дурачатся они, потешают себя. Жизнь у них, ежели покумекать, и не проще лошадиной, им очень много думать приходится, как добыть пропитание, выходить детей, накормить лошадь и всю домашнюю скотину. Она же не всегда бывает за это благодарна. Вот случай такой расскажу. Толя, старший брат, малым весь вечер трудился. Ты же, Красуха, не знаешь, как хлеб тяжело достается человеку. С вечера всей семьей на металлической терке картошку трут, порой руки в кровь разбивают, а про мозоли и говорить не приходится, дело привычное. И так через каждые два дня. Мезгу от картошки смешивают с ржаной мукой, настаивают и утром уже в печке хлеб пекут, а из картофельного крахмала готовят кисель. Толя корочками краюшки хлеба и петуха не раз угощал. Знаешь, Красуха, ничего вкусней корочки хлебной из печки с киселем я еще и не пробовал. А чтобы корочка хлебная была вкусной, мама посылала Толю по утрам за соломой. Она в печке русской порохом вспыхивает и жаром обдает краюшку хлеба, та поверху и обжаривается. В тот раз он только с постели, в одних штанах да к стогу соломы за домом, а там его петух подстерегал, избил до крови, гнал до самого порога, а куры над ним смеялись, подбадривая петуха. Мама на работу спешила, не заштопала штаны, пришлось в школу не пойти. А Толя очень любил школу. Во вчерашний день они терли картошку с братьями Колей, Витей, Славой, сестрой Валей, а меня тогда еще на свете не было, терли все картошку вечером, и он им рассказывал, что о мире узнает в школе, им учитель говорил, что мир создан из ничего. Они его очень просили спросить у учительницы, можно ли хлеб испечь из ничего, уж очень тяжело картошку тереть на терке.

Как-то Толе поручили неуча одноклассника по чтению подтянуть, тот пришел к нему домой, а у него жил в доме козел. Так вместо того, чтобы букварь учить, неуч натравливал на него козла. Тот очень сильно забодал Толю. С тех пор он «козлиное» молоко и не пьет. А вот благодаря лошади Толе с базара привезли потрепанный букварь, первая книга в его жизни — вот была радость. Самые безвредные и полезные существа куры — мама их аптекарским огородом звала, уж дюже полезны. А как малышей выручали! Бывалоча старшие Коля и Толя так и ходят за курицей, кто заметит первым, как она снесет яйцо, быстрей в магазин за пять копеек сдадут, а это стоимость билета на фильм в клубе, а мама горюет все лето, почему же куры перестали нестись.

Красуха слушала Мишкин сказ и только шевелила ушами, иногда для приличия поворачивала к нему голову и сочувственно смотрела в глаза. Миша чувствовал, о чем она хочет спросить, и продолжал рассказ. Он наконец-то в мире нашел существо, которое его слушает. Взрослые люди к нему, малому, совсем не прислушивались, общаться ему приходилось больше со скотиной и птицами.

— Ты уж, Красуха, не обижайся на людей, в жизни все бывает. Хочешь, я буду называть тебя сестрой?.. Побыстрей бы хлеб загрузить, а то под дождь попадем. Что-то запозднились сегодня пекари.

Уж поверила ли Красуха, кто ее знает. Миша привел доводы:

— Нашему ветврачу предложили машину лекарскую, а он отказался. Все пять деревень думали, не сдурел ли ветврач? А он человек практичный, докторское дело магарычовое: полечит он козу — угостят врача, он на повозке проспится, протрезвеет, а лошадь до дома довезет, иногда, правда, в ветлечебницу привозила. А на машине куда ж доедет выпивши? С лошадью и поговорить можно. Вот батя мой поедет в Локоть за 25 км на базар, продаст поросят, четверочку «Русской» опрокинет, закусит ливерной колбасой, гостинцев на весь род накупит, по дороге уснет и тверезым домой приедет. И мама мораль ему не читает. А в метель лошади цены нет! Каждый знает, что в метель с занесенной дорогой вожжи надо бросить. И только на лошадь надеяться — она уж завсегда в деревню родную привезет. А рулить начнешь — пиши пропало. У лошади память и ориентация в пространстве в тыщу раз лучше развиты, чем у человека, — заявил Миша.

— Ты знаешь, Краса, мой прадед Миша с женушкой своей ругался только по одному поводу: кто из них больше любил и подкармливал свою любимицу? Баба — корову, а дед Миша — лошадь, видать, была у него своя Красуха.

 

Толины рассказы о Великой буре и Хрущевском извозе

 

В школе Миша узнал, что еще с давних времен в недалеком от их деревни городке Трубчевске родился первый русский поэт-сказитель, гусляр Боян Вещий. Его устные сказы людям пришли из глубин веков, он и поведал древним людям, что самое большое богатство — это оставленные слова — ими пишется вечность. Слово живет столетия, выходя из уст человека. А людей, которые умели хорошо и складно говорить, называли сказителями, а по-нынешнему — поэтами. Очень важные люди, ведь слово может убить, слово может спасти, лекарство иль яд, слово может полки за собой повести — оружие огромной силы. Оно способно, как нить в катушке, соединить начало и конец времен, а сказители, как и поэты, словами скрепляют поколения людей, все человечество. Люди через сказы, книги хранят и передают код бытия, а через него передается дух и сила прошлых людей, так и строится иная жизнь, складываются народы, нации, государства.

Ему казалось, что старший брат Толя и все старшие в семье жили, как и Боян, давным-давно, в другой сказочной жизни, в неведомом Мише мире. А откуда бы он и мир узнал бы о Великой буре.

В день Великой бури Толя перепахивал картошку на столбовском поле. Вдруг небо почернело, ветер затих, только воздух маленько звенел. Толя впервые увидел воробьиный звездопад и узнал, что это такое. Без всякого повода воробьи, да и другие птицы, вроде без причины, камнем падали на землю. От какой такой силы, Толя не понимал. Почувствовав беду, выжившие птицы спрятались в гнезда, да и все живое метнулось в свои убежища, ни зги вокруг не видно, все спрятались кто куда, только они с лошадью в поле.

Звенящий воздух и блеклое полутемное небо нависали над деревней, а затем начался сильный дождь с громом. Застигнутые в поле кинулись в деревню. Толя тоже сел на лошадь и поскакал. Кругом мокро, только под горку — поскользнулись. Толя — кубарем через голову лошади, а та две сажени скользкой земли животом пропахала и замерла на брюхе. Лошадь встала с земли первая, подошла к маленькому Толе. С трудом добрались они.

Мама с папой бегали по дому и сколько было ведер и иной посуды — все ставили на пол: крыша-то была соломенная, быстро прохудилась. Мама махнула рукой, смирилась перед стихией. А река уже была переполнена, водой покрылось все болото от одного края деревни до другого. Все вокруг ушло под воду, видны были только дома на пригорке, а в низине их не строили. Вот-вот деревню затопит.

Селяне решили, великий потоп начался, о котором в деревне бабушки рассказывали. Все атеисты Бога вспомнили и стали молиться. Прекратилась буря одним разом, в мгновение, дождь перестал и на небе ни облачка. Как неожиданно началось, так неожиданно и закончилось. Прошло все за полчаса, а запомнилось на всю жизнь.

Толя тогда сильно испугался, но в детстве все страхи быстро проходят.

Эту бурю вся округа помнит, потому как она повалила много деревьев в Брянском лесу. В Брасове упали вековые царские липы. Долго лежал поваленный лес, не хватало лошадей его вывезти, и товарищ Хрущев разрешил народу брать лес почти за так на строительство домов. Стали из Брянского леса на лошадях возить бревна, а это десять километров. Вот так с помощью лошадей деревня и отстроилась после войны.

Самый трудный путь на извозе леса лежал на гору через Подзаводец. Спустится воз в долину, лошадка отдохнет — и всем миром ей помогали. И Мишка встречал и помогал вместе со взрослыми тянуть воз. Любой мальчишка знает, что на гору лошадь нельзя погонять, она любит понимание, ласку и уважение, оттого все силы отдает, ее надо только по-доброму просить, как и любого человека, когда нужно трудное дело сделать. На добро и добрые духи откликаются, и не важно, что мы их не видим. А баба Матрена говорила, что добрые и злые витают вокруг нас. У кого мысли и дела добрые, они кидаются помогать этому человеку. Оно ведь и у лошадей так.

Самым дальний извоз — за Брянский лес, в Радогощь. Все, что за деревней после хутора Лужи, селяне называли стороной Медведия. Там и медведей никто не видел, однако они чудились за каждым дубом, оттого Толя побаивался туда ехать с отцом, а горшки надо продавать, чтобы прокормиться. Уж очень тяжело они семье давались. Мама производство горшков называла проклятой работой. Чуть по весне земля оттаивала, и за три километра за хорошей глиной ехали на санках с детьми под деревню Пожар. Ямы глубокие, пять-семь метров, грунтом может придавить, а глинки хотелось пожирней. Как только разморозится глина — в извоз на санках еще по снегу. В доме оттает глина, и давай по очереди детвора босиком топтать, гончарный круг в оборот — и вот чудо на глазах: кувшины, махотки, игрушки… Ночной обжиг в горне. Вся весна в трудах. И, наконец-то, надо удачно продать. Бросили этим заниматься в 61-м году, к реформе, когда вместо трудодней в колхозе живые деньги стали давать. А раньше где живой рубль поиметь, кроме как на горшках? Бросили это проклятое дело и стали поросят разводить. Хрен редьки не слаще: всю весну, вместо глины, свиньи с поросятами в доме. Ох, сколько ж вони натерпелся!

Хорошо, что людям после войны из колхоза лошадей для извоза давали. А до войны мама соберется с деревенским карагодом, на себя навьючит 25 горшков — и пешки через лес. Попервой и лошадок немощных давали, сорок верст туда и обратно. Горшки в Лопандине оставят, а лошадку опять назад — надо же скирдовать, да и дня летом не бывает, чтобы лошадь не работала.

Волнителен и загадочен день подготовки к извозу! Поздним вечером воз готов, лошади накормлены. Воз — как цыганская кибитка, шесть рогулек, связывают веревками, удлиняют гужевую повозку и на сказочной красоты кибитке на пятьсот горшков с рассветом в путь на пять суток. Хутор Лужи, деревня Буда — больше двадцати километров по Брянскому лесу, где ни одного села, только при переезде через Неруссу раскинулась древняя вотчина графини Чернышевой — село Радогощь. Там церковь стоит и базар, где были первые продажи. В ней расстреляли первых в России крестьян-бунтовщиков и их предводителя Чернодыра. Затем Лопандино. Впервые Толя увидел царский дворец графини Чернышевой, контору сахзавода, огромные кирпичные строения. А там и Севск — вотчина Лжедмитрия. Поверил народ Комарической волости неправдочному царю и жестоко поплатился. Царь Годунов был очень жесток, изничтожил половину мужского населения, жен и детей отдал в рабство Крымскому хану.

Миша гладил по шее Красуху в благодарность за весь лошадиный род.

— Откуда вы к нам пришли? — спросил он Красуху. Та пошевелила только ушами, а Миша продолжил рассказ о Толиных приключениях в поездке на родину «царя» — в село Калиновка.

— Все продали быстро, по пять рублей за горшок, деньги несметные. Половину, правда, надо было отдать в колхоз за лошадь. Кибитку разорили, воз сдвинули, рогульки под сено, прикупили за горшок накопылок сена и поехали, свысока оглядывая окрестности. Выглядели как бедные родственники — мало ли что, такие деньги! За год столько в колхозе не заработаешь, три велосипеда можно купить, еще и останется.

На обратном пути остановились на ночь возле Радогощи, перед мостом. Большие деньги при них. Мамин наказ Толя выполнил: часть денег в зашитый мамой карман в трусах положил, часть — в кувшин и в повозке, закрутив в тряпки, спрятали, а часть в узелке привязал к хомуту. Отец в сельмаге купал четыре банки кильки, четверочку «Русской» да хлеба вволю и Толе жамок с петушками — на целый кувшин закупили. Мама бы узнала, мораль бы сутки читала. Расположились возле села неподалеку от дороги, расселись на хомуты и устроили царский обед, а одной банкой консервов угостили лошадь.

Все было так хорошо, пока к ним поздним вечером не прибились двое странников. Они внесли тревогу, подозрительно отказались от четвертой банки килек — сыты были, значит. Вероятно, кого-то ограбили. «Разбойники», — решил Толя. Отец быстро уснул, ему хоть бы хны, а Толя боялся, однако ж сон к утру его приморил. Проснулся, а странников след простыл, кинулся по заначкам — все деньги на месте. Отец и говорит, что ты, мол, беспокоишься, раз лошадь к этим людям не проявила беспокойство, знать, люди нелихие. Они их догнали по дороге, угостили калачами. Люди эти перекрестили отца с сыном на добрый путь.

Ехали Толя с отцом навеселе, налегке по бескрайнему Брянскому лесу. Отец решил показать бобриный город. Он после ранения на войне лечился в Сибири, а там бобров называли братьями. Живого бобра Толя еще не видел и очень хотел познакомиться и посмотреть на своих братьев. Свернули с дороги на Буду. Перед ними открылся огромный массив леса без коры и суков, голые деревья, торчащие, как колы в заборе. Казалось, попали на другую планету. Только приблизились к бобриному государству, как лошадь остановилась как вкопанная и ни в какую вперед, дрожит, уши стояком, вспотела. Отец не стал неволить животное, пояснив Толе, что ее теперь вперед трактором не сдвинешь.

Они оставили ее одну, сами подошли к поляне. Впервые такое зрелище: вода вокруг и сплошные запруды, каскады по всей площади, направо голову повернешь — своя запруда, на другую сторону — своя. Видать, у них в каждой бобриной семье по своему озеру. Красота неземная! Было любопытно и боязно. Отец это заметил, и они развернулись в обратный путь. Толя постоянно оглядывался, в памяти картина: бобры в обнимку с деревьями взглядом их провожают, вот-вот их главарь даст команду, и с этими колами ринутся за ними и будут гнаться до самой Буды. Бобры не любят людей за то, что они леса уничтожают.

На своих братьев бобров Толя не обиделся. Кто ж любит тех, кто нарушает их мир? Отец был прав: лошадь первая, как собака, опасность почуяла.

«Лошадь на 50 верст другую лошадь чувствует, значит, и недобрых существ чувствует на большом расстоянии. Смотри, Толя, за ушами», — посоветовал отец.

Не заметили, как над лесом небо заволокли блеклые тучи, в лесу потемнело. Когда начался дождь, они спускались под горку. Вдруг раздался гром неимоверной силы, лес усилил его звук, лошадь испугалась и понеслась. На облучке в передке за вожжами Толя. Он ухватился за вожжи и держал что есть сил. Бросишь — окажешься под повозкой, и металлический шкворень раздробит все тело. И Толя держался, он уже касался задних ног лошади, солома скатывала его вниз, а он тянул вожжи назад. Лошадь поддалась его маленькой силе и остановилась. Это было Толино спасение и крупная, а может, быть первая победа в жизни.

По пути перед Будой остановились отдохнуть у лесника. Там было уютно, лошадь почувствовала близость своей родной глущинской конюшни, была не первый раз в гостях у лесника.

Нелюбовь к лесникам в Мишкиной семье от мамы. Леснику и попу всегда мало, а мама все лучшее им отдавала: сало — так с прожилками, самогон — первак и добавь ко всему три рубля. А делянку выделят то поглубже, то дерево полугнилое, а хороший лес приворовывают…

— Люди многому научились у лошадей, — продолжал рассказ Миша. — Волков после войны в брянских лесах было много, а селянам приходилось возводить сожженные дома, понемногу и приворовывали лес. Соберутся мужики несколькими подводами — и в ночь за лесом. Толю малого брали, он караулил лошадей, оводов, мух отгонял. В одну из таких поездок лошади волков почуяли и сразу в круг, выставив копыта задних ног наготове. Это римляне научились у лошадей кругом отбиваться от врагов.

Лошади у человека на первом месте, правда, мама на первое ставит корову, но я точно знаю, лошадь — на первом, потому как о корове ни одной такой истории, которую сейчас поведаю, не слышал, как о главной лошади нашей деревни, которая была важна больше, чем иной человек. После войны деревня вся о ней плакала, особенно вдовы, когда ее не стало. Звали ее Волчок.

При освобождении деревни от фашистов, по ошибке перепутав дорогу при подъезде к Стреличинскому мосту, отряд красноармейцев вместо села Столбово вошел в деревню Глушню, видать, свернули от столбовой дороги. На лошадиной тяге они везли две пушки. Один конь шел вне упряжки, прихрамывая. В деревне на конюшне командир попросил заменить раненого коня здоровой лошадью. Помощник конюха Лешка Кулинин по своей воле поменял коня, за что впоследствии получил нагоняй и условие: или он выхаживает коня, или садится в тюрьму. Лешка проводил с конем день и ночь. Он носил ему свежую траву, скошенную по росе утром, поил ключевой водой из Булкиного родника, промывал рану и перевязывал холщовым полотенцем, прикладывая к ней паутину, собранную по углам землянки, где они проживали в количестве семи человек.

Через месяц Волчок, так звали коня военные, был здоров. Этот военный конь, привыкший к бомбежкам, свисту пуль и другим тяготам войны, как старый солдат, был спокоен, трудолюбив и ничего не боялся. Десять лет после войны Волчок трудился на деревню: перепахивал картошку, возил копны сена, дрова, навоз, помогал строить хаты, возил бревна для строительства. В 1956 году коня не стало, печаль опустилась на наших деревенских вдов. Для личных хозяйственных нужд они всегда просили выделить им Волчка — самого спокойного и трудолюбивого.

— А знаешь, Красуха, однажды лошадь спасла жизнь моему брату Коле. Он тоже часто с отцом ездил продавать горшки. При спуске с горы лошадь не удержала воз и понеслась по дороге вниз. Коля пытался удержать воз, забежал вперед и встал на пути. Лошадь все же осилила телегу с горшками и стала перед Колей как вкопанная, а он и свернуть с дороги не мог, так как дорогу с двух сторон окружали горки, это было в лощине при спуске с горы.

Не только лошади, иной раз и собаки спасают людей. Вот Коля сильно заболел. Из Глодневской больницы на самолете-кукурузнике его в Брянск привезли, перенес три операции. Мама навещала Колю, все лучшее ему из еды отдавала, нас просила потерпеть. Увязался за мамой бездомный брянский пес, мама про себя думает: вот возьму пса, и сын Коля выздоровеет. Так и случилось.

Собака была верной, звали ее Чернухой, вся семья ее любила, как спасителя Коли. Она была небольшого роста, черного окраса, с белыми пятнышками. Убил кто-то Чернуху на болоте у реки. Вреда чужим людям она никогда не делала.

 

Илья Сергеевич

 

— Душа в ней есть, — сказал Гурьяныч, обращаясь к Чекмарю, — а ты — соринка в глазу! От громкого смеха взбесилась, заболела. Обидели лошадь! Все в ней как у человека. Я это знаю. Однажды на нашей конюшне кобыла родила жеребенка, вскоре он умер, так она как слегла, так больше и не встала, умерла от горя…

Миша был согласен с Ильей Сергеевичем, он давно заметил связь между характерами человека и домашних животных. В доме, где жил злой петух или гусак, обязательно злой хозяин. Скотина быстро копирует и усваивает повадки хозяина. Сорока — самая умная птица, у нее, как у человека, есть понимание. В доме Миша выхаживал хромую сороку, отбил у кошки. Присмотрелась она к жизни домашних, видела, как они часто в зеркало смотрят. Как-то в печь залезла, вся измазалась сажей, подошла к зеркалу и увидела себя грязнулей, сочла это неприличным и тщательно целый день очищала себя, непременно глядя постоянно в зеркало.

После выпитого вина сердца извозчиков смягчились. Удрученный необычным в тот день поведением Красухи, Васька Молоток достал откуда-то из запасов «рубиль» и пошел в пекарню, на все деньги купил четыре черные, только что испеченные буханки хлеба, разложил их на хлебной будке, отломил большой кусок Мишке, предложил извозчикам, ломоть протянул Красухе. Мишка выложил из карманов все запасы антоновских яблок и тоже положил их на будку.

Молоток с рук кормил Красуху. Поначалу она отказалась от хлеба и отвернулась от извозчиков, понуро опустив голову, словно тяжелая гиря-тоска пригнула ее до земли.

Загульба тоже подошел к Красухе, назвал ее большой верной собакой и обнял за шею, заглаживая и свою вину. Все столпились возле Красухи.

— Царская красавица! — тихо произнес Гурьяныч и погладил ее. — Устала от деревенской жизни, сколько груза на твоем горбу за жизнь накопилось…

Лошади легко прощают обиды. От доброты людской растопилось сердце Красухи, приняла хлеб из рук Молотка. И всем легче стало, повеселели извозчики.

Осень вступила в свои права. Листья свысока, печально кружась, падая, укрывали глодневскую землю пестрой цветастой периной. Мише нравился осенний театр, он был преданный зритель. Начали золотиться деревья, полетели нити паутины, отшумел листопад, не поют уж птицы, порой неожиданно лицо обдаст молодой холодок, напомнит о предстоящей зиме. Ему нравилась длинная, молчаливая, теплая осень, хотелось, как можно дольше смотреть на золото желтеющей листвы. Он любил забраться на скирду соломы и лежа смотреть на синеву неба, дышать утренним прозрачным воздухом, обожал, когда просторы вокруг деревни были окутаны туманом. Тогда он себя чувствовал спокойно и уединенно, отдельно от большого шумного мира. А такое состояние покоя и уединения он обожал. Ему в эти моменты мечталось, он размышлял о мироздании: почему звезды, Земля движутся и не останавливаются, живет ли кто-либо за небом?..

В каждом месяце осени Миша находил свою привлекательность. Сентябрьские дни солнечные, теплые, бабьим летом можно насладиться, хотя работно, урожай убирать надо, помогать родителям в огороде. Потихоньку начинает менять наряд природа, но еще много зелени.

А вот октябрь… Тут уж золотая светлость смотрит в окошко, даже если и солнца нет, а от желтой листвы день кажется веселым. Миша представляет, как ветер трогает нежно струны паутины и начинает бережно наигрывать мелодию этой, придуманной им свадьбы…

Как под эту мелодию ветра, легкую, чуть покличет лето осень далеким колокольным звоном, а осень в ответ отзовется высоко в небе стоном журавлиного клина, который будет кружить над его деревней, собираясь к югу. А дымные костры! Их горький запах под легким крылом листопада и шептание ярко рдеющих гроздьев рябины и еще многие другие прелести осенние, незамеченные любопытным Мишкиным взором. И даже серый, туманный ноябрь и тот не мешал Мише радоваться жизни. Ну и что с того, что бродяга-ветер наворожил всем деревьям и кустам, и траве, что они долго не порадуют Мишу своей красой. Ну и что с того, что картина дней ноябрьских не несет большой радости. Все равно в душе у Мишки поет весна, потому как он ждет ее уже с осени.

Он впервые попробовал, как пастух-поэт Иван Бальин, сложить слова в стихи и по приезду домой записать их в тетрадку в косую. Однако строчки об осени в голове его не укладывались как снопы в поле. Ни мысли путной, ни ритма барабанного. Уже не раз брался за стихи, легче огород лопатой вскопать.

За Глодневом начинались поля. У речки Стрелицы много росло в вечной грусти ив, кленов, сверкавших всеми цветами радуги еще не облетевшей листвы. Не печалились только дубы Пожарского леса. Сбросив листву, они смотрелись как короли.

Мишу не печалила осень, не опасался он холодной зимы — был молод и полон энергии жизни. Устроившись на облучке подводы, он наслаждался запахом горячего хлеба, и мечты у него были сытые. Была бы Красуха у них в доме, он бы еще больше любил лошадей, объехал бы окрестности и побывал бы в дальних селах — Городище, Веребске, Есино, Буде… Может, проехал бы двадцать верст по Брянскому лесу, переехал бы через Неруссу до Радогощи, а там до Москвы рукой подать…

От теплого южного ветра и хлебного запаха, усталости от необычного дня перед выездом на Столбовский большак Миша уже крепко спал и видел очень счастливые сны.

Снился Мише большой разноцветный деревянный коняшка в их хате. Он все детство мечтал, чтобы ему в магазине такого купили, раз уж не было у них в доме настоящего коня…

 

Стрелица

 

Дмитрий Егорович возвращался в свою деревню грустный и тверезый, выпить с теми, кто оскорблял Красуху, отказался.

По вековой привычке глущинских лошадей, Красуха остановилась у Стреличинского моста. Туда все дороги сходятся, как в Рим. Одна — прямая, как стрела, — ведет в Глушню, другая — на Глоднево, и третья — по большаку в нашу столицу Локоть.

Место имело рельеф лука со стрелой, потому и мост назывался Стреличинским. Сила в нем была, как в натянутой стреле, может, потому и манила путников. Там часто останавливались лошадь подкормить, попить водички, а кто просто передохнуть на перилах моста и поглядеть на журчащий ручеек да поразмышлять, глядя на философский валун посреди речушки. Об него вода спотыкалась и возмущенно журчала, а под этот шум легко думалось о своей человечьей судьбе.

Когда-то возле Стрелицы, в месте впадения реки в Голодневку, стояла мельница. На высоком правом берегу располагались пять домов единоличника Аксенова и четырех его сыновей. Отсюда были видны деревни Пожар, Глушня, Глоднево. Достоянием этого уголка и неведомым чудом считался глубокий двадцатиметровый колодец. В тридцатые годы четыре семьи раскулачили и выселили: троих под Волоколамск на лесоразработки, а одну — в Радогощь, за Неруссу. Работящие семьи на себя трудились, в то время, когда надо было страну поднимать. Американскую молотилку и сенокосилку отобрали на общее дело, в колхоз, и потом их как-то незаметно растащили по частям в свои хозяйства. Тяжеловато прививался коммунизм, многие селяне не верили, что новая власть сможет победить природу человека.

— Не забуду никогда, — начнет рассказ Мише через много лет о своей семье Аксенов Иван Васильевич…

За деревней Столбово действовал партизанский отряд, и моя мать пекла хлеб для партизан, который те по ночам забирали у нее в мешках. Так продолжалось месяца три, пока их не выследили полицаи. Карательную операцию проводила знаменитая Тонька-пулеметчица. Партизанам удалось вырваться из засады и унести хлеб, а мать с семерыми детьми вывезли в деревню Троицкое… Мне тогда исполнился только один год. Полицаи пытали мать, а потом начали стрелять в детей: сначала поверх голов, а потом и «в цель». Они расстреляли четырех детей, в том числе старшую Аню. В живых остались я, сестра Мария и брат Алексей. Мать во время расстрела сразу поседела. Она была наполовину гречанкой — красивой, черноволосой, а стала совсем белой. Она умерла в 1959 году. Через полгода ушел из жизни и отец…

Егорыч слез с телеги, сел на перила, стал смотреть на Пожарский лес. Торфяное болото с кустарниками, откуда текли воды в безымянную речушку. Воспоминания нахлынули на него. Сызмальства: коллективизация, война, оккупация, партизаны, полицаи… Жизнь поставила свою историческую печать на судьбах селян!

На пекарне обсудили не только Красуху, но и Егорычу досталось. Наговаривали на него, мол, о войне ничего не знает. А они, молодые, могут часами рассказывать о войне, хотя и не были там. «Не попади Егорыч на войну, служил бы в полиции — он слабохарактерный», — утверждал Чекмарь из Троицкого.

 

Егорыч и Чин Чинарь

 

— Величина страха смерти равна величине непрожитой жизни. Молодых эта мысль гложет больше, чем зрелых солдат. Хочется жизнь закончить удовлетворенным и упасть на землю созревшим яблоком, — говорил кому-то отец.

Сквозь сон, услышав разговор отца, Мишка спросил у отца, с кем он разговаривал.

— С человечеством. Когда человек молчит или разговаривает сам с собой, он говорит со всей Вселенной, — ответил отец. — О войне вспоминаю. Много жестокости в ней, неправды. В жизни много смыслов. Один из них — не озлобиться, может, и главный. Потому и разговариваю, что трудно, Мишка, в мире найти человека, себе подобного, так же мыслящего. Отсюда и беды людские от недопонимания. Может, оно и хорошо, от одинаковости все давно бы вымерло. И все же по инстинкту ищешь в жизни себе подобного и ведь знаешь, что не найдешь. Вот сегодня на пекарню в хорошем расположении духа приехал, а царь зверей одолел моих приятелей, праздник устроил.

— А кто такие звери и царь? — спросил Миша.

— Гордыня — царь, а звери: зависть, жадность, обида. Если в человеке гордыню одолеть, то и зверьки разбредутся.

— А гордыня всегда живет в человеке? — сыпались от Миши вопросы.

— Нет, Мишка, на войне она не выживает, перед боем покидает… Только отошли от войны, чуть богатеть люди стали — быстро начали портиться, как переспелые груши. А что ж дальше будет с людьми? Когда мы шли в разведку, бывало, ползешь по снегу, всю жизнь свою передумаешь, вспомнишь… Человек слаб, как вон та былинка. Иногда я болью делюсь сам с собой, потому и разговариваю сам с собой. А с людьми, Мишка, лучше не делись ни горем, ни радостью, чаще всего это во вред самому себе. Может, другу, близкому человеку, и то, если ты чувствуешь, что он сильней тебя, а то навредить можешь тому человеку. У меня в жизни было три друга — а больше и не надо человеку: двое на фронте, один в мирной жизни… Нас с отцом призвали на второй день после начала войны. Расстались мы с ним, твоим дедом Егор Мыхайловичем, в Кромах, потерялись после бомбежки. Видел, как над нами нависла немецкая «рама», а через несколько минут нас бомбили. Выживших увели в лес, там сформировали — и в Воронеж. Приехали и попали под бомбежку вокзала. Снова выжил. В эшелонах — под Москву, служил в разведроте… Дед твой, Егор Михалыч, в конце 43-го года пропал без вести в ленинградских болотах.

Отец сделал долгую паузу, вспоминая свое, и произнес:

— Живи, Мишка, своим умом и поступай, как велит сердце, никого не слушай — тогда проживешь свою жизнь, а не чужую.

Отец впервые сам стал рассказывать о войне:

— Нет, за «языками» я не ходил. Ходили более зрелые отчаюги. Мы чаще прикрывали отходы. Тогда я и получил пулю от немецкого снайпера. Мой приятель, Митька Судьбин, мне признался, что он боится на войне промежутков тишины, только в это время в нем поселяется страх. На войне и Господом, и мамой с папой становится земля, ей молишься, вкапываешься в нее, лишь бы быть незаметным снайперу. Она спасет и приютит, и в свои покрова примет навсегда. Душа в человеке там, где совесть. Она невидимыми нитями связана с Чин Чинарем. Он там живет.

Отец показал рукой в небо.

— А лучами в человеке сходится, и это называется солнечным сплетением. Я недавно прочитал в газете «Правда», ученые пишут: человек, что звезда, состоит из одних и тех же элементов, все мы из одного теста слеплены, потому и связаны. Он все определяет, иначе бы все звезды давно столкнулись и упали, похоронив нас под своими обломками. Хоть я и «партейный», а все же больше в Него верю, Он все на земле определяет. Все мы смертны, все там будем… Уйдем туда и встретим Чин Чинаря.

 

Гусиное царство, неудебельный гусь, Мишины сказки

 

Любимая Мишина птица — гусь, гуси его братья и сестры, жил с ними сызмальства в деревенской обители.

Первоначально жизнь с ними была хлопотной, пока он не изучил их язык, нравы, признавать его своим стали лет в пять, а потом в семье он, как младший, был назначен гусопасом.

Никто в мире кроме Миши не видел, как сражается гусь с самолетом. Гусь не только гордая птица, но еще и защитник, воин, причем мудрый — глупо на погибель душу не отдаст и драться зря не станет.

Орлы или коршуны на стадо с гусаком напасть не смеют: с лисой он бьется до последнего — да эта бестия, сломав шею слабому гусенку, с гусаком и не связывается и убегает с добычей восвояси.

«Еропланом» Миша называл самолет-кукурузник, с него по осени по полям рассеивали удобрения.

Гуси бродили по полю, когда низко над ними пролетел кукурузник. Гусак ощетинился на огромного летящего хищника, летчик это увидел. Видимо, был молод и представил себе, что он на истребителе схватился с врагом, или просто нашел от скуки забаву.

Летчик стал нарезать круги вокруг стаи и с разгона снижаться над ней, при каждом круге все ниже и ниже. Гусак не сдавался: ощетинился на врага, при подлете самолета во всю мощь расправлял крылья, готовясь нанести удар. При каждом следующем снижении кукурузника он уже пытался подпрыгнуть или взлететь, чтобы ударить летящего рокочущего дракона крыльями. Самолет улетел, а гусь был горд одержанной победой, и вся стая гусиным воркованием его благодарило.

В период расцвета Глущинского гусиного царства — на одном берегу реки полсотни стай, на другом — не меньше. По раннему утру, только вспыхнут огоньки в хатах, а гуси уже гогочут — на простор просятся. А как выйдут со дворов к реке, такой гай в деревне поднимут. Попьют водички, промоют крылышки, пощиплют травки, и по осени на жнивье, остатки зерна собирать. Пожирнеют, сил наберутся, и что ж им делать, кроме как подраться от сытости.

Из всех деревенских забав Миша любил гусиные бои. По весне в гусиной крови бродит азарт. Период с конца февраля до середины марта — это время, когда гусыни готовятся откладывать яйца, а значит, время наивысшей бойцовской активности гусаков. Люди давно приметили этот зов природы и превратили его в свою забаву, которой уже триста лет.

В праздник 8 марта или немного позже, во время выборов в Верховный Совет СССР, у деревенских мужчин был особый повод выпить и наконец-то выяснить, чей гусь сильнее и у кого брать потомство на размножение. Гусиные бои — забава мужская, в этот день женщины знают: пошли мужики душу отводить. Без азарта мужик жить не может, заряжается гусиной потехой, почитай, на год, до следующей сшибки. Подначек и зубоскальств над побежденными гусаками и их хозяевами потом на год хватает.

Самый признанный бойцовый гусь — тульский. Он больше всех похож на диких потомков, потому и силен. Датские, китайские ему не чета.

В старину гусакам «для зла» давали сырую говядину или печенку, ведь гусю нужна не только храбрость, но еще и стойкость.

Устроители боев, как правило, молодые мужики, — к обеду собирались у незамерзающего ручья возле магазина, рядом с колодцем Васьки Лазаря. Для куража и возбуждения гусака к месту схватки подгоняли всю стаю.

Мартовский бой гусаков — это не людская прихоть, а все та же природа: чтобы продолжать род, надо драться за любимую гусыню, отстоять ее в борьбе с чужаком. Своей «любушке» гусь по весне хотел показать, какой он сильный и лучший для продолжения рода. «Любавы» обязательно присутствуют на тех боях, иначе путной драки не будет. Во время схватки «любушки» громче всех гагакают, ободряя и подзадоривая противников своим криком.

Стравливание осуществлялось легко: достаточно чуть сблизить стаи друг с другом, и начиналась схватка. Главные соперники были известны заранее: прошлогодний победитель и новоявленный гусь, уже имеющий репутацию местного гусиного разбойника и авторитета в своем гусином царстве, который постоянно, с первого снега, дрался со всеми деревенскими стаями, а их было около 70. Как правило, это был еще молодой трехгодовалый гусь.

Гусаков называли по именам хозяев: гусак Ивана Машатка, гусак Кузьмича, Гаврюшин гусак… К драке стаи подводили не спеша, давая подраться молодым. Те дрались динамично, но глупо, и заканчивали быстро.

У опытных гусей сшибка иногда происходила в течение целого часа. Надо сказать, гусыни к побитым гусакам относились снисходительно. Гусаки же, будучи побежденными, хорохорились, как будто не произошло ничего особенного. Может быть, гусыни в своем стаде все равно считали их победителями? Гусыни не только поддерживают гусаков, но и нередко сами бьют соперниц. Иногда в ходе боев, когда один гусь сдавал позиции, в драку вступала гусыня. Это случалось крайне редко. Обычно гусыни дружно поддерживали своего вожака кегеканьем на почтительном расстоянии. Все у них происходило как у людей: в деревенские драки за правое дело или за любимого мужа, бывало, вступали женщины, и драка тогда приобретала особый колорит.

Гусь — гордая и даже царственная птица, и это особенно видно перед боем, когда он идет на схватку, как на последний бой в своей жизни.

Вот уже стада соперников тихонько сближаются, гусыни сбиваются в кучу и дружно горланят, вдохновляя своего вожака, хозяева сжали кулаки, болельщики притихли. Гусаки на чистой поляне остаются один на один, и уже гусак гусаку в бою не товарищ.

С разгона, на вытянутых лапках, расправив для удара крылья, они сталкиваются грудью; пока в силе, минут пять бьют друг друга крыльями куда попало. Если быстрой победы не случилось, начинается изнурительная борьба в ближнем бою. Соперники хватают друг друга за крылья, за их основания и стараются перевернуть противника на спину или подмять под себя, продолжая по возможности наносить удары свободным крылом. Опытный гусь захватывает клювом крыло противника в сгибе и, раз впившись в него, не отпускает и долбит свободными крыльями по месту, где шея соединяется с туловищем.

Гоготание, шипение, возня, переплетенные гусиные шеи, глухой стук массивных тел, чирканье твердых крыльев по льду. Удары гусаков бывают так сильны, что птица после боя долго не может оправиться. Силу их удара не раз Миша на себе испытал, пару раз в юности он схватывался с гусями. В таких случаях надо успеть схватить гусака за крылья и поднять над землей — гусь без опоры становится беспомощным.

Сразу обратить соперника в бегство получается далеко не всегда.

По ходу боя гусаки устают, обессиливают, последний бой у них — он трудный самый. Пух и перья вокруг, болельщики кричат: «Дай ему!», «Подбавь!», «Еще чуть-чуть!..» Вот один заядлый «гусятник» уже дымящуюся цигарку кладет в рот не тем концом, другой суется подсобить гусаку… однако успевает вовремя опомниться, страх самому быть побитым останавливает его. Человек для гусака в бою — ничто.

«В рыло ему!» — кричит, бывало, хозяин одного из гусаков. «В шею клюнул, гад!» — вторит хозяин другого. Не повезло владельцу гуся-соперника: или сразу снимут с круга, или хозяина побьют, а если нет, то вспомнят потом в течение года во время ссоры: «Ты — гад и гусак у тебя такой, и мать твоя при немцах в клуб ходила».

Умный гусь зря не расходует силы на круге. Бывало, притворится битым, а потом, на круге, пургу снежную устроит, от лап ледяные ошметки в болельщиков летят, и с одного наскока положит противника на лопатки или впивается клювом в тело врага, наносит последний удар, и соперник падает на снег, сникнув, как младенец.

Павший в бою гусь распластывается на снегу, в глазах чувство вины и смирения, но ведет себя все равно красиво, с достоинством, будто хочет сказать: «Бился до конца»… И в такой момент Мише их всегда жалко. Лежачего в гусиных битвах, как и в кулачных деревенских драках стенка на стенку, не бьют.

Победитель, еле стоя на ногах, пройдет гоголем вокруг «жертвы» и подойдет к «любушке». Та вытянет шею на поклон и особенно почтительно что-то прогогочет. А гусь надменно посмотрит на гусаков из других стай, как бы говоря на своем гусином языке: «Теперь-то вы знаете, кто есть кто», расправит для видимости крылья, разомнет их, и уже в последнюю очередь взглянет также и на хозяина. Немало почтения победителю достанется и от других гусынь, — вот откуда высказывание: «Ходит, грудь колесом». Победивший гусь на деревне — король, он никому не дает проходу, даже маленьким детям. Взрослые тоже оказывают ему почтение, всей округе его показывают, с дальних деревень к хозяину гусака будут приезжать покупать молодых гусят.

Гусиная схватка лишена жестокости и кровопролития, все потери сводятся к нескольким перьям и «моральному ущербу» — позору гусака и хозяина. Хороший гусятник, или «охотник» на языке знатоков, любит и побежденного бойца, в которого вложил знания и душу.

В деревне выращивали коноплю. Она росла хорошо — как сорняк. Погода и земля ей нипочем, вырастала до трех метров. Ухода конопля не требовала никакого, и в начале сентября ее просто убирали с поля, вязали в снопы, а потом на две недели клали на мочку в реку. Работы более интересной, Миша в деревне не встречал. Во время вымачивания из конопли вместе с соками выходила вся «дурь», оставаясь в воде. Видимо, на несколько дней она зависала над деревней, вот и происходило со всем миром неладное.

Когда конопля вымокала, «как хрюда», ее вытаскивали и сушили — ставили «на пятки» и «расправляли крылья». Сноп становился похожим на солдата, только без винтовки. После вымачивания коноплю уже называли пенькой, а снопы — пеньковыми. Снопы на конопляном поле расставляли, как солдат на параде. Селяне не позволяли себе нарушать рядность, чтобы не ударить друг перед другом лицом в грязь. Пеньковое поле для деревни, как театральная сцена, любо-дорого посмотреть на образцовый порядок.

Идет Миша однажды в школу, темно, туман, и видит: в снопах прячутся три немца — видать, еще со времен войны заблудились, а сейчас вредят, снопы валят на землю. Всякому, кто окажется среди царства снопов или рядом, и не такое причудится. Один раз, бродя по снопам, Миша увидел необычную сову. Уж на что они людей боятся, а тут сова вдруг развязно заговорила с ним, как Мише показалось, на немецком языке. Он и подумал, что, видно, она прилетела из Брянского леса: жила там в войну, была в оккупации «под немцами» и немного их язык подучила.

Во время вымачивания конопли вода в реке начинала не сразу, но понемногу «дурнеть»: пузырилась сначала нежными бульбочками, а потом с синевой. Видимо, так «вызревал» конопляный «яд». В течение недели вода «дурнела» окончательно и «созревала», как бражка для самогона. Вот тут-то и начинались все напасти. Прежде всего рыба травилась и бревнами всплывала со дна, переворачивалась с живота на спину и глотала воздух, а потом начинала мучительно умирать. В это время в деревне прекращались все работы: селяне ведрами и корытами вылавливали полуживую рыбу, солили ее впрок, иные даже кормили ею скотину. Дня три в колхозе никто не работал.

Недели две мокнущая конопля отравляла воду, а звери и птицы об этом не знали и как прежде ходили к реке на водопой. И вот тут-то начинало происходить неладное со всем живым миром.

Однажды утром по осени, деревня проснулась и видит: у реки почти все снопы повалены. Бабы сказали, что ночью был шторм, но одни поверили, а другие нет. Какой шторм, когда на небе ни одного облачка? Поговорили, поспорили между собой и нашли крайних. Мол, вчера детвора в войну играла, все снопы они и повалили. Каждый школьник знал, что еще царь Петр I повелел в деревне выращивать коноплю для веревок на нужды флота. Поэтому к пеньке селяне относились бережно.

Да, вокруг деревни творилось что-то невероятное. Звери в округе днем и ночью шастали то к реке, то обратно домой. Повод-то у них был. Селяне не могли собрать всю полуживую рыбу, и часть ее оставалась реке, — бери сколько угодно. Вот и приходило зверье «на рыбалку». Шаг ступишь из дома, и уже от них прохода нет, шныряют туда-сюда, и так всю неделю.

Мишин уже престарелый еж, бывший на полном молочном содержании, и тот к реке подался, загрузился, как телега с сеном, и ползет к себе домой. Миша сходил за тележкой, положил его туда вместе с рыбой и отвез домой — к плетневому забору под лопухи: пусть порадуется добытому своим трудом.

Гусиные стаи любили поздней осенью собираться в коноплиных снопах, занимавших все болота на двух берегах реки. Вечером нехотя гуси шли домой.

Миша, в один из дней, исполнял свою повседневную обязанность — пригнать стаи и пересчитать. Окунулся вглубь коноплино-гусиного царства — на поляне среди полей гусаки бьются. Миша попытался разнять, а не получилось, гвалт только поднял. Пока ходил в поисках своей стаи, взбудоражился весь гусиный кагал, начались меж ними сплошные драки. На него набросились чужие гусаки, пришлось бежать с моченых конопей.

Много снопов в тот вечер было повалено. Стыдно ему было признаться селянам, почему снопы порушены. Это был единственный случай, когда Миша был обижен на гусиное племя.

Работа гусопаса ответственна и полна опасностей, возможно воображаемых Мишей, тогда-то он не делил мир на видимый и сказочный.

Мама очень бережно относилась к сохранению гусят, говорила, спасая гусей, он спасает человечество.

В один из дней туман у реки над конопляно-пеньковым полем был настолько густым, что в некоторых местах Миша даже спотыкался. Вечером он недосчитался в стае гусенка и пошел его искать. Не лиса ли с гусенком расправилась? Рыбы вокруг полно, значит, есть надежда найти, размышлял он про себя.

Миша начал бродить по конопляным снопам от бугра до моста, кегекает гусенок поодаль, за мостом, возле капустника. А за мост в сумерках Миша ходить боялся. Чего только в своей голове он не надумал. В деревне-то все знали от взрослых, что у моста живет черт с водяным, а чуть дальше за озерком у подножия Папешиной горки — Баба-Яга. Ступил на мост, а кто жил в деревне знает, что такое мост в сумерки, там черте что собирается, и водяные из воды выходят.

Капустник располагался в хмуром месте у реки, за мостом, возле малого озерка. Туда не только дети, но и взрослые побаивались ходить. Озерко было полно осоки и ольховых кустарников, а над ним нависала Папешина горка, на вершине которой находились кузня и кладовая. Надо сказать, что кладовая в деревне — это как ресторан в городе: поживиться туда ходили не только люди, но и прочие живые существа. Вот напитается в кладовой всякая «нечисть», прикупит самогоночки по соседству у тетки Дарьи, выпьет, хомутами закусит. Что они делают дальше? Конечно, идут в кузню — покуражиться над кузнецом: он был единственным, кто их не боялся, потому они и мстили ему. А потом эта братия всю ночь каталась с Папешиной горки на колхозных санях и повозках.

Своим детским умом Миша полагал, что именно на вершине Папешиной горки живет Баба-Яга, — ей с бугра на кочерге взлетать легче: три метра пробежала с горы — и уже в полете, а если и упадет, то в озеро. С Бабой-Ягой ему в детстве как-то не пришлось подружиться: вздорная баба, да и жадна была не в меру. Мстила, что ребятня все ее заготовленные впрок метлы на лыжные палки, клюшки использовали.

Капустник был огорожен колами и кое-где оплетен ивовыми прутьями. Гусенок не выбрался бы без Мишиной помощи: бродил кругами за плетневым забором. Просунет голову между колами, возрадуется, а туловище с крыльями не проходит. Так ходил он по кругу, каждую дырку опробовал, не сумев выбраться. Звать на помощь у гусенка уже не было сил, он смирился, сложил крылья и приготовился к погибели.

Миша взял гусенка на руки, а он весь дрожит, прижался к нему и благодарит: «Тег, тег, тег!» — уж Миша-то понимал их язык. Сунул гусенка под мышку, кинулся быстрей переходить плотину у моста…

 

Через года

 

В дом Егорыч вошел в большом душевном расстройстве. Кузьминична не стала расспрашивать, что случилось, а наполнила, как когда-то после войны, в молодые годы, до краев, выше окоемочки, бригадирский стакан ангельской и не стала произносить свою обычную проповедь о моральном кодексе коммуниста, его партийной принадлежности и о том, что коммунисты при советской власти «споили всю Рассею, кнутами у космос ракету загнали, а мужиков не сберегли и деревню угробили…»

Егорыч выпил одним рывком-глотком, закусил рукавом и уже в тысячный раз произнес свои любимые слова: «Все будет Чин Чинарем!»

Через много лет отвыкший от деревенской жизни Михаил тягу к природе, деревенским далям начал восполнять увлечением живописью.

В один из осенних дней Михаил Глущинский входит в вечерний ослепительно освещенный зал, где проходит Юбилейная выставка классика воронежской живописи Алексея Павловича Давыдова, которому исполнилось 80 лет. Его окружают огромные полотна из собраний музея Крамского, частных коллекционеров — всего около сотни работ. В этом красочном мире художника особо тронула одна картина. Пиршество для глаз, голубое небо, зеленая трава и… лошадка.

Спустя годы Миша узнал свою Красуху! Она стояла, как и тогда у Глодневской пекарни, понуро опустив голову, привязанная к столбу, с усталым от вечного труда взглядом.

Особая радость исходила от этой картины, словно от теплой маминой ладони. Картина вернула в былое — палитра чувств из мира Мишиного детства. Нахлынули воспоминания: поездка на пекарню в Глоднево, ссора извозчиков. Запах теплого хлеба окутал выставочный зал…

— В колхоз приехали кавалеристы — отбирать лошадей для красной кавалерии. Животных осматривали, годных отгоняли в сторону, лошади чуяли разлуку и, положив головы, друг другу на шею, прощались и плакали. Слезы лились из их прекрасных очей. Алеша смотрел на них и тоже плакал. Потом коней маленьким табунком погнали в район и дальше — на фронт. Ни одна лошадь не вернулась домой. Колхоз опустел! — вспоминал юбиляр Алексей Давыдов.

Художник встретил на пути такую же Красуху, как и Миша, оковал ее в раму, окрасил солнечным светом, наполнил энергией и поселил на века среди людей, чтобы они помнили лошадиный род, верно служивший человеку тысячи лет.

 

---

Михаил Дмитриевич Николаенков родился в 1957 году в Брянской области. Окончил юридический факультет Воронежского государственного университета. Работал в органах следствия, на производстве, в банке, занимался предпринимательской деятельностью, галерейным делом. Публиковался в журнале «Подъём», региональных изданиях. В 2014 году издал книгу «Моя деревня». Живет в Воронеже.