Контузия

1

 

30 мая 2026 г. В хуторе Грекове с муниципальной администрации ветром снесло крышу. При этом спланировавший с высоты птичьего полета шиферный лист контузил главу администрации Егора Олеговича Горшколепова. Единственная хуторская улица в момент происшествия была безлюдна, и никто не мог подтвердить факт контузии хуторского головы. Врачи районной больницы при осмотре пострадавшего не нашли следов ушиба, даже царапины на обнаженном, можно сказать, безупречном телосложении тридцатилетнего главы муниципалитета.

— Здоров! Даже слишком.

Белые халаты засмеялись. Пациент огрызнулся:

— У меня не могло быть ушибов и царапин, потому что не было контакта с шиферным листом. У меня другие особенные последствия…

Белые халаты оживились.

— Ну-ка, расскажи подробнее.

Подвинули стул, Егор сел по-хозяйски и охотно стал рассказывать.

— Было время обеда, бухгалтерша и секретарь побежали по домам, а я в кабинете сел перекусить. Чищу, значит, яйца. Тук-тук, тук-тук… И тут, мама родная, ка-а-к ахнет! Полыхнула молонья, свет померк. Кое-как, наощупь выполз на крыльцо… Буря подхватила и швырнула меня на улицу. Где-то рядом упал и разорвался на куски гром, запахло серой. Вмиг, как в кино, рассвело. На хутор от неба до земли с ревом шел, вихляясь и подпрыгивая, толстый как слон, настоящий ужасный смерч. Гул нарастал, ломило в ушах. Вихорь всосал меня вовнутрь, сорвал ботинки и пиджак, пощекотал подмышками и выплюнул на дорогу. Последнее, что я увидел явственно: с неба летели трава, ветки деревьев, картонные коробки, кульки и тяжелые листы шифера…

— Позвольте, — возразил главный врач. — Если ваша голова не попала под удар шифером, то о каких последствиях вы говорите?

— Последствия самые огорчительные! У меня в глазах исказилась окружающая действительность… И люди, и предметы.

Доктор умно поморгал сощуренными глазками и официально поставил вопрос:

— Как выражается это искажение?

Егор встал, подошел к доктору вплотную, посмотрел не мигая в глаза.

— Сейчас вижу в фокусе твое худощавое, умное, небритое лицо в очках. А теперь зажмуриваюсь. И так же явственно вижу твою толстую опухшую, как от укусов пчелами, рожу. Или как с похмелья после бессонной ночи. Только не обижайся… Я ужасно мучаюсь от этого искажения, доктор. Людям, которым я рассказывал, как вижу их приятные лица в искажении, ругались матом и грозились ребра посчитать. Даже мои одноклассницы лаялись. У меня явная контузия от смерча. Положите меня в больницу, доктор.

Главврач позвонил главе района.

— Мы осмотрели Горшколепова. Никакой контузии после смерча, здоров, как бык-трехлетка. Может, под капельницы положить на недельку?

— Мы его сами подлечим.

 

2

 

В том же году старинный хутор, основанный инвалидом Отечественной войны 1812 года полковником Яковом Грековым, переименовали. Он попал в районную программу укрупнения неперспективных населенных пунктов. Хутор присоединили к райцентру и назвали «Улица Заозерная». На бывшем хуторе сократили администрацию, медпункт, начальную школу и магазин.

Глава района на прощание уважил просьбу Егора Горшколепова, разрешил приватизировать разрушенный смерчем дом. Идею эту подсказал Егору бывший секретарь администрации, давний друг и единомышленник Иван Кузьмич Сердюков, по прозвищу Миленький. После оформления собственности Иван Кузьмич позвал друга к себе домой «для сурьезного разговора». Сели за стол, хозяйка Татьяна Карповна принесла пирожков с капустой, малосольного сала с прорезью, домашней поджаренной колбаски, соленых маслят и графинчик водки. Пожелала хорошо посидеть, наградила мужиков иронической улыбкой и скрылась на кухне.

Друзья выпили по чарке за родной хутор, закусили грибами. Иван Кузьмич поднялся и, собираясь с мыслями, стал ходить по комнате.

— Любезный Егорий, друг бесценный! Мы родились на хуторе Грекове, наши отцы и деды, бабки и прабабки, все родичи лежат на хутор­ском погосте. Греков — самый родной и теплый уголок, свет в окошке родительского дома, самый драгоценный адрес на просторах отечества. Мне шестьдесят лет, помереть не страшно. Страшно помирать на улице Заозерной. Я знал от депутатов, что готовится укрупнение, но мы опоздали. Надо бы в Думу написать… Народ поднять…

— Эх, Ваня! — Егор встал и обнял друга. — Не трави душу ни себе, ни мне. Ты знаешь механизм, где принимаются такие решения. Не плюй против ветра.

Друзья выпили и закусили грибами.

— Жить и помирать будем на улице Заозерной, как ты не брыкайся. — Продолжал Егор. — Зато лежать будем на бугру среди своих, в одной глине. Говори, зачем звал, а то мне некогда.

Иван Кузьмич растерялся, сбился с мысли и ни с того, ни с сего стал хвалить Егора Олеговича.

— Миленький, и я говорю… Ты голова, обмозгуешь лучше всех, мы без тебя сироты. Я сейчас принесу, покажу, зачем я тебя позвал.

Иван Кузьмич юркнул в комнатку и через минуту вынес портрет в темной золоченой раме. Аккуратно установил раму на стуле с высокой спинкой. Егор так и впился в портрет.

— Миленький ты мой Егорушка, как с тебя писаный! — в восторге завопил Иван Кузьмич. — Полковник! Гусар! Кавалер Егорьевский! Основатель нашего хутора Яков Иванович Греков!

— Как он к тебе попал?

— Случайно. Сын мой Алешка в Новочеркасске живет, с художниками якшается. За ящик водки выменял у одного собирателя.

Иван Кузьмич разволновался не на шутку, налил в рюмки и обратился к портрету:

— Со свиданием на родном пепелище, миленький Яков Иванович!

Друзья выпили и закусили маслятами. Хозяйка выглянула из кухни и погрозила пальцем.

— Вы что, в забегаловке? Водка и грибы! Закусывайте, как следовает!

Друзья послушно выпили за здоровье хозяйки, закусили малосольным салом с прорезью и поджаренными колбасками.

Иван Кузьмич опять в волнении заходил по комнате мелкими шажками. Он вкрадчиво обратился к другу торжественным шепотом.

— Миленький и разлюбезный Егорий Олегович, ты знаешь, как я тебя люблю и ценю твои таланты. Ты авторитет и голова, и никакой властью тебя нельзя сократить из родного хутора. Сейчас самый момент проявить свои таланты и способности, чтобы с благодарностью остаться в истории. Слушай меня, Егорий, и не перебивай, и бог нам поможет. Смерч не случайно сорвал крышу с дома администрации. Дом этот построил полковник Греков в 1813 году. И одно время там жила его семья. И контузия твоя не случайна. По законам физики смерч должен был засосать твое тело в свою трубу. Поднять в небо вместе с кульками, шифером и прочими бытовыми отходами и выплюнуть за хутором в каменный карьер, в котором от нашего миленького Егория нашли бы только чашку студня. Ужасный смерч чудесным образом оставил тебя посередине дороги живым, только без штанов и ботинок. Это ли не знак свыше? Смерч дал тебе двойное зрение, реальное и искаженное. Ты еще сам не знаешь, для чего это дадено…

— Не знаю, — согласился Егор. — И еще в пальцах особенная чувствительность проступила. Я могу только один раз глянуть на человека, или на фотографию, и рисую безошибочно. Могу так же слепить из пластилина, даже с завязанными глазами. Раньше и близко такого не случалось.

 

3

 

— Вот! — поддакнул Иван Кузьмич. — Твой папаша Олег Горшколепов из глины чудеса творил. Большие деньги зарабатывал. У меня десятка два человеческих фигур в книжном шкафу сохранились. И что характерно, в каждой фигурке угадывался конкретный житель Грекова. За это его любили и наливали в каждом дворе. Любовь народная и погубила папашу твоего. Ночью, пьяненький, он не доковылял до дому, присел на чужой лавочке и захлебнулся рвотой. Ты еще маленький был, не помнишь… А план мой такой… — горячо продолжал Иван Кузьмич. — Ты только не перебивай. Первым делом надо капитально отремонтировать исторический дом. Средства найдем, есть богатые земляки в Воронеже, в Новочеркасске, в Загряжске мои родичи, да и у тебя найдутся. На доме будет медного литья фигурная вывеска: «Народный музей имени основателя хутора, героя Отечественной войны 1812 года, Георгиевского кавалера, полковника Якова Ивановича Грекова». Перед домом в палисаднике поставим бронзовый бюст полковнику. Принимается?

Егор кивнул одобрительно.

— Так! — Иван Кузьмич заметно повеселел. — Потом начнем собирательскую компанию. Обратимся к старикам, чтобы несли в музей всякую старину: мебель, одежду, посуду, а также книги, альбомы, письма. За ценные вещи будем платить. Попросим помочь с экспонатами Новочеркасский музей, а также Загряжский краеведческий. А венцом всей работы должен стать твой экспонат, большой макет современного хутора. С главной улицей, с домами, с церковью. С выгоном, с садами и палисадниками. И главное, с нашими людьми. Чтобы все узнаваемо было, как на картинах Репина и Васнецова. Чтобы у гостей слезы от восторга испарялись!

— Нет! — испуганно отмахнулся Егор. — Я не могу, не осилю такую работу!

В тщедушном сентиментальном Иване Кузьмиче Сердюкове вдруг проснулся двадцатилетний грозный старшина, командир взвода Иван Сердюков.

— Хочешь, чтобы хутор на колени перед тобой стал?! Осилишь, как миленький!

Старик топнул ногой, рюмки откликнулись пустотой. Налили, выпили, закусили маслятами.

— Сможешь, Егорий… На тебя глядят твой отец Олег, полковник Греков, весь хутор глядит на тебя, друг любезный…

 

Через месяц к Ивану Кузьмичу зашла мать, Матрена Горшколепова. Не скрывая радости, сообщила:

— Велел сказать, начал с божьей помощью… Снес с чердака все инструменты отцовские, станок почистил, посуду перемыл. А вчера ребята школьники глину гончарную из кручи копали и ведрами носили. Прямо на душе полегчало. Егор извелся весь, пока не решился. Он упертый, как и Олег, ты знаешь. Все сделает к сроку.

 

4

 

Скоро сказка сказывается. Год прошел, а Егор еще не притрагивался к глине. В доме на огромном столе во всю комнату лежала строительная площадка хутора. Расчерчены размеры и масштаб макета. Обозначены места строений, улиц и переулков, а также деревьев, садов и огородов, всех бытовых подробностей хутора. Все, кажется, готово. Пора начинать, а Егор молчал, Егор был в сомнениях. Он часами молча бродил за выгоном, вдоль речки Серебрянки, по сенокосам на пойме, где уже стояли копны пахучего майского сена. Однажды вышел с поймы прямо к церкви с тыльной стороны. Настоятель отец Софроний возился с замком на двери запасного входа. Егор поздоровался и вызвался помочь.

— Заржавел за зиму, — с благодарностью отозвался настоятель. — У тебя пальцы молодые, способные.

— Хотел на днях зайти за советом, батюшка. — спросил Егор.

— Заходи прямо сейчас, я не занят.

Старик умел слушать. Он понял сомнения молодого человека. Но возразил:

— Тебе нужнее не мое мнение, а суждение творческого человека. И я порекомендую такового. Художница Криничная Софья Мироновна, пишет иконы. Моя исповедница. Она сейчас гостит у меня. Пойдем знакомиться. Кстати, Софья Мироновна хлопочет в Москве о возвращении хутору прежнего имени…

Иконописица была барышней лет двадцати пяти в вязаном свитере, потертых джинсах. Гладкие волосы цвета недозрелого овса разделены пробором и схвачены на затылке бабочкой. В умных быстрых глазах светилось детское любопытство, а на тонких губах играла ироническая улыбка. Такие глаза и губы Егор видел в детстве у козы Зинки, которую мама величала Зинаидой Горшколеповной.

Соня с интересом и вниманием слушала рассказ Егора о смерче, контузии и музее. Ее взгляд ободрял гостя, он легко подбирал нужные слова и говорил складно, как по писаному. Рассказ произвел впечатление не только на девушку, но и на задремавшего было старца Софрония.

— Все шло, как по маслу. И средства нашлись, и помощники из наших, хуторских. Исторический дом полковника отделывали мастера-реставраторы. Красота ненаглядная! А сколько всякой старины собрали, в два флигеля не поместились. Бюст полковника я лепил с прижизненного портрета, натуральней некуда. Как отлили из бронзы в Загряжске, даже специалисты ахнули: раритет! А с макетом заковыка вышла… Основа для макета размером шесть на три метра лежала на огромном столе в большой комнате. Я уже замочил глину… В этот момент подвела моя контузия. Слышу голос:

— Кому нужна твоя мертвая глина? Зачем лепить раскрашенную игрушку?

Меня как переклинило. Работа остановилась, я стал думать. С утра до вечера бродил вокруг хутора в сомнениях. Я, конечно, чувствовал правоту незримого критика. Без идеи, без смысла глина мертва. Это был знак свыше. Но не находил выхода, не видел положительного разрешения… И вот пришел к вам.

Неловкое молчание продлилось недолго. Соня вышла на середину комнаты с сияющим лицом и объявила:

— Да здравствуют муки творчества! — И по-дружески попросила Егора: — Я хочу, просто жажду увидеть музей и все-все.

 

5

 

Иван Кузьмич был зол на друга, но больше переживал за его состояние и боялся перегнуть палку. Все работы в музее и вокруг него замыкались на Егории, как его называли хуторяне. Он был главным, и без его ведома не забивался ни один гвоздь. Пока Егорий был погружен в сомнения и искал главную мысль в художественном образе хутора, все работы в музее остановились. Иван Кузьмич сидел в доме у окна и смотрел, как рабочие маялись, слонялись по двору без дела. Пили пиво, курили, травили анекдоты. Иван Кузьмич ворчал и уже громко выражал недовольство:

— У него ипатия. Идею ищет! Тьфу!.. Взять бы оглоблю да выбить дурь!

Легкий на помине, Егорий неожиданно появился перед музеем. Иван Кузьмич выглянул в окно и обомлел. Его друг держал под локоть красавицу и оживленно что-то рассказывал ей.

Старик машинально перекрестился.

— Только не это… Отведи, господи.

Егорий коротко представил другу Соню.

— Художник из Новочеркасска, будет консультировать нас.

Иван Кузьмич как-то неловко хмыкнул: «Рад». И скрылся с глаз долой.

Гостья, как собачонка, молча ходила за Егорием в доме и по двору, он беспрерывно говорил, жестикулировал. Потом они вдвоем пошли на речку, долго гуляли, вернулись вечером. В пустом доме сели за стол рядом с портретом Якова Ивановича Грекова. Егорий признался:

— Я сегодня, кажется, впервые досыта наговорился. Вообще я замкнутый человек. Скажи теперь что-нибудь ты, Соня.

— Да, я долго думала, что тебе сказать… Я только осмелюсь предложить тебе одну подсказку в работе над макетом. Просто скопировать хутор — это ширпотреб, игрушка. Нужен сюжет, яркое событие. Твоя величальная песня родной земле. Мне кажется, таким событием может стать свадьба на хуторе. Расположи ее в самом центре. Это символ жизни, радость. Свадьба в хуторе укрупнит в макете саму идею музея.

На уставшем от бессонных ночей лице Егория дрогнула робкая улыбка, он отвернулся, чтобы скрыть внезапную слабость, и громко прошептал:

— Величальная песня!

 

Эпилог

 

Пять лет я не бывал в Грекове. И впервые ехал на автобусе «Загряжск — хутор Греков». С хутором у меня связаны воспоминания о юношеской любви, о несбывшихся мечтах, о лучших движениях души. Я пешком ходил на свидания за восемь километров. Живы еще несколько стариков в хуторе, с которыми я мог повспоминать те золотые дни. Один из них — Иван Кузьмич Сердюков, к которому сегодня еду.

От остановки прошел пешком по хутору. Улица как-то странно изменилась, не сразу понял, в чем дело. Лет двадцать назад, в лихие годы, в селах и хуторах вспыхнула эпидемия бытовых краж. От безработицы, от безысходности. Несли все, что плохо лежало во дворах и на участках. Стройматериалы, металлолом, алюминиевую посуду, старые чугунные ванны. Даже домашнюю закупорку из погребов выносили. Тогда же, спасаясь от воровства, начался бум огорожения. Вокруг домов и огородов ставили двухметровые заборы из листов металлопрофиля. Улица стала похожа на сплошной железный тоннель. Исчезли палисадники, лавочки, детские качели и зеленые лужайки. Хутор потерял человеческий облик.

Я медленно прошел вдоль улицы и оглянулся. Вместо железного тоннеля вернулись низкие оградки из штакетника. Палисадники зацвели мальвами, пионами, астрами, ромашками. Перед палисадниками, как и сто лет назад, стояли лавочки. Пунцовели ягодами вишни, янтарем светилась алыча и крыжовники. Иномарки и скутеры носились по улице, поднимая пыль. Хутор жил полнокровной жизнью.

Исторический дом полковника Грекова был виден издалека. После реставрации и ремонта он как-то сказочно подсвечивал весь хутор свежестью и белизной. Приусадебная территория вокруг дома вымощена дорожками и засеяна газонной травой. Двор украшал свежий сосновый сруб колодезя с журавлем. Вокруг колодезя на скамейках сидела детвора с чипсами и мороженым. Я воротом поднял ведро на цепи, напился ледяной воды и отправился на встречу.

Иван Кузьмич ждал на веранде в плетеном кресле.

Мы обнялись и долго стояли молча. Грустно видеть, как стареют близкие люди.

— Боже, ты совсем белый, Ваня!

— А у тебя лысина уже на всю голову, друг любезный.

Хозяйка Татьяна Карповна посмотрела на обоих и засмеялась.

— Лысый с белым соревнуются. Что пить будете?

После обеда мы сидели в холодке на веранде, говорили и не могли наговориться. Я больше спрашивал и слушал. Позже записал некоторые комментарии к известным событиям в хуторе.

 

Из воспоминаний Ивана Кузьмича

 

Умер Егорий Горшколепов, 37 лет от роду. Плачу и рыдаю безутешно. Говорят, от онкологии. Но я знаю от него лично, что жизнь пошла наперекосяк после смерча и контузии. Сократили администрацию и переименовали хутор в улицу Заозерную. После контузии Егорий почувствовал в глазах и в пальцах художественный талант. Не имея специального образования и будучи самоучкой, он взялся за непосильную работу. Не иначе, как с божьей помощью и под влиянием контузии из гончарной глины сотворил картину «Свадьба в хуторе Грекове». И хутор с садами и огородами, и свадьба посередине улицы с женихом и невестой, с толпой хуторян — все натурально. От картины веет радостью. Раскрасил всю лепку и обжигал в печи по частям, а потом соединял. Я думаю, что все жизненные силы он вложил в свой огромадный труд.

Он и сам не понимал ценности картины. Когда ее выставили на открытии музея, люди плакали. Потом валом пошло: телевидение, корреспонденты. В календари и альбомы помещали вместе с фотографиями Егория. А гонораров — шиш, ни копейки не заплатили.

 

О подруге Егория Соньке ничего плохого сказать не могу. Говорили, что она руководила, помогала лепить картину. Это брехня. Я живой свидетель, как он работал, как мучился. После смерти Егория Сонька все хозяйство прибрала к рукам. Вроде бы, по его завещанию. Она и живет теперь в музее. Эта барышня еще развернется. Музей оборудовала лучше, чем в Загряжске. Выиграла какой-то правительственный грант в Москве. Теперь она — директор, и трое сотрудников зарплату получают. Сейчас, говорят, хлопочет в Москве, чтобы вернуть хутору прежнее название и муниципальную администрацию. Она и главой администрации потянет, я двумя руками проголосую. Только один пример приведу, как она переломила наших куркулей, заставила убрать железные заборы с улицы. Хутор, как из тюрьмы освободила. Мы с Егорием много лет были в администрации, но, признаюсь, против заборов мы в свое время зубы поломали. А городская барышня по дворам ходила, разговаривала, плакала. Чем она взяла, не пойму. С ней и поп наш ходил, отец Софроний. Я не верю, чтобы люди, частники, весь хутор, поддались на уговоры. Тут темное дело. И смерч, и контузия Егория, и картина эта «Свадьба в хуторе Грекове», и улица Заозерная — все сошлось в одном месте. Теперь задам провокационный вопрос. Стал бы мучиться Егорий над картиной из глины: «Свадьба на улице Заозерной»?..

Сейчас на могилу Егория цветы носят. И молодожены после регистрации едут почтить художника. Я вот думаю посоветоваться с Сонькой и установить на надгробии «Свадьбу в хуторе Грекове». На вечную память.

 

---

Василий Афанасьевич Воронов родился в 1948 году в хуторе Ющевка Землянского района Воронежской области. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Работал сотрудником районной газеты, редактором Ростовского книжного издательства, главным редактором журнала «Дон». Член Союза писателей России. Лауреат литературной премии имени Виталия Закруткина (1997). Автор многих книг прозы, изданных в Ростове-на-Дону. Живет в станице Старочеркасской Аксайского района Ростовской области.