Кленовый лист

ПАЛЬЦЫ ПИАНИСТКИ

 

Что тогда свело вас с нею близко?

Может, рок, коварный и слепой?

Пальцы виртуозной пианистки

Оживляли музыку собой.

 

Все, к чему она в твоей квартире

Прикасалась, делалось тотчас

Музыкой — портьеры, кресло, гири,

Книжный шкаф и вытертый палас.

 

То Шопен, то Моцарт, то Скарлатти

Слышались тебе в ночной тиши.

Бегали по спинкам клавиш пальцы —

Будто бы по клавишам души.

 

Лишь в часы, когда они подолгу

По твоим блуждали волосам,

Ты уже не слышал звуков толком,

Музыкой ты был тогда и сам.

 

Но позвал ее тот свет неблизкий —

Ту, что, хоть и многое могла,

Не была при жизни пианисткой…

Ну и что с того, что не была…

 

ДУШНАЯ НОЧЬ

 

Минула полночь. Ты не спишь.

От духоты мокра подушка.

Все в потолок глядишь, глядишь…

Плюс двадцать девять. Август. Душно.

 

Прекрасный звукопроводник

Вот эта тишина ночная.

Где каждый звук в тебя проник,

Покоя зыбкого лишая…

 

Тут сухо кашляют, бубнят,

Там слышен топот глуховатый…

Жара… И этажи не спят —

От третьего и по девятый.

 

И в этой темной духоте,

От массы сбившихся под крышей

Кроватей, кресел, мокрых тел

Сбежать бы, чтобы их не слышать.

 

И хоть от зноя думать лень,

Ты станешь думать про иное.

Про женщину, что пятый день

Живет в квартире за стеною.

 

И чудится, что — ночь пока —

Не будет жест твой неуместен:

Сквозь стену тянется рука —

И вот вы вместе.

 

И перед тем, как в зыбком сне

Уплыть, вы повернетесь дружно,

Чтобы вот так — спина к спине,

Лежать, не чувствуя, что душно..

 

ВСЕСЛАВ ЧАРОДЕЙ

 

Всеславъ князь людемъ судяше, княземъ грады рядяше, а самъ въ ночь влъкомъ рыскаше: изъ Кыева дорискаше до куръ Тмутороканя, великому Хръсови влъкомъ путь прерыскаше.

Тому въ Полотскrь позвониша заутренюю рано у святыя Софеи въ колоколы, а онъ въ Кыевrь звонъ слыша.

Аще и вrьща душа въ друзrь тrьлrь, нъ часто бrьды страдаше.

Слово о полку Игоревом

 

Столько погибло надежд и затей,

Рухнуло все, жизнь по капельке тает…

Полоцкий княже Всеслав Чародей

Год как в плену… И о смерти мечтает.

 

Вечно такое: коль ворог — родня,

То это самый безжалостный ворог.

Слышит и в Киеве полоцкий князь,

Чем и кому он на Родине дорог.

 

Трое дружинников княжеских мед

Пьют за столом и его поминают.

День ли… Неделю… А может, и год…

Сколько сидят — даже сами не знают.

 

Молвит безусый один: «Почему

Соколом князь обернуться не может?

Что, кроме крыльев, на волю ему

Выбраться нынче из плена поможет?»

 

Молвит дружинник степенный: «Да вмиг

Князь бы швырнул себе небо под ноги —

С ним же в плену сыновья… А без них

Очи домой не увидят дороги».

 

Молвит дружинник седой, что всему

Время — и битвам, и родственным связям…

Лучше покинет он плен и тюрьму

Мертвым, но только не птицей, а князем.

 

«Верно — ты князем вернуться сумей,

Ворогам лютым назло и на зависть», —

Хмуро подумал Всеслав Чародей,

Крылья сложив, что в спине прорезались.

 

* * *

 Нам роднее не стать никогда —

Понимаем мы это и сами.

Разведут нас шальные года

Прежде страсти, что вспыхнет меж нами.

Мы и видимся редко совсем,

А при встрече твердим о разлуке.

Наше счастье — оранжевый тлен,

Тихий путь от печали до муки.

А когда провожаю порой

Поутру тебя в замять шальную,

Как в церквушке икону святой,

Я тебя осторожно целую.

 

ТЫ ОТДАЛЯЕШЬСЯ…

 

Ты отдаляешься, ты отдаляешься,

От моей нежности освобождаешься,

Частых обманов, что нам суждены,

Собственной — в нашем разрыве — вины.

Кто мы? Чужие один одному.

Поздно… Не спросишь уже: «Почему?»

Поздно… Давно безразлично, когда

С нами случилась такая беда.

Можно, как некогда, поздней порой

После работы не мчаться домой.

Вновь можно думать про женщин других,

Можно молчать и не думать о них.

Многое можно… Мгновенья дробя,

Можно бродить, как бродил до тебя.

Ты отдаляешься, ты отдаляешься,

За роковую черту возвращаешься.

Прежде сигнала помчаться решила —

Это фальстарт, снова ты поспешила.

Можно заставить себя не встречаться,

Можно не видеть меня постараться,

Прошлое выбросить из головы…

Но никогда мы не сможем на «вы».

Есть в наших душах, Всевышним хранимы,

Межи, что заново неодолимы.

 

КЛЕНОВЫЙ ЛИСТ

 

Не лети за мной, листок кленовый,

Чтоб тебя от холода сберег.

Мне и самому все стало внове,

Я и сам давно уже продрог.

 

Я и сам не знаю, что мне делать,

И куда мне двигаться впотьмах.

Просто лесу почтой захотелось

Весточку отправить второпях.

 

Я бы в прошлом был, конечно, счастлив

От беды листочек уберечь.

Был тогда я ласков и участлив,

И беда не горбила мне плеч.

 

Свет велик, и где-то есть, конечно,

Для таких, как ты, зимою рай.

О тебе б шепнул душе увечной,

И душа б велела: «Забирай!»

 

Но теперь, когда брожу в печали,

Самому не мил мне белый свет.

Воспарит душа моя едва ли,

Как пустым отправленный конверт.

 

Не спеши лететь, листок осенний,

Хоть под снегом скоро пропадешь.

Но зато прощальные мгновенья

С тем, кто дорог сердцу проведешь.

 

МОРЕ ГЕРОДОТА

 

Боже, упаси от забытья,

Нету для Тебя плохих народов!

…Поутру пробудится дитя:

— Где на свете море Геродота?

 

Может быть, почудилось ему,

В будущем — блуждателю по свету,

То, что в прошлом было… Почему

До сих пор свидетелей-то нету?

 

Может быть, почуял он красу

Прежде не услышанного слова?

И вопрос, повисший навесу,

Вряд ли он под вечер вспомнит снова…

 

Нет, нам снова слышать суждено:

— Где на свете море Геродота?

Кто-то отмахнется:

— Там давно

Самое обычное болото.

 

Вырастет дитя, но не за страх,

Как молитву, фразу повторяет.

Кто-то молвит:

— Кануло в веках, —

И в веках ничто не исчезает!

 

Юноша покинет отчий дом,

Чтоб искать, то в грусти, то в печали,

Целых сорок лет в краю родном —

Где то море предки потеряли?

 

Отчий край сквозь всю его красу

Много раз пройдет, не чуя жажды.

Снегом станет в снег, грозой — в грозу,

Лучиком в жару… И вот однажды

 

По холодной утренней росе

Он взбежит на холмик вдохновенно

И увидит вдруг во всей красе

Волн морских серебряную пену.

 

И увидит в розовой дали,

Как, преград себе уже не зная,

Все плывут по морю корабли,

Парусами небо подпирая.

 

— Море есть! — вскричит он в тишине,

— Море есть! — слова подхватит ветер,

И мгновенно сам же, в вышине,

Разнесет… Чтоб знали все на свете.

 

И тогда услышит Божий сын,

Как звучат с восхода до восхода

Голоса… Мильоны, не один —

И не населенья, а народа.

 

* * *

 Что стоишь, опираясь на трость?..

До краев и тебе наливаю.

Будь здоров, мой непрошенный гость —

Вечно имя твое забываю.

 

Оставайся таким, как ты есть,

Мой товариш не самый надежный.

Ведь мы делим не правду, не честь,

А всего только вечер кутежный.

 

Оставайся таким, хоть не прост,

Не ломай предо мною паяца.

Просто очень не близко погост —

Все труднее сюда добираться.

 

Вызывая у недругов злость

И неся отраженья пожарищ,

Я и сам — то непрошенный гость,

То весьма ненадежный товарищ.

 

Я и сам, я и сам всякий раз,

Когда здесь оказаться случится,

Становлюсь ненадолго, на час,

То цветком, то грозою, то птицей.

 

Перевел с белорусского

Анатолий АВРУТИН

---

Алесь (Александр Николаевич) Бадак родился в 1966 году в деревне Турки Ляховичского района Брестской области. Окончил филологический факультет Белорусского государственного университета. Проходил срочную службу в рядах Советской Армии. Работал в редакциях литературных журналов «Бярозка», «Полымя», «Маладосць», главным редактором старейшего белорусского литературного журнала «Полымя». С 2015 года — директор издательства «Мастацкая літаратура». Живет в Минске.