Камень преткновения

Камень, который отвергли

строители, соделался главою угла.

Пс. 117, 22; см. Мф. 21, 42

Ветер буквально ударил с неба. Не с какой-то части света вдоль земли, как должно быть, а именно сверху. Крыло параплана провалилось от этого удара, потеряло восходящие потоки, которых в такой ситуации вообще не могло быть, и Адам понял, что он просто падает в лесистую долину. Еще минуту назад он вольно парил над ней, чувствуя себя если не Дедалом, то уж точно не Никитой Крякутным.

Адам не знал, правда ли, что зривший полет Никиты царь Иоанн Васильевич Грозный изрек: «Человек не птица, крыльев не имать. Аще кто приставит себе аки крылья деревянна, противу естества творит, за сие содружество с нечистой силой отрубить выдумщику голову, тело окаянного, пса смердящего, бросить свиньям на съедение, а выдумку после священная литургии огнем сжечь». Да никто не знает и по сей день…

Но сейчас, когда горы будто сдвинулись над головой, как Архангелы Всевышнего, а кроны деревьев приближались со скоростью, исключающей возможность мягкой посадки, как было с Никитой на берегу реки Серой, до эшафота дожить шансов не оставалось.

Говорят, у людей в последние секунды перед смертью в голове прокручивается чуть ли не вся жизнь, или, наоборот, эти секунды замедляются и растягиваются, как кадры в замедленном кино, но ничего подобного с Адамом не происходило. Единственное, что он успел от неожиданности подумать, что кто-то наверху нарушил все законы физики, на которые полагалось крыло параплана. Подумал, и — хрусть-шмяк!.. Впрочем, за «шмяк» память Адама поручиться уже не могла.

И все. Конец истории, но не конец Истории.

 

* * *

 

Отсутствие сознания — это, во всяком случае, еще и отсутствие боли. Боль возвращается вместе с сознанием, причем такая, что кажется лучше пребывать в небытии, потому как всякий интерес к продолжению жизни исчезает вместе с накатывающей болью…

И кто этот Харон — седой, как лунь, старик, склонившийся над тобой, вливающий в ссохшиеся и потрескавшиеся губы какую-то теплую травяную влагу?.. И нос у него как клюв ястреба. Горный старик. Весь в черном, и на голове черный куколь… Или кукуль? Но значения этого слова Адам просто не знал за ненадобностью в его бурной жизни. Клобук, кукуль — какая разница? А вот водянистые, похожие цветом на колодезную воду в цинковом ведре глаза старика смотрели куда-то в самую глубь Адама, будто в то небытие, из которого он только что вернулся.

Адам старался глотать теплую травянистую влагу из пиалы в руках старика, хоть и с трудом, понимая, что тот пытается облегчить его старания, как-то лечить. И действительно, после нескольких глотков немного полегчало, а вместе с тем его стал обволакивать сон, как будто кто-то пеленал его, как младенца, но это, в любом случае, не было уже провалом в небытие. Ведь не зря говорят «спит как младенец».

И после этого сна боль уже не была такой всеобъемлющей или, возможно, правильнее сказать — доминирующей. Во всяком случае, она немного отступила и оставила место для какого-то пока еще размытого, нерезкого, но все же, восприятия окружающего пространства.

Адам лежал в полумрачном помещении, сложенном из грубых, отесанных скорее ветрами и временем, чем строителями камней, с небольшим окном, в неровной деревянной раме которого, вероятно, была вставлена слюда. Был тут и камин из таких же камней, сухие травы на веревках, натянутых под потолком из угла в угол комнаты. Пара угловатых табуретов. Такой же простой стол из посеревшего от времени и влаги дерева. Большой деревянный крест в углу у окна, иконы рядом с ним и две лежанки, на одной из которых и лежал сейчас Адам. В доме не было часов — ни электронных, ни механических, не было электрической лампы, не было ничего, что хоть как-то относилось бы к современной цивилизации. Не было даже умывальника, только какой-то допотопный рукомойник у входа…

Нащупав в кармане куртки, которую с него, видимо, снял старик и предусмотрительно положил рядом, мобильный телефон, Адам неслушающейся рукой достал его, щурясь, посмотрел на чудом уцелевший после падения экран и понял, что аккумулятор садится, а связи здесь нет.

— Мне надо позвонить, — тихо сказал он, когда старик вошел в дом с садком, в котором билась большая рыбина.

Старик задумался, словно не понял, о чем его спрашивает Адам.

— Простите, — спохватился пострадавший, — я забыл вас поблагодарить за то, что вы меня подобрали и отогрели.

— Ты хочешь с кем-то связаться? — догадался старик. — Здесь это вряд ли получится.

— Да, я вижу, что связи нет, мобильный не берет, но ведь у вас-то все равно есть какая-то связь с внешним миром? — Адам чуть приподнялся на локтях.

— Нет, — спокойно ответил старик.

— Хорошо… понял… — догадался об отшельничестве старика Адам, — но ведь кто-то вам привозит продукты или медикаменты?

— Мне Бог посылает…

— И часто? — попытался иронично улыбнуться Адам.

— Каждый день, — просто улыбнулся старик, — сегодня послал рыбу, которую мы запечем на углях и съедим. Вот мяса у меня нет. Я не ем мясо… И Бог его не посылает. Тебя тоже Бог послал.

— Вы монах! — наконец догадался Адам.

— Милостью Божией, — склонил голову в куколе старик.

— Интересно, целы ли у меня кости… смогу ли я пойти сам? — схватился за последнюю нить связи с внешним миром Адам.

— Целы, — ответил старик, раздувая тлеющие угли в камине.

— Откуда вы знаете? — усомнился пострадавший.

— Вижу, — оглянулся на него монах. — Деревья тебя спасли. Ветви. Ты сильно расшибся. Внутренности… Но ходить скоро сможешь. Может, завтра… Даже сегодня понемногу. Я помогу.

— А… туалет у вас есть? — смущенно спросил Адам.

— Да, там, — качнул головой на ветхую дверь из тонких деревянных жердей старик. — Я помогу, когда будет надо.

— Ну и как вам Бог послал рыбу? — Адам завороженно наблюдал, как монах чистит и разделывает речную форель.

— После послушания я спустился к реке, и она ждала меня в одной из мереж.

— Мережа? — наморщил лоб Адам.

— Корзина такая, сплетенная из ветвей. Рыба туда заходит, а обратно выйти не может, — пояснил инок.

— Меня зовут Адам, — вспомнил молодой человек.

— Как праотца! — будто обрадовался старик.

— Не, это мама меня в честь Адама Опеля назвала, потому что отец подарил ей перед моим рождением «Опель», — объяснил Адам.

Старик нахмурил лоб, словно опять не понял, но потом улыбнулся:

— Всех Адамов на Земле называют в честь первого человека, даже если не знают об этом.

— Наверное… — задумчиво согласился Адам, — а вас как зовут?

— Мелхиседек, — ответил инок.

— Мелхи…седек… — повторил Адам. — Сложное имя. Иностранное тоже?

— Обычное древнее имя, — улыбнулся старик. — Я принесу еще овощей с огорода. Лучше, когда их прямо перед едой собираешь…

— Ну вот, а вы говорите, что Бог вам все посылает. Вы же сами все выращиваете, — подметил Адам.

— Что бы здесь выросло, если бы не воля Всевышнего? — посмотрел в пространство открытой двери Мелхиседек. — Отдыхай, тебе еще рано вставать. Сейчас я соберу овощи, и мы поужинаем.

— А хлеб у вас есть? — хитро прищурился Адам.

— Конечно, есть и хлеб. Мне его тоже присылает Бог. У меня нет мельницы или жерновов, чтобы молоть муку. В монастыре есть, а здесь нет. Я просто беру каждый день этот хлеб на камне послушания.

— На камне послушания? — удивился Адам. — А кто его туда кладет?

Но старик уже вышел за дверь, и молодой человек остался со своим вопросом наедине. Между тем боль снова напомнила о себе. Адам, чтобы убедиться в правоте Мелхиседека, попытался ощупать ребра, ноги — все, до чего мог дотянуться. Пока определял сохранность собственного скелета, он забыл свой вопрос, зато, когда старик поставил перед его ложем керамическую тарелку с рыбой, овощами и хлебом, спросил:

— Вы давно здесь?

— Всегда, — равнодушно ответил старик, наливая в пиалы травяной чай. — Может, двадцать лет, а может, две тысячи, а может, больше…

Он сказал это таким тоном и с таким безразличием, что Адам сразу поверил.

— Но ведь когда-то вы пришли сюда?! — замер он с кусочком речной форели между пальцами у рта.

— Может, пришел, может, вернулся, может, всегда иду здесь, — ответил Мелхиседек без всякой уклончивости. — Но скорее, упал, как ты.

У молодого человека не возникало ощущения, что он чего-то недоговаривает или пытается его обмануть. И тут он вспомнил затаившийся до времени в памяти вопрос:

— А камень послушания?! Ну, на который Бог каждый день кладет хлеб для вас? Про философский слышал, про краеугольный… Теперь вот камень послушания.

Монах глубоко вздохнул, прикрыв глаза, будто спрашивая разрешения у кого-то на ответ или отыскивая его в своей памяти.

— Это большой камень. Утром его надо закатить на гору. Желательно до полудня. Потом можно спуститься, молиться и заниматься своими делами.

— Любой камень? — не совсем понял Адам.

— Нет, только один. Каждое утро с рассветом я закатываю его на гору. За ночь он снова оказывается на прежнем месте.

— Хм… — Адам лихорадочно пытался найти в этом хоть какую-то логику. — А кто его оттуда сталкивает?

— Никто. Он сам скатывается вниз за ночь.

— Ну это же… Ну… как его… — Адам силился вспомнить что-то из школьных уроков. — Это же сизифов труд! — вспомнил он. — Точно! Сизифов труд!

Адам вспомнил и учительницу, что пересказывала им античные мифы.

— Он каждый день катил в гору камень, который скатывался обратно. Это было наказание богов за какую-то провинность…

Адам даже потер тыльной стороной ладони лоб, пытаясь вспомнить, за что был наказан Сизиф.

— Это послушание, — спокойно и твердо поправил Мелхиседек. — Его нельзя нарушать или бросить. А Бог един. И… триедин.

И Адам решил не продолжать этот разговор, чтобы не обидеть приютившего его человека.

Перед сном Мелхиседек долго молился у креста, и Адам уснул под его тихое, распевное бормотание, в котором мог разобрать и понять только некоторые отдельные слова. И в то же время в наступающей дреме ему казалось, что основной смысл проговариваемого монахом до него доходит.

 

* * *

 

А вот утреннюю молитву Адам проспал. Он сразу понял, что она была, без всяких признаков. На табурете перед лежанкой стоял травяной чай и отломленный от каравая кусок ароматного свежеиспеченного хлеба. Именно этот всепобеждающий аромат жизни и домашнего тепла разбудил его. Даже не протерев со сна глаз, Адам потянулся к краюхе, чтобы приложить ее прямо к носу. Тело ныло, болело, дышать было настолько трудно, что он не мог вдохнуть полной грудью, но именно запах свежего теплого хлеба Адам втянул в свои легкие до самой глубины.

— Господи, как чудесно! — шепотом воскликнул Адам и сам себе не поверил, потому что до сих пор ни разу не обращался к Богу. Он даже повторил это слово, прислушиваясь к его звучанию, как только что вдыхал аромат хлеба. Слово было емкое настолько, что могло вместить в себя Вселенную, и в тоже время это было личное обращение. Адам вдруг понял, что только что позвал Бога, и был абсолютно уверен, что Бог его услышал. Особенно здесь…

— Мелхиседек! — теперь он кликнул доброго старика, но никто ему не ответил.

Адам попытался сесть на лежаке, аккуратно опустив босые ноги на простенький коврик, что лежал на каменном полу специально для этого. Понял, что вчера монах снял с него кроссовки, которые стояли рядом.

Голова кружилась, что-то давило сверху и со всех сторон до тошноты. «Наверное, у меня сотрясение мозга», — попробовал сам себе поставить диагноз Адам. И все же решился встать.

Как и обещал Мелхиседек, это ему удалось. Даже не пришлось держаться за стену. Но вслед за головой тело раскачивалось во все стороны. Он снова сел, собираясь с силами для новой попытки. Через пару минут, настроив дыхание, как делал во время спортивных тренировок, снова поднялся. Надо было идти в туалет, ползти туда на четвереньках не очень-то хотелось…

Пять коротких шагов — и ему удалось опереться обеими руками на косяк приоткрытой двери.

За дверью царило лето. По ощущениям — последние дни августа. Утренний горный воздух был влажен, перемешан с легким туманом и запахами местной зелени и древних камней. Раньше Адам мог по этим запахам определить: Альпы это, Алтай, Балканы или Кавказ… Везде, где он летал, он запоминал именно воздух. А сейчас понял, что не может. Дыхание этой долины было несравненно ярче, чище, и если бы Адам вспомнил слово «благоухание», то, несомненно, применил бы его.

Зато он вспомнил слова из старой кинокомедии: «туалет типа сортир», правда, в данном случае не «обозначенный на схеме буквами Мэ и Жо». Улыбнулся.

У дома он увидел разорванное в клочья крыло, гнутую раму, спутанные стропы… Выходит, старик притащил к своей келье не только самого Адама, но и останки параплана. И хорошо! Если будут искать — с самолета или вертолета обязательно увидят ярко-алое крыло.

Рядом с домиком был разбит ухоженный огород. Каких только овощей и какой только съедобной зелени не было на грядках! У дома стояла кадка с водой, из которой Адам с огромным удовольствием плеснул себе на лицо. Вода была темная, холодная и мягкая. Даже на какое-то время сознание стало ярче, боль отступила. Он снова попытался вздохнуть полной грудью, но не смог. Пришлось присесть на корточки от боли в груди. Еще он увидел странные каменные грядки ближе к лесу — прямоугольники, выложенные из почти ровных камней.

— Как же «не сломаны»? — возразил Адам невидимому старику. — Ребра, небось, все равно поломал…

Он прошел еще несколько шагов по тропинке, которая через подлесок вывела его на большую ровную поляну с углублением в центре. Из этого углубления тянулся длинный след, похожий на высохший канал, поднимающийся на пологий склон ближайшей горы и теряющийся в лесу. Но лес в этот момент показался Адаму удивительнее, интереснее, потому что по нему нельзя было определить, тропический он, субтропический или вообще это уральская парма — таково было невозможное смешение растительности на склонах. В любом случае, ни во время полетов, ни во время туристических поездок Адам ничего подобного не встречал. И от этого незнания где-то в и без того ноющей грудной клетке зародилось тревожное интуитивное чувство, объяснить которое не представлялось возможным.

И еще Адам вдруг понял, что не слышит птиц. И не видит.

От такого «узнавания-исследования» местности ему снова стало нехорошо. Он с трудом дошел до кельи Мелхиседека и завалился на лежанку. Закрыл глаза и почему-то тихо сказал:

— Господи…

Впрочем, никого другого он в этой ситуации позвать не мог. «Мама», — он крикнул в последний момент, врезаясь в кроны деревьев, во время падения.

— Господи, что же это? — снова прошептал Адам и провалился в мягкую темноту целительного сна.

 

* * *

 

Когда он проснулся, Мелхиседек был уже рядом с домом. Возможно, он вернулся уже давно, потому что Адам услышал, как он колет дрова. Осторожно поднялся и выглянул за дверь.

Мелхиседек, опустивший до пояса верхнюю часть подрясника, без глухого черного плаща и куколя, был похож на кузнеца, во всяком случае Адам живо представил себе, что в руках у него не топор, а молот. Причем, Адам сравнил бы его с каким-нибудь Тором, ибо все тело монаха было обвито сухими, но очень сильными мышцами, а развевающиеся на легком ветру белые волосы делали его похожим на седого Ангела. Так для себя решил Адам.

— Жаль, что я еще не могу помочь, — сказал он.

Мелхиседек оглянулся, заметно смутился и стал торопливо облачаться в свою темную одежду.

— Я решил поджарить сегодня кабачков на оливковом масле, и еще тебе надо немного сухого вина, — сказал он, ловко подхватывая несколько поленьев.

— О! — удивился молодой человек. — Масло и вино тоже Бог посылает?

— Там, на южном склоне, виноградник и оливковая роща, — указал глазами старик, — но и их Бог послал. — А потом вдруг улыбнулся. — Как и тебя!

— Меня-то зачем? — улыбнулся в ответ Адам. — Да еще так больно!

— Ну… некоторым надо почувствовать боль, чтобы понять, что они живые.

Уже на пороге Мелхиседек остановился, обернулся и добавил:

— А некоторым надо умереть. А зачем сюда послали Адама? Бог и ответит… покажет…

— Меня сейчас должны искать на земле и в небе, — озадаченно сказал себе под ноги Адам.

— Смотря на какой земле и на каком небе… — Мелхиседек говорил весьма загадочно, но Адам видел, что старик даже не думает что-то от него скрывать.

— М-да… самолетов и вертолетов тут почему-то не слышно… Должны же были искать меня в долине… — сделал предположение молодой человек.

На это монах ничего не ответил, Адам же вспомнил, что утром не слышал и не видел в округе птиц. «Это не рай, в раю должны быть птицы… Райские птицы», — иронично подумал он.

А потом они ели жареные кабачки с ароматным хлебом и запивали их мягким вином, которое Мелхиседек разливал из керамической бутыли, и Адаму казалось, что он в лучших ресторанах не пробовал чего-то вкуснее этого скромного обеда. Даже нарезанные помидоры, огурцы, зелень с грядок здесь были ароматнее и свежее. Было в них что-то настоящее, из далекого дачно-деревенского детства.

— Я бы еще картошки жареной поел, — продолжил словами свои ощущения Адам.

— Вечером сделаем, на ужин, — пообещал монах.

— Но мне все равно надо вернуться, — вздохнул молодой человек.

— Тут как Бог даст, доверься Ему. В тот день, когда ты упал с неба, у меня чуть было не сорвался камень на середине пути… Старый стал, — вздохнул в свою очередь Мелхиседек.

— Вы хотите сказать, что если бы камень укатился вниз, я бы разбился? — догадался Адам.

— Называй меня на ты, — улыбнулся в бороду старик. — Я не знаю, что было бы… Думаю, что твое падение было бы не самым страшным, что могло случится в этом мире в этот день.

— Да я бы каждый день толкал любой камень на любую гору для того, чтобы в этот день не началась какая-нибудь война! — воскликнул Адам.

Старик посмотрел на него с легкой улыбкой, в глазах его как-то удивительно сливались и грусть, и радость одновременно.

— Войны начинают сами люди. Им же Господь дал свободу воли. Сам Он вмешается только в последнюю войну, так сказано в Апокалипсисе Иоанна Богослова, — пояснил Мелхиседек.

— Я что-то слышал об этом, — наморщил лоб Адам. — Тогда зачем толкать этот камень в гору?

— Послушание, — ответил монах. — Мне оно досталось от последнего игумена нашего монастыря Мафусаила, и я не могу его нарушить.

— А где монастырь? — развел руками Адам. — Тут только этот домик, огороды и еще странные каменные грядки вдали… Я их видел… Как будто кто-то старательно выложил из камней аккуратные прямоугольники. Зачем?

— Это не грядки, это могилы схимников, которые жили здесь до меня. Они ухаживали за огородом и молились. Братия приходили сюда за овощами… — начал было рассказывать Мелхиседек.

— То есть сюда приходят монахи?! — радостно перебил его Адам, надеясь в скором времени наладить связь с внешним миром.

— Приходили, — как-то особенно грустно ответил Мелхиседек. — Впрочем, если захочешь все узнать и сам все увидеть — увидишь. Когда совсем поправишься, поможешь мне утром закатить камень.

— Да я хоть сейчас могу, — похвалился вдохновленный надеждой и вином молодой человек.

Мелхиседек снова посмотрел на него пронзительно.

— Нет, внутренние ушибы еще сильны… И в голове не все так, как надо, — сделал он заключение, как будто только что посмотрел снимок компьютерной томографии.

Адам пожал плечами. Умиротворенный замечательно вкусным обедом и каким-то несказанным уютом, он чувствовал совершенную беззаботность, как в далеком детстве, когда в доме родителей строил из подручной мебели, одеял и покрывал хижину. Тогда при свете фонарика ему казалось, что это самый комфортный и самый защищенный мир. Это же чувство умиротворенности было сейчас в доме-келье монаха.

— Я обязательно помогу закатить камень, — пообещал Адам.

— Пока можешь поливать грядки из кадки, — попросил Мелхиседек. — Там рядом лежит большой ковш. Но только если не будет тяжело.

 

* * *

 

Утром Адам снова проспал и молитву, и уход Мелхиседека. Но монах был прав, сил у Адама еще не хватало. Когда он вышел из дома, его слегка покачивало из стороны в сторону, хотя дышалось уже легче. Кроме того, остывший травяной чай и все еще хранивший тепло свежий хлеб снова придали ему сил.

Он вспомнил о просьбе монаха, нашел большой деревянный ковш и стал поливать для начала помидоры, по ковшу под каждый куст. После первых трех грядок стало снова тяжело, пришлось посидеть прямо на земле, чтобы передохнуть. Постепенно он дошел до тех самых каменных «грядок», которые, как оказалось, были могилами монахов. Он вдруг понял, как их здесь много, даже начал считать, потом достал из кармана телефон, в аккумуляторе которого еще теплилась энергия, и сделал фото. Но на экране ничего не отразилось, кроме странного размытого света. Он навел объектив на ближайший склон горы — то же самое. Даже собственную руку сфотографировать не получилось, и Адам решил больше не экспериментировать, экономя заряд батареи в надежде, что где-нибудь в этой долине связь все же проявит себя.

Потом он снова дошел до ямы, в которою каждый день возвращался камень послушания. Посмотрел наверх, на склон горы. Где-то там сейчас должен был катить камень Мелхиседек. Еще раз внимательно осмотрелся и нашел еще одну тропу, ведущую куда-то вниз. Аккуратно, стараясь держать свое шаткое равновесие, стал по ней спускаться и через какое-то время оказался на дне долины, у неширокой и нешумной горной речки.

Долго стоял на берегу, заворожено наблюдая за форелью. Ее в этой реке можно было не ловить, а просто брать руками. Она была непуганая, наверное, со времен того самого первого Адама. Вода же в реке была прозрачная настолько, что можно было без труда рассмотреть самый маленький камешек или водоросль на дне. Недалеко от того места, где стоял Адам, он увидел уступ, по которому, как стекло, струилась вода, но это был не горный водопад, а ровное падение воды.

— Там я смываю пот, когда возвращаюсь с горы, — услышал он голос Мелхиседека, который неслышно вышел из зарослей. — Если хочешь омыться, то можешь попробовать.

— А зимой? — озвучил посетивший его вопрос Адам. — Зимой тоже здесь мыться?

— Тут не бывает зимы, — ответил Мелхиседек, — а вода не холодная и не горячая. Она всегда такая, какая нужна тебе…

— Прямо как в сказке, — подивился молодой человек.

— На Земле немало таких намоленных мест, — ответил старик, но молодой человек так до конца и не понял, потому что жил совсем в другом мире.

И все же он вспомнил, что его отец, когда тяжело заболел, вспомнил о Боге. И когда Адам приходил навестить его, ослабевшего и уже умирающего, отец почему-то раз за разом повторял:

— Остановись, не суетись, пропустишь главное. Остановись, или Господь Сам остановит тебя.

Так, получается, остановил сейчас? Прямо в небе?

Адама даже тряхнуло от макушки до пят от такого понимания. Монах это заметил, но ничего не сказал, а только перекрестился.

И когда чуть позже, когда они работали на огороде, Адам не удержался и спросил:

— Что дает молитва?

— Все, — кратко ответил Мелхиседек, но потом, словно эхом незаданных вопросов прозвучало: — Возможность остановиться…

— Но ведь молитва не дает ни денег, ни хлеба, ни здоровья, — размышлял вслух Адам, — даже если просишь…

— А зачем просить то, что тебе и так будет дано в свое время? Если, конечно, это действительно будет тебе надо. И кто тебе сказал, что по молитве ничего из просимого не дается? Каждое утро на камне моего послушания появляется хлеб. «Хлеб наш насущный даждь нам днесь», — монах повторил строку из главной молитвы. — «Насущный» и «днесь»… То есть тот, что действительно нужен на этот день. Вот только надо еще и простить, все долги отпустить, чтобы быть услышанным.

Адам промолчал. У него возникла банальная мысль от метода эмпирического познания, и он после ужина незаметно поставил будильник еще не разрядившегося телефона на раннее утро. Но — только на вибрацию.

 

* * *

 

Было около четырех утра, когда Адам, едва дыша, чтобы не разбудить дремавшего на соседней кровати Мелхиседека, вышел на улицу. По тропе он дошел до заветной поляны. Камень был уже на месте. В той самой яме. Круглый с абсолютно ровными боками камень-шар, который был по высоте на голову ниже Адама. И никакого хлеба ни рядом, ни на самом камне не было. Как не было и этого чудесного запаха свежеиспеченного хлеба.

Адам снисходительно улыбнулся и сел, по-индийски скрестив ноги, у камня. Смотрел, как вокруг камня, словно из пятна затмения или как нимб святого, наступает-растет заря.

— Хлеб наш насущный даждь нам днесь, — с этой же улыбкой прошептал он.

Солнечный луч над камнем ударил в глаза Адама, и он лишь на миг зажмурился, а когда открыл глаза, то увидел на камне хлебный каравай. А запах свежеиспеченного хлеба легкий ветерок уже разносил по всей округе.

— Слава Тебе, Господи, — услышал Адам, вздрогнул и оглянулся.

За его спиной стоял на коленях Мелхиседек.

Он отечески посмотрел на Адама и признался:

— Я тоже по молодости так сделал. Не поверил своему духовнику.

— Н-но… как это?.. это… — молодой человек даже не мог подобрать слова для вопроса Небу.

— Чудеса все же бывают, — ответил старик, потом улыбнулся и учительским тоном добавил: — Но — редко.

— Я даже не верю, что вы были молодым… — сказал Адам.

— Я тоже не верю, точнее, не помню, — старик продолжал улыбаться краешками глаз. — Да… И я же просил тебя, можешь обращаться ко мне на ты. Ну, мне пора…

Мелхиседек встал на колени и прочитал молитву Святому Духу. Перекрестился на восход солнца, а, поднявшись с колен, уперся ладонями в круглый каменный шар и покатил его медленно вверх, начиная свое ежедневное восхождение.

Когда он отдалился на несколько десятков метров, Адам огляделся по сторонам, как будто опасался, что кто-то может его увидеть здесь, затем встал на колени и попытался вспомнить слова, только что произнесенные монахом.

— Царю Небесный, Утешителю, Душе истины… — смог вспомнить он и вдруг почувствовал, как будто кто-то коснулся его сердца. В буквальном смысле. Так, что все внутри содрогнулось. И ему стало одновременно радостно и больно. И… полетно… Это слово придумал Адам, когда первый раз, преодолев жуткий страх, прыгнул с парашютом. Потом снова и снова повторял его, когда летал на дельтаплане или параплане, с мотором или без. И даже когда его спрашивали про настроение или «как дела», он отвечал: «полетно»…

Вот и сейчас у стоящего на коленях Адама появилось то самое чувство полета. Он даже развел руки в стороны, как крылья, щурясь и улыбаясь навстречу восходящему солнцу. И еще ему подумалось, что только в этот миг он понял, что такое жизнь. Раньше он полагал, что она в чувстве полета, в больших и маленьких радостях, в чувстве любви к женщине, к родному дому, но испытанное в этот миг было несравненно больше. Настолько больше, что его нельзя было вместить в себя, тем более — высказать какими-то словами.

Вместо слов Адам просто вдохнул наступающий рассвет. «Может, такое же восхищение испытал тот, самый первый Адам?» — подумал его далекий во всех смыслах потомок.

Но прекрасное мгновение вдруг оборвалось гулом…

Это с горы, точно по колее, катился тот самый камень послушания.

Адам вскочил и отпрыгнул в сторону. Но скорость камня не менялась, как и траектория. Точно по каналу, точно в лузу… В ту самую яму. Докатился и встал, словно четверть часа назад Мелхиседек не катил его в гору.

Какое-то время Адам озадаченно смотрел на этот белесый известково-мраморный шар, потом спохватился. Бежать он еще не мог, но, насколько хватало сил и дыхания в болевшей после падения груди, стремительно зашагал наверх. Монаха он застал на первом изгибе тропы или канала, по которому он катил камень. Мелхиседек сидел с пустым взглядом и смотрел вниз — туда, куда укатилось его послушание.

— Так было в тот день, когда ты упал с неба, — сказал он подошедшему Адаму.

— Что-то случилось? — встревожено спросил молодой человек.

— Да все что угодно могло случиться в этот день в мире, — вздохнул старик.

— Я про вас… про тебя… с тобой все в порядке?

— А? — будто не понял вопроса Мелхиседек. — Со мной? Это просто старость. С ней ничего не поделаешь…

Адам вспомнил, как сухой жилистый старик рубил дрова, и не захотел поверить:

— Да ты еще сто лет проживешь! Многим молодым до тебя далеко.

— Тут, — Мелхиседек дотронулся указательным пальцем до левой части своей груди, — стучит уже с опозданием. Этот стук уже напоминание о бренности нашего времени. А тут, — он коснулся головы, — с опозданием принимаются решения.

— Реакция не та… — допустил вариант согласия Адам и протянул руку, чтобы помочь старику подняться. — Ты еще в этих черных одеждах, так же тяжелее…

— Я не могу подниматься в монастырь в другом облачении, — ответил монах. — Надо быстрее начинать снова… — Он вытер черным крылом рукава капли пота со лба и уже уверенно стал спускаться вниз.

— Я помогу тебе, — предложил Адам.

— Ты еще слаб, — Мелхиседек даже не обернулся.

— Два слабых — это одна сила, — с улыбкой заметил молодой человек.

Мелхиседек после этих слов даже приостановился, покачал головой.

— Ты точно не просто так упал с неба, Адам, — сказал он.

Катить камень в четыре руки было несравненно легче, но, тем не менее, это требовало сил и терпения, отчего уже на полпути Адаму расхотелось умничать, а в голове стала крутиться современная поговорка «два дебила — это сила». Разумеется, от непонимания этой работы, этого послушания.

Словно уловив его мысли и настроение, монах, стараясь держать дыхание, сказал:

— Я понимаю, что тебе это кажется глупым, но это послушание, а оно не бывает бессмысленным.

— Если твой наставник уже умер, то перед кем это послушание? — задал резонный вопрос молодой человек.

— Перед Богом, — кратко ответил старик.

И дальше они уже поднимались молча, да и сил на разговоры почти не осталось.

Ближе к полудню они выкатили камень на плато и все по той же колее направили его в такое же, как внизу, углубление на небольшой площади, выложенной ровными полированными камнями. Полированными до глянца, заметил Адам.

Площадь окружали средневековые здания такой же каменной кладки. Первое, что вспомнил для сравнения Адам, был черногорский город Котор. Только тот был под горой, у залива, а этот на ровном плато небольшой горы. И у этого не было крепостных стен.

Чуть в стороне стоял огромный каменный Крест. Солнце, поднимаясь над ним, вот-вот должно было оказаться в том месте, где склонялась голова Спасителя. И представленная картина нимба лучей над головой Спасителя была такой яркой, а реальная величественной, что Адам впал в благоговейное оцепенение.

— Успели, — тихо выдохнул за спиной Мелхиседек. — Главное, успеть до полудня…

Заметив, что Адам заворожено смотрит на Крест и солнце, Мелхиседек добавил:

— Братия обители не знает, что здесь было раньше — обитель или Крест.

— А где братия? — вот на это Адам уже обернулся.

— Там, — указал рукой вниз, под гору, Мелхиседек. — Все на том месте, которое ты назвал каменными грядками.

У Адама от таких слов сжалось сердце. Он даже прикусил губу.

— То есть… получается… ты последний?.. — то ли спросил, то ли утвердил он.

— Получается, так, — монах посмотрел на Крест, с которым как раз в этот момент слилось солнце.

Повернул голову и Адам и замер от увиденного. Потому что на солнце было смотреть не больно, слепящее сияние его было перекрыто Крестом, а вот вокруг самого Креста сияние было похоже на открытую дверь в Небо.

Снова не захотелось верить в чудо, и он даже понял почему.

— Если сейчас полдень, то солнце должно быть точно над нами и над Крестом, — заметил он и вопросительно посмотрел на Мелхиседека, который будто ждал этого вопроса.

— Пойдем, — потянул он за руку Адама, и они сделали несколько шагов в сторону Креста, оказавшись между ним и каменным шаром, который только что закатили на гору. При этом чем ближе они подходили к Кресту, тем выше оказывалось солнце. В конце концов, оно уже было прямо над их головами, но свет удивительным образом проходил через Крест и падал на каменный шар. Туда и указывал рукой Мелхиседек:

— Смотри…

Адам завороженно смотрел… Шар в солнечных лучах, рассеянных Крестом, превратился в планету Земля. И на ней четко различались континенты, океаны и моря, тайга и пустыни… Но самое удивительное — если всмотреться в какую-то точку, то можно было увидеть конкретное место, как будто камень-шар работал в интерактивном режиме от соприкосновения с человеческим взглядом. Стоило закрыть глаза, и видение исчезало, и можно было выбрать новую точку. Где-то полыхали лесные пожары, в другой части, наоборот, вышли из берегов реки, а вот на улицах европейского мегаполиса демонстранты врукопашную столкнулись с полицией, а вот работает реактивная артиллерия по позициям врага… Хотя отсюда — из монастыря — разве можно сказать, кто враг, если все — люди?..

— Да, и все они дети Божии, — словно услышал мысли Адама Мелхиседек. — Только некоторые об этом забыли, а другие и знать не хотят…

После его слов видения исчезли, живой шар снова стал круглым камнем, на который теперь падала тень Креста.

— Так вот вы где новости смотрите, — по-своему расценил увиденное молодой человек.

— Это не новости, это завтрашний день, но он, во всяком случае, будет, — пояснил монах.

— Ты хочешь сказать, что если бы мы не закатили сюда этот камень, то завтрашний день не наступил бы? — с удивлением и сомнением вскинул брови вопросом Адам.

— Не знаю, но точно было бы что-то другое… и худшее…

Старик повернулся и пошел ко входу в небольшую церковь. Небольшой она виделась потому, что по сравнению с Крестом все на этой площади было невысоким и незначительным.

А что еще было в монастыре? Теперь наступило время осмотреться.

Две анфилады по обеим сторонам площади — коридоры колонн, поддерживающих двускатную черепичную крышу, под сводами которой ряд дверей в кельи с каждой из сторон, церковь с единственным колоколом на звоннице и примыкающая к ней трапезная, вот и вся буква «п» периметра вокруг площади. Никаких тебе мастерских или других хозяйственных построек. А с незакрытой стороны вид на долину и тропу, по которой каждое утро Мелхиседек закатывает камень. Ничего таинственного, кроме полированной древности камней…

Адам несмело вошел в храм и сразу удивился тому, как в нем светло без всякого искусственного освещения. Под сводами — поблекшие древние фрески, какие-то письмена, а из приоткрытой двери алтаря слышится голос молящегося Мелхиседека.

Он также тихонько вышел, и направился в одну из анфилад, чтобы заглянуть в кельи. Странно, но в каждой из них ему казалось, что они еще сохранили недавнее присутствие человека, будто иноки, как и Мелхиседек, только что ушли на службу в храм. И никакой пыли на немногочисленной утвари, вещах, книгах. В одной из келий он увидел допотопный ткацкий станок, в другой что-то похожее на малую переплетную мастерскую, в третьей мини кузницу… В каждой келье были старые иконы, нехитрые деревянные кровати, рукомойники и… огарки свечей.

Но трогать эти миры руками Адам не решился.

На обратном пути в скит Мелхиседека Адам вдруг спросил старика:

— Неужели Бог выгнал Адама и Еву из рая за то, что они попробовали яблоко?

Схимник остановился:

— Не яблоко, а плод с древа познания добра и зла. До этого они были безгрешные, как дети.

— И из-за этого выгонять из рая? — почти возмутился молодой человек.

— Они этим поступком, когда пренебрегли единственным запретом Отца Небесного, изменили весь мир. Они пустили в него грех… — Мелхиседек остановился. — Но и это не главное. Я уверен, если бы они попросили прощения, покаялись…

— Покаялись? — не совсем понял Адам.

— Попросили прощения у Отца Небесного, Он бы их простил. Бог есть Любовь. Он бы простил. А они, — инок тяжело и печально, но вовсе не театрально вздохнул, — препирались, кто из них больше виноват… Ни мужчина как мужчина не взял всю вину на себя, ни женщина не решилась сказать, что первая поддалась на искушение лукавого и стала уговаривать мужа.

— Хм… — задумался Адам. — Я слышал, что потом они поняли, что они голые, типа набедренные повязки оттуда и пошли… У них что, — он хотел сказать: «Не было секса», но не решился при монахе.

Мелхиседек его мысль прочитал и ответил:

— Бог создал их изначально с половыми отличиями. Даже с разными характерами. Мужским и женским. Думаю, то, о чем ты хотел спросить — плотская любовь у них была. Просто это было как-то иначе… С каким-то другим, утраченным чувством, пониманием. Иначе зачем тогда было произнесено: «Плодитесь, и размножайтесь и наполняйте землю» — в день шестой?

— А на седьмой день Бог отдыхал! — радостно вспомнил Адам.

Мелхиседек посмотрел на Адама как на ребенка, решившего первую задачу в школе:

— И нам пора отдохнуть. Ты, помнится, хотел жареной картошки.

 

* * *

 

Три дня подряд Адам помогал Мелхиседеку закатывать камень, зачарованно смотрел на то, как он превращается в земной шар, ловил рыбу и работал на огороде. Но не мог не смотреть на небо, откуда ждал поисковую группу и помощи.

Небо было тихим.

В конце концов он решился напрямую поговорить со стариком.

— Мелхиседек, мне нужно возвращаться домой. Я благодарен тебе за помощь и приют, но меня ждут друзья и новые рекорды. Моя работа летать, хотя катить в гору такой камень, я понял, это тоже важно. Скажи мне, где дорога в мой мир?

Инок остановился, его серые водянистые глаза еще больше наполнились влагой, когда он внимательно посмотрел на Адама.

— Если ты точно знаешь, где твой мир, — это хорошо. Я понимаю тебя. Но отсюда ведут только две тропы — и обе ты знаешь: одна ведет в обитель, вторая — к реке. Я нашел тебя там, — он указал рукой чуть в сторону от реки. — Пойдем в дом, я дам тебе фляжку. У меня есть одна. Тебе надо взять с собой воду, хлеба и еды. Ты же не знаешь, насколько долгим будет путь.

Мелхиседек сразу повернулся и направился к дому, но Адаму показалось, что в глазах старика была печаль, которую он не хотел выказывать. Ему стало очень жалко его, но бесконечно скрашивать одиночество этого доброго человека он не мог. Да и не факт, что присутствие Адама было нужно самому Мелхиседеку.

В келье, действительно, нашлась фляга. Алюминиевая и мятая от многочисленных ударов.

— Был еще материал, в который она была завернута, но он истлел, — пояснил старик. — Это единственное, что у меня осталось с тех пор, как я упал с неба. Парашют истлел.

— Ты тоже упал с неба?! — вздрогнул Адам.

— Да… Была война.

— Так это во время Великой Отечественной?! Господи! — снова произнес это весомое слово Адам. — А ты говорил, что уже две тысячи лет здесь!

— Я не соврал, тут другое время. Тут его нет.

— И ты не пробовал вернуться к своим? — снова вздрогнул от собственного вопроса Адам.

— Пробовал, но у меня не получилось. Богу было угодно, чтобы я остался здесь. Может, у тебя получится. Я разбавлю вино водой, это будет придавать больше сил, — ответил Мелхиседек, наполняя флягу.

На прощание они обнялись, посмотрели друг на друга долго и без слов, инок перекрестил уходящего вниз по склону Адама.

Тот же шел в направлении, которое указал ему Мелхиседек. Через час он без труда нашел место своего падения. На одной из сломанных ветвей дерева, как сигнальный флажок, висел кусок красной ткани от крыла параплана. Адаму показалось, что растения внизу до сих пор примяты его телом. Но порадовало другое: вокруг места падения было немало угловатых и острых камней, но по всему получалось, что он упал аккурат между ними. На простое «повезло» это мало походило. Впрочем, думать об этом ему было некогда.

Молодой человек попытался сориентироваться по восходящему солнцу и подумал о том, что сейчас старик катит тяжелый камень как раз в противоположную сторону. Мысленно пожелав ему и себе успеха, он двинулся на предполагаемый запад, откуда, как он думал, и прилетел в долину.

Лес вокруг был не враждебный, диких зверей на пути не попадалось, как и другой живности. Только растительность и легкий ветерок. Получалось, что он идет вдоль той самой горной речки, а навстречу ему — против течения — двигались стаи рыб. Какое-то время это даже забавляло его, потому что рыбы буквально плыли на улов к Мелхиседеку. Зато подумалось, что окружающая природа сочетает в себе весну, лето и осень. «Весенняя осень», принял решение называть окружающую действительность Адам. Плоды созрели, но по всему было видно, что мир будто только вчера проснулся от зимней спячки. Адама уже мало что удивляло в этом загадочном месте, но удивиться до огорчения ему все же пришлось.

Через какое-то весьма длительное время изрядно уставший Адам вышел на обрыв пропасти, в которую водопадом устремлялась река. Внизу ее было едва видно, а впереди не было ничего, кроме такого же бездонного голубого неба с как будто застывшими на его фоне барашками облаков. Бесконечность вниз, вверх и вперед. Назад — путь к келье Мелхиседека.

Адам включил телефон. Умирающий аккумулятор еще позволял сделать это, но антенна связи на экране показывала блеклые столбцы ее полного отсутствия. Озадаченный молодой человек присел на валун недалеко от обрыва, с благодарностью старику пригубил из фронтовой фляжки разбавленного водой вина и почувствовал в себе прилив новых сил. И даже, показалось, каких-то новых мыслей. Во всяком случае, одну из них он выбрал решением — идти вдоль обрыва в одну из сторон от реки. Реку можно было перейти вброд, не опасаясь, что ее ровное течение снесет тебя к обрыву, но этот вариант Адам оставил запасным.

Он был абсолютно уверен, что двигается строго по прямой. Иногда даже специально подворачивал левее, чтобы снова увидеть бесконечный обрыв и бесконечное небо. Следовало радоваться, что ему не приходилось пробиваться через чащу и буреломы. Их просто не было. Лес как был приветливым, так и оставался на протяжении всего пути. Очень не помешал бы шагомер в телефоне, но Адам боялся потерять последнее деление заряда батареи на его экране.

На закате ему показалось, что он видит какие-то строения сквозь кроны деревьев и кустарников. Через несколько шагов он понял, что это стены домов монастыря. В конце концов, он вышел точно к тропе, по которой они с Мелхиседеком закатывали камень.

— Это невозможно! — выдохнул молодой человек, согнувшись от отчаяния и усталости пополам, уперев ладони в колени. — Этого не может быть, — повторил он.

Получается, он все это время шел по кругу, хотя был уверен, что идет вправо от реки и прямо.

Адам вышел на площадь и сел, опершись спиной о камень послушания. В долине уже сгущались сумерки, а здесь, наверху, еще можно было увидеть узкую полоску вечерней зари на горизонте, который по всем географическим правилам должен быть у обрыва, вдоль которого он шел.

«Старик, наверное, уже приготовил свой нехитрый, но вкусный ужин», — грустно подумал Адам и достал из холщевой сумки оставшиеся припасы. Быстро съел и запил остатками из фляги. От усталости и отчаяния его стал морить сон. Можно было пойти в любую из келий и прилечь там, но Адам не решался нагло, пусть и по острой необходимости, потревожить покой чужого мира. Во всяком случае, без разрешения Мелхиседека. К тому же он ярко представил себе ровные каменные могилы иноков. А вдруг их забрала какая-то неизвестная болезнь?

Но развить эту мысль у него не получилось. Он просто-напросто уснул. Провалился в кромешную тьму, из которой его вытолкнул обратно на площадь нарастающий гул и огромная сила, которая давила на него. Он едва успел скрутить свое тело в сторону, как камень из-за его спины медленно покатился вниз. На одной и той же скорости — будто и не было под ним никакого уклона. Из одной лузы в другую, как механический…

Адам завороженно смотрел на это, пока камень не скрылся в утренних сумерках, затем Адам поднялся и уверенно пошел следом.

На заре он собственноручно снял с камня теплый каравай хлеба и услышал за спиной голос Мелхиседека:

— И у тебя не получилось…

— Да, сходил за хлебушком, — попытался пошутить Адам.

— Иди, выпей чаю и отдохни, — предложил старик.

— А кто поможет тебе катить камень в гору? — Адам не то чтобы не соглашался, но совесть заставила его задать этот вопрос.

— Ты очень устал, и тебе надо отдохнуть, — резонно заметил Мелхиседек. — И… ты все равно попробуешь пойти еще раз.

— Да, у меня есть еще маршрут, — согласился молодой человек.

— Через реку… В другую сторону, — сказал старик, упираясь ладонями в камень и начиная движение вверх.

— Значит, ты и туда пробовал? — засеменил следом Адам.

— Пробовал, но это не значит, что у тебя не получится. На все воля Божия. Просто надо ее понять и принять, — ответил Мелхиседек. — Выпей чаю и отдохни. Потом полей овощи… Завтра попробуешь снова…

 

* * *

 

Утром старец вновь помог собраться Адаму в путь. Снова «заправил» его флягу, положил в холщевую суму еды и хлеба. И благословил. Но Адам какое-то время стоял в нерешительности, слушал, как Мелхиседек покатил каменный шар в гору. От этого стало почему-то стыдно. Но ведь старик же благословил его в дорогу! И, подумав об этом, он начал спускаться вниз, в долину, насвистывая мотив какой-то песенки.

Выйдя к обрыву у реки, Адам в этот раз без особого труда перешел ее вброд. И снова двинулся вдоль края пропасти, теперь стараясь подворачивать вправо, чтобы не упускать обрыв из виду. И снова ему казалось, что он идет по идеальной прямой. При этом он вспоминал что-то прочитанное о кривизне Земли, которая не видна путнику из-за расстояния: на сто километров пути — восемьдесят пять метров. Но это когда речь идет о шаре, эллипсе, а тут… Да и расстояния он такого за день не проходил никогда. В том числе — здесь.

В этот раз Адам решил хоть как-то отмечать свой путь. Для этого он раскрытым лезвием своего складного ножа вырезал либо букву А, либо свое имя целиком. И даже пару раз возвращался от одного такого знака к другому, чтобы сохранить уверенность в траектории своего движения. Пропасть все время оставалась рядом. Лес по-прежнему был дружелюбным и тихим. Первородным каким-то…

Но, так или иначе, к закату он вышел на знакомую тропу от уже знакомой реки к домику Мелхиседека. От того самого углубления, из которого надо было катить камень послушания.

Почему-то это его не удивило. Даже не расстроило. Он ожидал чего-то подобного, а его ум уже заранее искал выход из этой географической головоломки.

Не удивился и Мелхиседек, увидев молодого человека, когда тот вошел в дом.

— Ты вовремя, — только и сказал он, — ужин уже готов.

Казалось бы, эти слова старика должны были вызвать раздражение, но Адам был рад услышать их.

— Хотелось бы понять — это рай или комфортабельный ад? — улыбнулся он, пытаясь иронизировать.

— Это обитель, — спокойно ответил старец.

— Ты правда хотел уйти отсюда? — молодой человек присел к столу.

— Это был мой воинский долг. Сам понимаешь, — напомнил Мелхиседек.

— И монахи тебя не удерживали? — спросил Адам.

— Нет. Наоборот, помогали… — инок налил своему молодому другу немного неразбавленного вина. — Выпей. Тебе нужно.

Адам послушно выпил и сразу почувствовал, как отступает усталость.

— Выходит, ты один из пропавших без вести на той войне. А я тебя нашел и всем об этом расскажу. Может, у тебя там куча родственников. Завтра я попробую путь наверх, — с энтузиазмом заявил он, начиная налегать на тушеные овощи и рыбу.

— Это как? Вверх по реке? — догадался старик. — Но там почти отвесные скалы! Конца-края им не видно…

— Я смотрел сегодня. Там очень удобные уступы. А у меня есть альпинистская подготовка, — парировал Адам.

— Ты можешь сорваться вниз, — предупредил старик.

— Хуже уже не будет. Похоронишь меня в своих каменных грядках, — решительно улыбнулся Адам.

Мелхиседек на это только вздохнул и перекрестился:

— На все воля Божья. На нашу глупость — наша воля. Тебе, наверное, нужны будут прочные веревки, чтобы хоть как-то страховаться на уступах. У нас они есть.

Он так и сказал «у нас», словно вокруг была вся братия обители. Адам даже оглянулся по сторонам.

А вечером он вместе с Мелхиседеком встал на молитву…

 

* * *

 

Утром инок разделил хлеб с камня пополам. Помолился и благословил своего молодого друга на подъем на скалу. И они разошлись каждый в свою сторону — один катить на гору камень послушания, другой поднимать на гору самого себя.

Первый отвес, с которого падал водяной «душ», как называл эту часть водопада Адам, дался ему легко. Он даже постоял на небольшом плато, где было углубление, выбитое водой, похожее на ванну, умылся, посмотрел вверх — на каменную бесконечность, и снова начал карабкаться.

К своему удивлению, он не рвал кожу на пальцах и перчатках, не ломал ногти, подъем на скалу хоть и был почти отвесным, но словно специально для него был испещрен ровными уступами. Чуть в стороне почти бесшумно падала вниз вода. И это отсутствие шума водопада Адама не удивляло. Зато было слышно собственное тяжелое дыхание и стук сердца. И ощущалось, как метр за метром наваливается на плечи и ноги усталость. Но время от времени встречались уступы, на которых можно было посидеть, свесив ноги в пропасть, или даже полежать, прижавшись спиной к каменной стене, излучавшей приятное тепло. Но вот одно он упустил: не заметил — на каком из уступов перестал видеть долину внизу…

К закату он перевалился через край очередного уступа и сразу понял, что он последний. Во-первых, сразу стало видно небо, как будто до этого его не было совсем, во-вторых, он сразу понял, где находится. Это было место, где два дня подряд он поворачивал вдоль пропасти в разные стороны. Чтобы убедиться в своей уже и не догадке, Адам с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь, двинулся к своей первой метке, где и увидел букву «А» на дереве.

Потом он вернулся к краю «ленивого» водопада, к пропасти, и с каким-то презрением смачно плюнул вниз, повернулся и пошел вдоль реки к домику Мелхиседека.

Того он застал одевающимся после «душа». Молча подошел к отвесной скале, посмотрел в небо и хотел крикнуть что-то туда вверх, но пока подбирал слова пообиднее, на лоб ему плюхнулась большая капля. Адам вздрогнул, отер ее тыльной стороной ладони и, глянув на руку, сразу понял.

— Я сам плюнул себе сверху в лицо! — признал он вслух и впервые за все время своего пребывания здесь услышал смех Мелхиседека — заливистый и какой-то необъяснимо детский.

Тот стоял рядом и смеялся со слезами на глазах. Мелхиседек в первый раз за эти дни засмеялся при Адаме, а молодой человек в первый раз за эти дни обиделся и разозлился на него.

— Я не готов стать монахом! — крикнул он в лицо старику.

Тот перестал смеяться, но улыбка с его губ никуда не делась.

— Разве тебя кто-то заставляет или обрекает стать монахом? — спросил он.

— Неужели Бог не понимает? — спросил, в свою очередь, Адам куда-то в небо.

— Бог ничего не должен понимать. Главное, что Он никогда и ничего не делает во вред человеку. Все, что он делает, это к нашему спасению. Человек… люди вредят себе сами. Неужели эта простая истина так тяжело до них доходит? — попытался постучать в сердце Адама инок.

— Неужели так тяжело понять, что у хочу вернуться в свой мир?! — почти прокричал в ответ молодой человек.

Мелхиседек шагнул ближе к нему, положил свои сильные жилистые руки на его плечи, заглянул в глаза.

— Знаешь, за многие годы, счет которым я давно потерял, да и уследить за ними здесь невозможно, потому как даже времена года не меняются, меня посетила только одна мысль по этому поводу. Проверить ее нельзя, но она заслуживает того, чтобы, даже не принимая ее, иметь ввиду… — Мелхиседек замолчал, словно проверяя, готов ли Адам услышать то, что он сейчас скажет: — Может, ни тебя, ни меня нет в том мире, откуда мы упали в этот…

Адам вздрогнул всем телом. Что-то близкое к этому пониманию крутилось у него в голове, когда он вскарабкался на последний уступ, когда смотрел в небо, в котором нет птиц и самолетов. Нет дельтапланов и парапланов.

— Параплан! — радостно вскрикнул он.

— Что? — не понял старик.

— Мое крыло! — теперь уже молодой человек тряс старика за плечи. — Получается, Крест стоит на вершине мира… — Адам посмотрел на вершину, в сторону монастыря. — Я попробую улететь, прыгнуть вниз с водопада. Даже если там ад — я хотя бы узнаю об этом! Логично попытаться улететь, если ты прилетел сюда!..

— Ты поможешь мне завтра закатить камень, а я помогу тебе отремонтировать твое крыло, — вдруг отозвался Мелхиседек.

По всему было видно, что идея молодого человека ему понравилась.

— Пойдем, — позвал он. — Я должен тебе что-то показать.

— Я бы хотел принять душ, — вспомнил о естественных потребностях Адам.

— Да, ты преодолел тяжелый путь… Я пока начну готовить ужин, — Мелхиседек опустил руку в воду и достал из нее на этот раз не форель, а увесистого усача. — О… костей много, — немного разочаровался он, но тут же добавил: — Слава Богу за все…

Адам же долго стоял под теплой струей реки, наслаждаясь ощущением того, как ее скользящее касание смывает с него не только пот, но и усталость, тревогу, раздражение последних часов… И его снова посетило удивительное чувство из детства. Он пытался распознать его, как и понять, почему оно возвращается к нему именно сейчас, но удавалось уцепиться только за что-то мимолетное, за самый краешек… И детство оставалось тайной, как и положено тайне.

Когда он вернулся в дом, на столе, помимо тарелок, стояла пуля. Да-да, пуля. Она стояла чуть притупленным острием кверху, и на ней видны были следы нарезки ствола.

— Пуля. От карабина? — сделал смелое предположение Адам.

— Да, калибра семь девяносто два на пятьдесят семь для карабина «маузер девяносто восемь», — как-то неожиданно по-армейски доложил Мелхиседек.

— Ты мне ее хотел показать? Но зачем? — насторожился Адам.

— Эту пулю дал мне Мафусаил. Он подобрал ее на месте моего падения… Судя по всему, она прошла насквозь через тело человека.

Адам заметно напрягся:

— Поэтому ты думаешь, что упал сюда уже мертвым…

Мелхиседек покачал головой во все стороны, затем всем телом:

— Долгие годы научили меня не думать над тем, что мне никогда не дано будет понять. Но я должен был показать ее тебе, — тихо сказал монах.

— Но в меня точно никто не стрелял! — воскликнул молодой человек и даже подбросил пулю на ладони, словно подчеркивая свое превосходство над ней. Зажал в кулаке и повторил: — В меня никто не стрелял. И ты нашел меня живым. Даже кости не были сломаны. Разве что одно ребро…

— Два, — вдруг уточнил Мелхиседек. — И это может быть как хорошо, так и плохо. Давай ужинать. Утро вечера мудренее.

Адам потрогал свои больные ребра и вспомнил:

— Из ребра Адама Бог Еву сделал.

Старик на это улыбнулся.

 

* * *

 

Утром они вместе закатили камень-шар в гору. За плечами Адама был большой рюкзак с поврежденным парапланом. А маленький рюкзак с целым запасным парашютом оставили у кельи Мелхиседека.

После просмотра картинок на камне они вместе развернули остатки крыла, которое, по всему было видно, восстановить если не невозможно, то чрезвычайно сложно. Воздухозаборники и нервюры были с такими разрывами, что проще было сшить новые. Стропы порваны в нескольких местах. Сиденье подвески измято…

— В хлам, — сказал Адам безнадежно.

— Сделаем, — уверенно ответил Мелхиседек и потянул все это тряпье в сторону келий. Туда, где стоял ткацкий станок.

— Ты мне только нарисуй конструкцию, — попросил он. — Что нужно сошьем, а веревки у нас делали и покрепче.

— Риджифойлы где взять? Лески такие в крыльях? — не верил в задуманное Адам.

— Бог пошлет, — ответил старец, который понятия не имел, что такое риджифойлы. — Помолимся и начнем.

Адаму пришлось быть подсобным рабочим. И он был очень удивлен, когда увидел, что Мелхиседек великолепно справляется с ткацким станком, который ожил сразу, как только монах нажал на педаль. Он действительно убедился, что веревки монахов были прочнее строп. А вместо лески, из которой должны были состоять эти самые риджифойлы, Мелхиседек сплел тонкие нити из каких-то только ему ведомых растений. Но до заката они не управились.

Работа по восстановлению параплана заняла у них несколько дней. Адам даже не считал, потому что это просто не имело смысла. А когда она была завершена, Мелхиседек сам помог донести все до края пропасти. Там они еще несколько дней по рисунку Адама делали лебедку.

— Ты уверен, что эта штука полетит? — спросил он, глядя на то, как Адам готовит амуницию и себя самого к полету.

— Уверен. Главное теперь — правильный старт. А это я умею. Не переживай, я еще за тобой прилечу, на парамоторе… Или — на тандеме… Я тебя летать научу.

— А мне зачем? — Мелхиседек пожал плечами, как школьник.

Увлеченный помощью Адаму, старик на какое-то время превратился в подростка.

— Точно полетит? — снова и снова спрашивал он, заглядывая в воздухозаборники.

— Ветра мало, — признал Адам. — Так себе ветерок тут у вас, только запах цветов разносить годится. Но, надеюсь, при свободном падении в пропасть нужные встречные потоки будут. Склон здесь есть… Ты меня благословишь? — вдруг попросил Адам.

— Обязательно, — ответил Мелхиседек, а потом вдруг сказал, опустив голову:

— Я боюсь, что ты снова разобьешься.

— На все воля Божья, — ответил молодой человек словами монаха.

— На все воля Божья, — согласился старик.

— Ну, с Богом! — непривычно для себя крикнул Адам, когда все было готово к старту. Крыло расправилось над его головой.

 

* * *

 

Соскользнув на перешитом Мелхиседеком крыле в белесый туман пропасти, Адам почти сразу потерял все ориентиры, хотя какое-то время ему казалось, что он слышит за спиной молитву инока. Самое главное — крыло держало, оно было управляемо, и он летел.

— Ну вот, Господи, и в этом мире есть место для полета, — подмигнул Адам воображаемому небу и тут же увидел под собой уже знакомую ему долину. Ее прорезала голубая лента реки, а с двух сторон нависали горные хребты.

— А где же монастырь? — вдруг спросил он самого себя и похолодел.

Этого просто не могло быть. Монастырь исчез. И Крест тоже. Хотя вот Крест он бы точно увидел. Может, это все же другая долина?

Ветер буквально ударил с неба. Не с какой-то части света вдоль земли, как должно быть, а именно сверху. Крыло параплана провалилось от этого удара, потеряло восходящие потоки, которых в такой ситуации вообще не могло быть, и Адам понял, что он просто падает…

Но ведь это уже было…

Очнулся он на земле, на том самом месте, куда упал первый раз. От осознания этого даже небо показалось пасмурным и хмурым, хотя за все дни у монастыря видеть такого не приходилось. Одно было ясно: в этот раз Адам не расшибся до обморока, не исцарапал лицо о ветви… А будто бы неудачно приземлился. Жесткая посадка — не более.

— Мелхиседек! — позвал он, но никто не ответил.

— Господи, да что же это? — спросил он в действительно посеревшее небо, но ответа не было.

Собрав всю амуницию, Адам сначала поднялся на площадку, где обычно стоял камень послушания. Камня не было. Значит, старец уже закатил его на гору.

— Мелхиседек, это я — Адам! — снова позвал он, но кругом была такая тишина, что, казалось, заложило уши.

Молодой человек направился к домику инока, обдумывая, что можно было изменить в полете. Может, стоило над долиной попробовать взять влево или вправо? Или попробовать самому поискать другое место для посадки еще до того, как его кинет обратно на землю? Может, это что-то бы поменяло в этом замкнутом цикле событий?

Он открыл дверь домика и увидел Мелхиседека, стоявшего на коленях перед крестом.

Он молился… И умер во время молитвы.

То, что старец не дышит, Адам понял сразу. Он не испугался, просто сел рядом с ним и заплакал. Тихо и молча.

Адам был готов еще сто раз упасть на то же самое место, но не готов был потерять своего мудрого друга. И эта потеря была выше всякого горя. Такая, что он мог только беззвучно плакать.

— Я не умею читать молитвы на исход души, — сказал он телу Мелхиседека, когда успокоился. — Прими, Господи, душу доброго Мелхиседека, — сказал он, обращаясь уже ко Всевышнему.

При этом он вдруг почувствовал, что его слышат.

Когда он принес на руках тело старика на кладбище иноков, то вдруг увидел небольшое прямоугольное углубление в каменистой земле. Выходит, Мелхиседек заранее приготовил себе могилу. Но откуда он мог знать, что его будет кому похоронить?

Адам аккуратно положил тело схимника на дно, прикрыв его лицо кокулем, а сверху, по какому-то наитию, накрыл его черным покрывалом с белым крестом на нем, названия которого не знал. А после этого стал бережно закладывать его камнями…

Так появилась еще одна «грядка» на кладбищенском «огороде» Мелхиседека.

Самое удивительное, что старик оставил своему другу на столе готовый ужин и томик Библии в кожаном переплете. А посередине стояла та самая пуля, как какое-то напоминание…

Помянув старика вином из керамической кружки, поужинав, Адам зажег от лампадки под иконой Спасителя свечу и открыл Библию. Эта была понятнее той, что была у него в доме. Издана в начале двадцатого века, и читать ее было вполне себе легко, все же — не церковнославянский. Видимо, Мелхиседек принес ее специально из монастыря.

Адам смог прочитать пять первых глав и пожалел, что ранее никогда не читал Библию. Ему всегда говорили, что люди придумали всю эту историю от научного невежества и страха перед природой. И все, что он слышал до сих пор о Книге книг, были только отдельные отрывочные знания. Но теперь, когда он читал Библию пусть и с этими ятями, с этим не сразу понятным «ф», отчего имя третьего сына Адама и Евы — Сифа — смог прочесть не сразу, он вдруг ощутил, что все так и было. Не потому что его собственная мать назвала его Адамом, а именно сам текст, перетекая в сознание, обретал там не только образное видение, но и какое-то необъяснимое чувство подлинности великой истории. Когда же читал про Еву, пытался себе ее представить и ловил себя на мысли, что уже долгое время не видел девушек. А это не могло не вызывать беспокойства у молодого мужчины. И эти мысли и образы уже мешали сосредоточиться и внимательно читать.

«Дальше будет про потоп», — вспомнил Адам и закрыл книгу. И в этот момент его посетила резонная мысль о том, что первого Адама из эдемского сада изгнал Сам Творец, Адаму же, читающему Книгу сейчас, надо было найти путь из данного ему нелепым случаем странного места самому. Даже девятьсот тридцать лет, которые были отпущены первому Адаму, в этом замкнутом мире его мало радовали. Впрочем, и судьба Робинзона Крузо ни в каком из вариантов его тоже не привлекала.

С мыслями обо всем этом молодой человек и уснул. А ночью ему приснилась Ева. Та первая или какая-то другая? Но, скорее, именно та, которую хотел видеть Адам. Во всяком случае, с его точки зрения, ее лицо, тело, движения были идеальны. Оставалось только узнать, что за душа скрывалась в этом идеальном теле. «Не хватало только влюбиться в образ, который приснился», — подумал Адам прямо во сне.

А утром он проснулся от хлебного аромата. И, сев на кровати, попытался сообразить, как Мелхиседек заваривал травяной чай. Глянул в камин и понял, что угли в нем тлеют — дунь, и займется огонь. А над ними металлическая решетка, на которую Мелхиседек ставил чайник, сковороду или противень для запекания овощей и рыбы.

— Интересно, а огонь кто поддерживает — Бог или дьявол? — сказал вслух Адам, и на последнем слове угли дыхнули ярким пламенем, как будто на них кто-то дунул.

— Цыть! — сказал им Адам. — На Земле я главный, так Бог установил, — вспомнил он прочитанное вечером и подбросил к углям пару нарубленных Мелхиседеком полешек.

Рядом, в углублении стены он увидел банальный коробок спичек, такой же, как в детстве. Но когда взял его в руки, понял, что он старше его и совсем не так прост. На этикетке был нарисован танк и летящие над ним самолеты, а надпись под ними гласила: «Все силы на борьбу с фашизмом!». И стоил коробок таких спичек не одну копейку, как было в детстве отца, не пятьдесят копеек, как было в детстве Адама, а пять копеек. Сделали этот коробок в городе Кирове…

— Неужели этот коробок был с Мелхиседеком, когда он упал сюда? — сделал единственно возможное предположение Адам. — Артефакт, — добавил он и бережно выдвинул внутреннюю часть, чтобы увидеть несколько оставшихся спичек, перед которыми испытал буквально мистическое уважение. Судя по цифре на этикетке, там их изначально было пятьдесят. А сейчас — штук двадцать.

Подавив сильнейшее искушение чиркнуть хотя бы одной спичкой по коричневой терке, Адам все же не решился потратить хотя бы одну и положил коробок на место. А вот чайник на заплясавший в камине огонь поставил.

— Я совершенно не умею готовить, — вспомнил он и направился за Божиим хлебом.

 

* * *

 

И все же кое-что от Робинзона Крузо Адам решил позаимствовать. На одной из деревянных плашек он лезвием своего складного ножа стал вырезать параллельные зарубки и теперь хотя бы знал, сколько прошло дней с того времени, как отдал Богу душу Мелхиседек. По утрам в память о старике он с легкостью закатывал на гору камень и с тревогой смотрел новости будущего. Войны то тут, то там… Реки мелели, а леса горели…

— Какие же вы дураки! — отчаянно говорил он упрямому человечеству. — Как у Мелхиседека хватало терпения любить вас?

В свободное время Адам не только снимал с грядок нужную на обед и ужин часть урожая, но и метр за метром обследовал пространство леса у реки, а также каждую келью в анфиладах монастыря, пытаясь то обучиться гончарному ремеслу, то в небольшой библиотеке древних книг и свитков найти хоть какую-то карту, чтобы понять, есть ли отсюда какой-то выход в тот самый уже горящий мир планеты Земля. А еще Адам читал Библию и диву давался, как быстро люди умудрились стать кровожадными, завистливыми, горделивыми, забывающими Создателя. Наверное, если бы среди них не было таких, как Мелхиседек, то этого мира давно не было. Тут уже не разгневанный Бог покончил бы с этим, а сами люди… Их свободный выбор. Кстати, разгневанного Бога у Адама представить не получилось. Максимум — хмурящегося. А когда он смотрел на икону Спасителя — то и плачущего. От Книги Адам снова возвращался к камню, от камня к реке, от реки к дому…

Этого юношеского задора первопроходца ему хватило на шесть дней. А вечером шестого дня, когда он сделал очередную зарубку на деревянной плашке своего «календаря», Адам вдруг почувствовал усталость, равнодушие и беспросветность такого своего бытия.

— Господи, я не монах, я не отшельник, это точно! — грустно сказал он в небо, — Мелхиседек бы сказал сейчас: «На все воля Божия», но ведь и моя маленькая воля есть… Прости, если что не так… Я раньше, если не умным, то и не совсем дураком себя считал, но, выходит, я полный глупец…

Адам разговаривал не сам с собой, разговаривал именно с Богом — так, как говорил бы с родным отцом, с которым, как многие сыновья нынешнего времени, не успел поговорить о чем-то самом главном…

Утром Адам чувствовал себя разбитым и подавленным. Он приплелся к камню послушания и посмотрел на него с раздражением.

— Ты — послушание Мелхиседека, а я не нанимался, — сказал он камню. — В конце концов, Сам Бог на седьмой день отдыхал, я это не в интернете вычитал, а в самой настоящей Библии.

Адам разговаривал с камнем совсем как наивный школьник, которому не хочется идти на занятия, и он находит для того причины, какие даже ему самому не кажутся вескими. Разве что родители пожалеют и скажут: сегодня отдохни, ты неважно себя чувствуешь.

— Все! У меня воскресенье! — привел самый главный аргумент Адам и направился к реке, даже не сняв с камня каравай хлеба.

Но когда он сделал всего несколько шагов, то буквально спиной вдруг почувствовал сильный жар, будто дохнуло из доменной печи. Оглянулся и замер в испуге. На его глазах камень раскалялся так, что и хлеб уже начал превращаться в кусок угля, а поверхность шара вот-вот должна была пойти трещинами. А что после этого? Взрыв? Но разум Адама мгновенно провел параллель с тем, что может сейчас твориться на той Земле, которую он видел каждый день в ее завтрашнем дне…

— Все! Все! Я понял! Прости! — закричал он. — Дай мне минуту! — и побежал к дому, где вместе с амуницией парапланериста лежали перчатки.

Надев их, бросился назад к камню и покатил его в гору, обжигая лицо, грудь и руки. Перчатки задымились, но вскоре раскаленный шар стал быстро остывать.

— Понял я, понял, — причитал Адам по пути, боясь даже взглянуть на небо, что из смурного уже снова стало безоблачным и гладким.

А потом он с ужасом смотрел видения на камне. В этот день пожаров и засухи на земном шаре было больше обычного. И Адам, покусывая губы, гадал, не он ли виноват в этих бедствиях, отказавшись утром выполнять послушание Мелхиседека. Спросить было не у кого, а в Греции и Турции горело так, что, казалось, закипит море на знаменитых пляжах. И древний Рейн стал похож на затхлый ручеек… На севере же Евразии, в России полыхала, как сухая трава, великая тайга… От Гренландии отвалился огромный кусок льда, куда больше, чем обычный айсберг.

Опечаленный увиденным Адам спустился из монастыря к реке, даже не задержавшись там в библиотеке. «Принял душ» под водопадом. И, уже посвежевший, облегченно осмотрелся по сторонам. В этом замкнутом, а может, закатанном в какой-то другой шар мире все было безмятежно. И тихо…

Тихо ли?

Адам не поверил своим ушам. В лесу пели птицы! Видимо, шум воды не позволил ему услышать эти звуки раньше. И он даже не знал, радоваться этому или испугаться. Пока еще он не видел этих птиц, но, вспомнив историю Даниеля Дефо, ухмыльнулся:

— Наверное, Бог послал мне попугая, чтобы было с кем разговаривать, а остальных — с ним за компанию, чтобы самому попугаю было не скучно со мной.

Вскинул голову и увидел в небе парящего орла. У Адама тревожно заныло сердце. Душа рванулась туда, вслед за величественным хозяином неба, потому что он тут же представил себя в этом небе на параплане.

— Может, если птицы сюда прилетели, открылось какое-нибудь окно в небе, и я смогу улететь? — предположил он вслух и направился к дому.

Проходя мимо огорода, решил собрать немного овощей, но на дорожке между грядок замер, как вкопанный. На ней был след голой человеческой ступни. Это точно не могла быть нога самого Адама или Мелхиседека. Адам ходил в кроссовках, а старец в шитых кожаных ботах…

— Пятницу, что ли, послали вместе с попугаем? — ухмыльнулся молодой человек и долго осматривался по сторонам — не следит ли за ним из леса смуглокожий дикарь.

Нет, лес дышал своими ароматами и пел птицами. Он по-прежнему был безлюден.

Точку в новшествах этого дня поставила абсолютно нагая девушка, которую он застал в доме Мелхиседека. Она как раз впивалась зубами в спелый бок помидора. Услышав его шаги, она повернулась к нему без тени стыда.

Адам более чем оторопел, это была именно та девушка, что снилась ему намедни.

— Слава Богу, здесь хоть кто-то есть, — облегченно выдохнула девушка.

— Как ты сюда попала? — Адам даже не знал, интересует ли его история девушки, или появившаяся вместе с ней надежда выйти из замкнутого мира.

— Пошла купаться в горной речке… Да, голышом, — ничуть не смущаясь своей наготы, начала рассказывать она. — Там и течения-то никакого особого не было, а потом вдруг подхватило и понесло. Не было никаких сил сопротивляться. И вдруг еще этот водопад. Сколько я летела вниз — без понятия! Вау! Господи помилуй, говорю, — бултых! — очнулась, а тут уже берег пологий. Тропинка. Друзья, по всей вероятности, меня уже ищут…

— Как тебя зовут?

— Наверное, удивишься. У меня самое древнее женское имя — Ева.

Адам даже бровью не повел:

— Никто тебя не ищет. Как и меня. Во всяком случае — здесь. Меня зовут Адам.

После его слов вздрогнуть пришлось девушке. Причем — всем телом, и это было красиво.

— Не хочешь одеться? — спросил Адам.

— Предложишь мне набедренную повязку? — иронично скривила красивые, в меру пухлые губы Ева.

— Поищем что-нибудь на время, — ответил Адам и шагнул мимо Евы в глубь кельи. До этого он и думать не смел рыться в вещах Мелхиседека.

Там он нашел длинную белую рубаху, по виду которой нельзя было определить, мужская она или женская. Наверное, потому, что она была монашеская. А если бы он знал, что она называется срачица, то, возможно, даже бы засмеялся. Впрочем, и Ева тоже. Слово «хитон» им тоже было не знакомо.

— Вот, — Адам, стараясь не смотреть на стройное и манящее тело Евы, протянул ей свою находку.

— Хм, пахнет травами, — Ева втянула носом запах ткани, прежде чем облачиться, а когда оделась и осмотрела себя, насколько это можно было сделать без зеркала, определила: — Классная ночнушка! Или это платье такое? Почти до пят. — Потом посмотрела на свою грудь под тканью: — Ну извини, бюстгальтера у меня тоже нет.

Адам повернулся к девушке и залюбовался.

— Знаешь, тебе вот так в поле, цветы собирать… И веночек на голову…

Кстати, волосы у Евы были чуть ниже плеч. Наверное, людей с таким цветом волос называют шатенами, хотя со всей уверенностью Адам не мог сказать, темные они или скорее светлые. Но какие-то легкие, чуть распушенные. А вот глаза точно немного зеленоватые… хотя, когда она чуть повернула лицо, они стали голубыми, отступила в тень — карими…

— Ты не ведьма? — спросил Адам. — Ты привела с собой птиц!

— Хлеб очень вкусный! Сами тут печете? — вместо ответа спросила она.

— Бог посылает, — ответил голосом Мелхиседека Адам.

— А что из туристического сервиса Бог еще посылает? Какие тут есть развлечения?

— Смотреть завтрашние новости со всего мира…

— Завтрашние?

— Завтра и увидишь, но уже послезавтрашние, — Адам повторил на лице ироничную улыбку Евы. — Еще есть прыжок с парапланом с обрыва над водопадом.

— Ух ты! Дорого? — Ева, казалось, решила, что это какая-то игра, и приняла ее правила.

— Бесплатно. Это бонус к попаданию сюда. В комфортабельный ад или недоделанный рай. Хотя с твоим появлением, похоже, работа над этим началась.

— И куда можно улететь на параплане?

— Только сюда. К тому месту, куда тебя вынесла река. Река жизни… — сказал Адам, осекся и задумался.

Ему показалось, что он уже слышал эти слова где-то и когда-то. Или читал. А еще он вспомнил, что имя Ева, собственно, и означает жизнь.

— Ух ты… — поразился он вслух своим догадкам.

— Кстати, вода в реке удивительно вкусная, — продолжала щебетать Ева. — Никогда не думала, что мне может понравиться вкус простой воды!

Адам улыбался, вспоминая собственные ощущения в первые дни на этой земле. Или Земле? Земельке, судя по окружности…

— Ну хорошо, а посущественнее что-нибудь поесть можно? А то я проголодалась, — наигранно капризно взглянула на мужчину Ева.

Адам так же наигранно театрально пожал плечами:

— Форель, судак или осетр?..

— Севрюга! — выпалила Ева то, что ей казалось совершенно неосуществимым здесь.

— Вчера ел… Ну ладно, будет тебе севрюга. Ты тогда пока зелени к ней нащипли на грядках. Да, и лук в доме кончился. Там рядом с луком и картофельными грядками воткнута саперная лопатка, справишься?

— Попробую, — теперь уже Ева передернула-пожала плечами, и Адаму показалось, что он не видел более красивого капризного движения в своей жизни.

А уже за ужином Ева поняла, что ничего вкуснее в своей жизни не ела.

— Еще бы глоток вина, — даже зажмурилась она от удовольствия.

— Ух, я и забыл тебе предложить. Тебе красного или белого? — спохватился Адам.

— К рыбе? Белого…

Адам налил Еве вина в чашу из одного из кувшинов и с интересом наблюдал, как она делает маленькие, почти птичьи глотки. Потом Ева снова зажмурилась, крутя бантиком губ:

— Похоже на шардоне… Или немного совиньона добавляете?

— Не знаю, — честно ответил Адам, — я в сортах винограда и вина не очень разбираюсь. Это Мелхиседек делал…

— Ух ты, какое звучное имя. Мелхиседек у нас кто?

Ева окончательно расслабилась и дружелюбно улыбалась, готовая к продолжению представления. Адам же, напротив, опустил голову и напрягся. Ему предстоял самый сложный рассказ в своей жизни.

— Я что-то не так сказала? — насторожилась следом Ева.

— Нет-нет, все в порядке, просто Мелхиседек — это был… мой друг. Знаешь, как будто отец с того света вернулся. Но ненадолго… Самый лучший друг. Самый мудрый.

— Он умер? — тихо спросила Ева.

— Да, неделю назад, — ответил Адам и на всякий случай посмотрел на плашку с зарубками.

— Упал со скалы? Разбился? — почему-то Ева представила себе смерть неведомого ей Мелхиседека именно так.

— Молился, — вздохнул Адам.

— И от этого умер?

— Во время этого. Он… — Адам покусал губы. — Он святой. Теперь я это точно знаю. Хотя нет, я, наверное, понял это, сразу, как упал сюда… Просто я не знал, как называется такое состояние человека. Впрочем, он и сам не знал. Нормальное состояние святого не знать, что ты святой. Так думаю.

— Сочувствую, — Ева действительно пыталась сочувствовать, но она не знала Мелхиседека и тут же чисто по-женски перевела свое понимание в зону прагматики:

— Если он святой, значит, он мог творить чудеса?

— Зачем здесь чудеса? — улыбнулся вопросом Адам.

— Где — здесь? — теперь уже насторожилась Ева.

— Если ты думаешь, что ты сейчас в отдаленном туристическом кемпинге, где странный менеджер навяливает тебе свои услуги, а завтра ты вернешься к своим друзьям и недоеденному шашлыку в горах, то глубоко заблуждаешься.

— Про шашлык-то откуда знаешь? — Ева еще не успела испугаться, но уже стала присматриваться к Адаму как к человеку, с которым что-то не так.

— Нетрудно догадаться. Кстати, из развлечений здесь еще одно — читать Библию.

— Ты это сейчас серьезно?! — вскричала Ева.

— Между прочим, интересная книга. Самая интересная… — почти обиделся Адам. — Но сначала мне придется рассказать тебе про Мелхиседека, камень послушания, а потом мы вместе подумаем, в аду мы или в раю…

Они разговаривали до поздней ночи. Было за полночь, когда Адам и Ева вышли на улицу, услышали лес и увидели звезды.

— Ого! — задрал лицо в небо Адам. — До того, как ты здесь появилась, я не видел на небе звезд. Жаль, что я плохо разбираюсь во всех этих созвездиях, так бы хоть как-то смог определить, в какой мы части света… Ну, или галактики.

В лесу раздался звериный рев — долгий и какой-то печальный, и Ева от испуга и неожиданности инстинктивно прижалась к Адаму. Тот не возражал и приобнял ее за плечо.

— Странно, что-то меняется, — заметил он. — С твоим появлением что-то меняется. Птиц не было, а теперь, похоже, появились и звери. Интересно, есть ли в монастыре какое-то оружие? Хотя… это вряд ли.

— А, может, это эксперимент такой?.. — вполголоса предположила Ева. — Ну, над нами… Реалити-шоу… Как мы себя поведем… Мы вот стоим, а нас скрытыми камерами снимают в разных ракурсах, а миллионы телезрителей смотрят на нас…

— Ага, и Мелхиседека со времен Второй мировой войны снимали, — поддержал тему по-своему Адам. — И как я его похоронил…

— А где ты его похоронил?

— Тут недалеко, завтра покажу. Скоро ведь девять дней. Надо будет за него в храме помолиться…

— И все-таки отсюда должен быть какой-то выход, — уверяла сама себя Ева.

Адам только незаметно улыбнулся в темноте, вспоминая себя в первые дни.

— Знаешь, когда я начал читать Библию, то как человек, в юности начитавшийся фантастики, тоже подумал, что весь наш мир — это эксперимент Господа Бога, но в действительности люди должны восполнить число Ангелов, заменив собой падших.

— Ангелов? — недоверчиво переспросила Ева, но Адам продолжал развивать собственную мысль.

— Я не удержался, но, как плохой читатель, сразу заглянул в конец книги, а там Апокалипсис. Откровение Иоанна Богослова. Это любимый ученик Иисуса, апостол, единственный из двенадцати, который умер своей смертью… загадочной. Но это я уже в энциклопедии вычитал. Настоящей, бумажной…

Адам сделал паузу, чтобы придать весу своим источникам для дитя интернета.

— Так вот, в Откровении все же говорится, что должны быть новая земля и новое небо. Для тех, кто этого заслужит. Как-то так… И там есть река жизни, из которой Господь разрешает пить даром.

— Типа живая вода? — вспомнила русские сказки Ева.

— Типа, — снова едва заметно улыбнулся Адам.

Он вдруг почувствовал огромное преимущество знаний и начитанности, а главное — свою ответственность за красивую девушку, которая оказалась с ним рядом. Буквально — пришла из сна.

— Пойдем спать. Утро вечера мудренее, — Адам тоже вспомнил русские сказки.

— Дай Бог, — неожиданно для самой себя произнесла Ева.

 

* * *

 

Утром Адам показал Еве чудо явления хлеба. Но она и в этот раз прагматично обошла камень со всех сторон, предполагая, что кто-то незаметно кладет на него свежий каравай. А потом, когда Адам катил камень вверх, предположила:

— Слушай, Адам, а что, если это инопланетный камень? Смотри, как он отполирован! Почти идеально. Могли ли быть такие технологии тысячи лет назад, тем более у монахов?

Адам даже остановился, чтобы не рассмеяться.

— Этот камень отполирован руками монахов. Именно руками за долгие годы.

Ева на всякий случай покивала и через какое-то время задала другой вопрос:

— А у тебя руки после такой работы не болят? Это же сизифов труд!

В этот раз Адам уже рассмеялся:

— Мелхиседек, похоже, даже не знал, кто такой Сизиф, но знал, что такое послушание и воля Божия. А руки у меня… да… болят, — мужчина на минуту подпер камень плечом, чтобы показать Еве мозоли на ладонях — Но недолго. Я потом подержу их в реке, и все быстро проходит. Когда у меня был ожог от раскаленного камня, буквально до крови, пришлось держать их в реке подольше, и все заросло на глазах. Так что, когда я увидел тебя, они уже почти не болели.

— Река жизни, — вспомнила Ева… — Так, может, Мелхиседек на своем парашюте упал в эту реку уже мертвый? — наконец-то девушка стала рассуждать совсем другими категориями. — Ведь есть пуля, которую ты мне показывал…

— Скорее всего, — согласился Адам. — А на берегу его нашли уже живым монахи, как и он меня.

— То есть, — подхватила мысль Ева, — ты тоже мог разбиться насмерть?

— Мог. И ты тоже… — продолжил Адам.

— Но мы живы, — вернулась в зону эмпирического мышления девушка.

— Но мы живы, — подтвердил мужчина.

Потом он показал Еве чудо Креста, солнца и «завтрашних новостей». Объяснил ей принцип выбора точек, но это она схватила даже быстрее, чем он сам, и долго всматривалась почему-то в военные конфликты.

— У меня отец где-то воевал… И погиб. Я сейчас на Украину смотрела…

— А я парашютистов готовил, — вспомнил о своей причастности к военным Адам.

Потом Адам провел Еве экскурсию по анфиладам монашеских келий. В той, где был ткацкий станок, она задержалась, потрогала натянутые нити и задумчиво сказала:

— Мне кажется, я знаю, как на этом работать… Надо попробовать… тут все просто.

Так же она задержалась в кожевенной мастерской, где без всякого смущения выбрала себе подходящую обувь из той, что стояла рядком на полке. Но теперь уже невозможно было определить, кому предназначались сшитые безвестным иноком сандалии, мокасины и даже утепленные ботики. Ева выбрала сандалии, но, померив также и мокасины, прихватила с собой и их.

— Можно? — на всякий случай спросила она у Адама.

— Я думаю, Мелхиседек бы разрешил. Или даже сам предложил. Я, когда изношу кроссовки, тоже что-нибудь возьму отсюда… — этими словами он напугал Еву.

— Что значит — изношу? Сколько ты здесь собираешься быть? — встревожилась девушка.

Адам спокойно пожал плечами. Сказать Еве, что с ее появлением этот мир стал нравиться ему больше, чем тот, за завтрашним днем коего они наблюдали несколько минут назад на площади, он не решился. Но ответ нашел:

— Девятьсот тридцать лет.

— Что? — вскинула брови и приоткрыла рот Ева.

— Девятьсот тридцать лет жил первый Адам. Тот, который в Библии.

Ева шумно и облегченно выдохнула.

— Я думала, у тебя… — И вместо слов покрутила не указательным пальцем, а всей кистью у виска. Снова получилось очень красиво и женственно.

Адам в ответ только улыбнулся.

— Ева тоже, наверное, прожила тысячу лет.

— Ага, — чуть скривилась Ева, — жили они долго и счастливо и умерли в один день.

Адам опустил голову. Он ничего не мог поделать с тем, что Ева оставалась вполне себе современной девушкой с того самого горящего на площади каменного шара.

— Знаешь, что единственное разбилось у меня в день моего падения? Ультра-противоударные часы… Телефон целый, а часы разбились со всей их умной начинкой.

— У тебя есть телефон?! — почти закричала Ева.

— Да, но батарея в нем скоро сядет. И успокойся, здесь нет связи, от слова совсем. Я попробовал везде, где только мог.

— И на горе? — не хотела верить Ева.

— Даже во время полета на параплане, — ответил Адам.

Ева опечалилась, но попросила телефон. Однако вскоре и сама убедилась в его бесполезности, скользя подушечками пальцев по экрану и поднимая над головой. Даже снова вышла на центр площади к камню. Но…

— Я знаю, что еще можно сделать с помощью этого телефона, — сказал Адам, любуясь Евой, стройное тело которой просвечивало сквозь белую длинную рубаху до самых… теперь уже не пят, а сандалий.

— Что? — разочарованно протянула ему телефон Ева.

— Последнюю фотографию самой красивой девушки новой земли! Или… нет… первую фотографию.

И тут Ева в первый раз за все время смутилась проступающей из-под белого материала наготы. Может быть, так же почувствовала стыд праматерь человечества, когда уговорила Адама отведать запретный плод с древа познания…

И все же Адам успел сделать снимок. И самое удивительное, этот снимок в отличие от его других попыток, получился. Остался в умирающем без энергии телефоне.

— Вот что, ты спускайся вниз, на свой огород. А еще тут побуду, хорошо? — Ева загадочно смотрела в сторону келий-мастерских.

— Хорошо, — пожал плечами Адам. — Что тебе приготовить на ужин?

— Хм… Выбор-то невелик… — ухмыльнулась Ева.

— Ну, может, у тебя получится сделать наше меню разнообразнее, — нахмурился Адам. — Кстати, у Мелхиседека еще есть мед… Не знаю откуда, пасеки я тут не видел. Наверное, тоже Бог посылает, как хлеб или огонь в лампадке.

— Чего? — недовольно сказала Ева. — Какое чудо? Я туда масла подлила, когда пришла. Вот тебе и все чудо. Сам-то не мог догадаться?

— А… ну… — Адам махнул рукой, повернулся и пошел вниз по тропе вдоль каменной колеи.

 

* * *

 

Ева вернулась вечером в новой, только что сшитой длиннополой — оверсайз — рубахе, вполне себе модной, и — в кожаной юбке.

— Амазонка, — оценил Адам, который жарил очередную форель на углях.

— Фи, амазонки — дуры! — уверенно заявила Ева. — Они же себе одну грудь отрезали, чтобы удобнее было из лука стрелять. Кстати, а у тебя есть лук?

Вопрос был неожиданный, и Адам ему удивился.

— А лук-то здесь зачем? Хватит лука на огороде…

— Мало ли… — как-то загадочно ответила Ева. — Рыбу не пересоли, как вчера.

Адам нахмурился:

— Завтра будешь готовить ужин сама, — определил он, на что Ева покрутила плечами.

— А соль-то откуда здесь берется? — Она все время пыталась задать какой-нибудь каверзный, по ее мнению, вопрос, на который у Адама не нашлось бы ответа.

— Там, у реки, — махнул рукой Адам, — есть небольшая солевая пещера. Иди и бери, сколько надо.

— Опять скажешь, что Бог дал?

Адам промолчал. Он вдруг подумал, что Ева только внешне совпадает с той, которая ему приснилась. Мужчине женщина видится романтичной и немного наивной, а эта, будто чтобы специально не выглядеть такой, наддает себе цинизма. И ей обязательно нужен на сцене конфликт, как плохому зрителю, впрочем, как и слабому драматургу. Конфликт — двигатель сюжета и аккумулятор внимания.

— Если нам быть здесь долго, то придется учиться многому, как было у первобытных людей, — прагматично, то ли с насмешкой, то ли со смирением признала Ева.

— В монастыре есть многотомная энциклопедия, — ответил Адам. — Многое из того, что я не знал, смог найти там. Кстати, я никогда не верил в историю первобытного общества, как в науку. А все изобретения человеку подсказывали либо Бог, либо… темная сторона.

— А, может, это зона какого-нибудь эксперимента? — не оставляла своей идеи Ева, даже стала оглядываться по сторонам, пытаясь заметить глаза наблюдателей или объективы. — Если не людей, то инопланетян?

Адам засмеялся, чем вызвал нервное покусывание прекрасных губ девушки.

— Жаль, ты не слышала, когда Мелхиседек молился, — сказал он, посерьезнев. — Я ведь тоже далек от всего этого…

— И что? — Ева красиво склонила голову к плечу.

Адаму даже захотелось игриво повторить это движение, но он сдержался. Он вспомнил Мелхиседека на коленях у Креста и иконы Спасителя. Он вспомнил Мелхиседека, умершего во время молитвы.

— Он точно разговаривал с Богом, Бог слышал его, — Адам сказал это так уверенно, что Ева смутилась и опустила глаза. Ирония в ее глазах угасла. Тем более что Адам показал ей ряды каменных грядок, под которыми покоились монахи и Мелхиседек, которого она не застала.

— И чем мы будем заниматься вечером? — спросила она.

— Читать Библию. Ты не представляешь, какая это интересная и мудрая книга. Вся мудрость человечества оттуда, — сказал Адам.

— Хорошо, — согласилась девушка, — Библию так Библию… Обед завтра готовлю я. Сварим уху, ты, наверное, тоже давно не ел жидкой пищи…

— Даже не думал об этом, — признался Адам, но ему было приятно, что Ева вдруг предложила стать хозяйкой хотя бы обеда.

— А читать при свечах вредно для зрения, — заметила Ева.

— Я не знаю, сколько лет было Мелхиседеку, но он читал при свечах. А очков или тем более линз у него не было. Может, и вредно, но очень романтично…

— Романтично, — Ева вдруг загадочно и грустно улыбнулась. — Я вот сходила на романтичный обед в горы…

Адам вздохнул. Он сам был в том же положении, но не мог позволить себе быть слабее девушки, и почувствовал, как Бог подсказал ему нужные слова.

— А, может, романтический ужин еще не начинался?

Ева улыбнулась в ответ.

А после ужина они читали, и Ева с интересом слушала историю первых Адама и Евы. И даже повторила за Богом вслух: «Адам, где ты?» И тот вздрогнул и посмотрел на Еву долгим взглядом. Окруженная ореолом света свечей (они расточительно зажгли одновременно несколько), она была прекрасна. Наверное, надо было ее поцеловать, но Адам вдруг взял с края камина кусок угля и стал рисовать ее профиль на большом плоском камне стены.

Профиль греческой царицы Елены на тонкой шее, по которой опускались вьющиеся локоны. Из-за такой можно начать Троянскую войну. Или — Адам даже испугался такой мысли — отведать запретный плод. Интересно, а древо познания есть в этой долине?

— У тебя получается, — оценила Ева, глядя за беглыми движениями его руки.

— Я когда-то учился в художественной школе, — признался Адам.

— А я в музыкальной… Но теперь я знаю, как появились первые наскальные рисунки первобытных людей, — улыбнулась она. — Спасибо за настоящий романтический вечер, — Ева чмокнула Адама в щеку и отправилась на кровать Мелхиседека.

Адам с вопросом посмотрел ей вслед, но она подмигнула ему и сказала:

— Утро вечера мудренее, ложись спать.

Адам улыбнулся в ответ, но прежде чем лечь, вышел за дверь, чтобы посмотреть на звезды, которые принесла с собой Ева.

— Адам, где ты? — шепотом спросил он ночное небо.

 

* * *

 

Утром Адам проснулся от совершенно неожиданного запаха свежесваренного кофе. Его бархатистый аромат даже перебивал привычный запах хлеба. Да и хлеб к тому времени был уже пожарен…

— Где ты взяла кофе? — удивился Адам, сев на кровати.

— Доброе утро, первобытный человек, — ухмыльнулась Ева. — Надо было просто посмотреть на полках. Кофе в зернах вон в той жестяной банке, — она показала пальцем, — а рядом стоит ручная кофемолка. Изумительная штучка! Раритет. Я такие только в Вене видела… Не такие, конечно, но похожие. А этой точно лет двести! Но — мелет!.. Рыбу на обед я, кстати, взяла в реке сама. Так что завтракай и можешь катить свой камень.

— А ты со мной не пойдешь? — спросил Адам, направляясь к двери — утренний туалет тоже никто не отменял.

— Нет, у меня есть другие дела.

Адам пожал плечами.

В этот день ему показалось, что завтрашние новости на планете стали еще катастрофичнее.

— Дураки, — сказал он землянам, покачав головой. — Тупые богатеи надеются выжить?! — это обращение уже было конкретнее.

Теперь он даже не знал, что лучше — находиться в округе этого странного древнего монастыря или быть там, в гуще горящих в прямом смысле слова событий. Он не пошел сразу вниз, в долину, а отправился в библиотеку.

Там он еще в свой первый день в монастыре увидел стол с пододвинутым к нему стулом, допотопную чернильницу и перо, а также кожаную тетрадь. Сняв с чернильницы керамическую крышку, Адам подивился тому, что в ней все еще осталась жидкость — возможно, даже чернила. Чтобы проверить это, он сел за стол, открыл тетрадь, в которой не оказалось никаких записей, обмакнул перо в чернильницу и задумался, что написать на желтоватых древних листах. И написал: «В начале сотворил Бог небо и землю».

И потом подумал, что надо записать всю историю, которая с ним происходит, но поймал себя на мысли, что дни, проведенные с Мелхиседеком, уже восстановить в памяти не может. И дело тут не в выборочности человеческой памяти, а в ощущении времени, которое в долине было совсем другим. Более растянутым, точнее — бесконечно растянутым. Так оно ощущалось разве что в детстве. И теперь сложно было определить, сколько точно дней Адам провел с Мелхиседеком, чтобы, как в библейской Книге Бытие, расписать все по дням.

И все же Адам решился хотя бы на краткий рассказ, задумав уложить все события в тот же алгоритм — семь дней, хотя его не оставляло чувство, что их было много больше и они были длиннее обычных земных дней. Телефон с календарем не стал ему помощником. Последнее, что он успел увидеть на экране — фотографию Евы, и разрядившийся аккумулятор погасшим экраном напомнил, насколько слаба техногенная цивилизация перед Вечностью и Природой.

Но образ Евы заставил Адама отчего-то встревожиться. Как там она одна?

Он закрыл тетрадь со своей первой в жизни рукописью и вернул крышку на баночку чернильницы. «Летописец!» — ухмыльнулся он сам себе. Прежде чем уйти, он еще раз подошел к книжным полкам, чтобы убедиться, не упустил ли во время посещений библиотеки чего-то важного. Пробежался взглядом по древним фолиантам и корочкам книг прошлого века и увидел, что на верхней полке ряд книг пронумерован. Машинально взял первую и понял, что это своеобразная подшивка небольших пособий. Первая из них называлась «Выращивание огородных растений на семена. Краткие наставления для крестьянского хозяйства» и была издана в Петрограде в революционном 1917 году. Автором был Михаил Васильевич Рытов. Вторая книга была кратким пособием по выращиванию сортов пшеницы. Третья — по виноградарству.

— Бог подает, — улыбнулся Адам, вспомнив слова Мелхиседека, но одновременно вспомнил и о том, что утром Ева сама сняла с камня каравай хлеба.

Аккуратно поставил подшивку на ее место на полке и вышел на площадь. Внимательно посмотрел на шар-камень. И в этот момент Адаму показалось, что камень смотрит на него. Ощущение было явным и отчетливым настолько, что захотелось самому осмотреть себя со всех сторон. И когда Адам уходил из монастыря, его на оставляло чувство, что кто-то пристально смотрит вслед. «Адам, где ты?..»

Но у дома Мелхиседека пришлось кричать другое:

— Ева, где ты?!

Евы нигде не было, хотя на столе стоял чугонок. Адам принюхался к содержимому — уха! Под маленькой тряпицей нарезанный хлеб и свежие овощи. Свое обещание Ева выполнила, но самой ее нигде не было.

Адам вышел на улицу, хотя обострившееся здесь интуитивное чувство ему подсказывало, что Евы поблизости нет. Это же чувство определяло, что ничего страшного с ней не произошло. Может, это она подсматривала за ним в монастыре? Нет… Не похоже… Еще пришла мысль о всяких там женских делах, о которых лучше не знать мужчинам.

Адам подождал еще какое-то время, а потом сел обедать в одиночестве. А после обеда его сморил сон. Засыпая, он еще успел подумать, что вот сейчас Всевышний возьмет у него еще одно ребро и сделает еще одну Еву. «Не… Это уже гарем», — подумал он и уснул.

Но когда уже на закате дня в наступающих мягких сумерках долины Ева не объявилась, Адам сам отправился на ее поиски, хотя долго не мог определиться, в какую сторону сначала пойти. Направился для начала к реке. Он уже понял, что она повторяет его первую попытку уйти — вдоль да по кругу пропасти, но по времени Ева должна уже была вернуться. Адам раздумывал, идти ли навстречу или дождаться девушку на берегу, и пока репетировал выражение своего лица, когда он увидит разочарованную походом по кругу Еву, подыскивал какую-нибудь увесистую фразу, но удивляться снова пришлось самому.

Ева действительно шагнула из леса к реке усталая и разочарованная, при этом с ходу заявила:

— Хочу есть и пить! И выпить! Я думала, умру от жары на ржаном поле!

— Каком поле? — вскинул брови Адам.

— Ну, там, — Ева махнула в сторону леса. — Я думала, оно никогда не кончится. Комбайна на него нет…

— Ржаное поле? — задумался Адам.

— Так, там суп еще остался? — переживала о своем Ева.

— Уха? Конечно… Пойдем…

Ева вдруг обогнала Адама, перегородила ему путь и произнесла торжественно, как ультиматум:

— Я завтра все равно еще пойду!

— Разумеется, — спокойно согласился Адам. — Через реку, в другую сторону.

— Значит, — схватила его за плечи Ева, — ты уже ходил и ничего мне не сказал?

— А ты бы мне поверила? — Адам спокойно смотрел на разозленную девушку. — Я даже на эту скалу забирался!

Ева оглянулась, чтобы увидеть подпирающую небо скалу:

— На эту? — присвистнула она.

— И в пропасть с парапланом прыгал, что и тебе предлагал в качестве экскурсии. Я даже знаю, что будет, если плюнуть с этой скалы вниз.

— И что будет? — притихла Ева.

— В глаз себе попадешь! — победно завершил Адам.

Ева заметно обиделась.

— Если хочешь, завтра я пойду с тобой, — примирительно сказал мужчина. — Только сначала надо закатить камень Мелхиседека.

— Чего тебе там делать? Ты же уже во все стороны ходил… — Ева процедила эти слова, сама пытаясь определить и их глубинное значение, и собственное состояние.

— Когда я там был, там не было никакого поля — ни ржаного, ни пшеничного, ни ячменного… Никакого!

— Серьезно? — оживилась Ева. — Тут еще и ландшафт произвольно меняется?

— Не думаю, что произвольно… — задумчиво улыбнулся Адам. — Так ты голодна и тебя мучит жажда, или мы будем продолжать совещание пострадавших?

— Пить!..

И Адам подумал, что надо было бы показать ей фляжку Мелхиседека. Впрочем, и Ева не поставила Адама в известность о своих намерениях, как это сделал он по отношению к схимнику.

 

* * *

 

Ночью Адам проснулся от того, что Ева плюхнулась рядом с ним на его кровать. Прижалась к нему, подрагивая, прильнула и прошептала:

— Я боюсь, там этот страшный зверь орет.

Адам слегка приобнял девушку и прислушался, но в данный момент лес молчал.

— Ты не слышал? — Ева поняла, что разбудила его.

— Нет, обычно я чутко сплю, но как только попал сюда — как будто проваливаюсь в сон. А однажды увидел здесь сон про тебя.

— Шутишь? — приподнялась на локте Ева.

— Ни капли. Я тебя во сне увидел до того, как ты здесь появилась, — Адам сказал это таким тоном, каким когда-то пионеры приносили клятву.

— А я, когда тебя увидела, подумала, что где-то видела тебя раньше. До сих пор голову ломаю, — призналась Ева. — Где я тебя могла видеть?

— Разве что на соревнованиях. Иногда по телеку показывали, — в свою очередь озадачился Адам.

— Не, где-то когда-то давно-давно… — задумчиво решила Ева. — Я тебе правда нравлюсь?.. — вдруг лукаво спросила девушка, но Адам юлить не стал.

— Конечно, нравишься. В том сне я подумал, что именно на такой бы женился. А потом появилась ты…

— И ты разочаровался? — игриво предположила Ева.

— Немного, — честно признался Адам. — Вечно вы женщины чего-нибудь подпортите. То плод с древа познания надкусите, то ключи от квартиры потеряете на самом видном месте.

— Ну ты сравнил… — театрально обиделась Ева. — Значит, я тебе разонравилась…

— Хуже, — подыграл ей Адам. — Я, похоже, в тебя влюблен. И если бы ты согласилась, а Мелхиседек был жив, я бы попросил его нас обвенчать.

— Хм… — Ева прикрыла глаза, обдумывая услышанное, но в это время уже они оба услышали из леса далекий рев.

Адам даже подскочил, выглянул за дверь, но ничего кроме звездного неба за ней не было. Рев повторился, и тут уж подскочила Ева и снова бросилась, прижалась к Адаму.

— Не бойся. Это какой-то не злой рев… Это — как от тоски… Может, от боли, — интерпретировал услышанное Адам.

— Я все равно боюсь, — прошептала Ева, — даже ты не знаешь всего об этом странном месте.

— Даже Мелхиседек не знал, — кивнул, соглашаясь, Адам, а когда кивнул, губы его скользнули по лицу Евы, и она подалась им навстречу своими губами.

Больше они никакого рева или шума не слышали. Или не хотели слышать…

 

* * *

 

Они проснулись утром на двух сдвинутых вплотную друг к другу кроватях, и оба испытывали странное двоякое чувство. С одной стороны, переполняющей нежности, с другой — странного какого-то стеснения… «И узнали они, что наги», — вспомнил Адам слова из Книги Бытия. А вот кровати, как по наитию, были сделаны так, что когда они их сдвинули, то между ними не было никакого провала. Как будто так и было задумано.

— Доброе утро! Я сварю кофе! — это сказали оба в один голос, потому что надо было что-то сказать, но прозвучало это как фраза из современного сериала, отчего оба засмеялись и, вместо того чтобы приготовить кофе, стали целоваться.

Но в этот момент в келью Мелхиседека легкий ветер принес запах свежевыпеченного хлеба.

— Камень! — спохватился Адам и стал быстро одеваться.

— Неужели обязательно катить его каждый день в гору?

— Ты еще спрашиваешь? — даже удивился Адам. — На перчатки мои сожженные глянь.

Ева нахмурилась, вспомнив рассказ Адама про то, как он решил было придумать себе выходной.

— Я пойду с тобой, — решила она. — Кофе только сварю и догоню. Тем более ты обещал мне пойти со мной. Я теперь одна боюсь.

— Там, — Адам указал на брошенную в углу амуницию, — фляжка. Военная такая. Налей туда и догоняй, я хлеб оставлю там — у лунки, а по дороге ты мне дашь несколько глотков. Мелхиседек говорил: главное — успеть до полудня.

Ева догнала Адама, когда он прошел уже треть пути.

— Пить хочешь? — спросила она, тяжело дыша после быстрого подъема.

Мужчина остановился, повернулся, уперевшись в круглый камень спиной, но прежде чем сказать «хочу», был приятно удивлен, что Ева, судя по всему, как это называется у женщин, привела себя в порядок. Волосы лежали ровно, сама она была умытая и причесанная. Видимо, прежде чем пойти за ним в гору, приняла душ. Женщина оставалась женщиной. Макияж ничего существенного к ее образу не добавил бы, а то, что из-за маршевого подъема в гору несколько прядей упали на лицо, наоборот, делало Еву еще привлекательнее.

Если бы можно было оставить камень, Адам непременно обнял бы Еву и прижал к себе, потому как испытал прилив нежности, который второпях оставил утром в доме Мелхиседека. И вместо «хочу» он сказал:

— Какая ты… — и не смог подобрать нужных слов.

— Какая? — кокетливо прищурилась Ева, подавая ему фляжку.

Она сама подошла ближе и, когда он сделал несколько глотков, поцеловала его в губы.

— Хлеб с помидоркой будешь? — спросила она.

— Нет, потом, там, наверху, — ответил Адам, неохотно отворачиваясь от Евы и перехватывая поудобнее камень послушания.

— Когда нас найдут или когда мы отсюда выберемся сами, ты будешь смотреть на меня так же? Или улетишь на своем параплане? — вдруг спросила Ева.

— Я всегда буду смотреть на тебя так, как сейчас, — ответил Адам. — И я больше не буду летать. Ко мне привязали камень… Если летать, то только с тобой.

Ответ Еве понравился, и она бодро зашагала рядом.

Когда они поднялись на плато и вспотевший Адам установил каменный шар в его лузу в центре площади, он тревожно посмотрел в небо. Только сейчас он понял, что в небе не было солнца. Над монастырем кто-то расстелил серое покрывало туч. Впервые за все время в долине над ней было пасмурно…

— Что-то не так… — сделал вывод Адам.

— Ты про погоду? — догадалась прагматичная Ева.

— Так точно, — по-армейски ответил Адам. — Погоды здесь не бывает. Здесь всегда было какое-то одно состояние. Как бы это сказать… стационарное… статус кво… агрегатное…

Он в сердцах махнул рукой:

— Без солнца — будут ли новости завтрашнего дня? Мы даже не узнаем, когда наступит полдень. Что мы сделали не так? — мужчина озадачился и сел на гладкие плиты, привалившись к камню.

Ева присела рядом, протянула ему бутерброд с тонко нарезанными пластинками помидоров и огурцов, присыпанных зеленью.

— Извини, поджарить не успела, было бы вкуснее, — она склонила голову к плечу.

Адам приобнял ее свободной рукой и снова спросил:

— Что мы сделали не так?

— Может, то, что мы сделали ночью?.. — тихо, очень смущаясь, предположила Ева. — И теперь будем сожалеть об этом?

— Нет уж! — твердо ответил Адам. — Я и Мелхиседеку, и Богу сказал, что я не монах. Да и что мы такого сделали… если… — Адам снова искал нужное слово и на этот раз нашел:

— Если это любовь.

Ева даже вздрогнула, но потом положила голову на его плечо.

— Никогда не думала, что это слово может звучать так… — теперь уже женщина не находила нужных слов, — так правильно… так…

— Всеобъемлюще… — подсказал Адам.

— Ага! — обрадовалась Ева подсказке. — Да ты у меня умный!

И потом вдруг тоже проявила свой женский ум:

— А, может, все как раз так? Так и должно быть?

Адам задумался:

— В конце концов, сам Господь сказал тем… первым… «плодитесь и размножайтесь»… Может, так и надо…

— Э-ээ, — чуть завелась Ева, — я не готова рожать в этом первобытном лесу и антисанитарии!

— Где ты тут видела антисанитарию, если даже раны заживают лучше, чем на собаках?..

— И кошках…

— В реке побулькался — тут тебе и анестезия, и дезинфекция, и реабилитация…

— И релакс, — вставила свое слово Ева.

— И релакс, — согласился Адам.

Солнце из-за туч так и не вышло. Камень молчал. Только Крест величественно и вечно подпирал небо. Глядя на него, Адам подумал, что нет ничего лучшего, чем Крест, чтобы подпирать небо и соединять его с землей.

— Я хотел сегодня дочитать Книгу пророка Исайи, хотел кое-что записать в свою тетрадь, — задумчиво сказал он. — Но нам надо идти. Я обещал тебе, что мы сегодня пойдем через реку.

— Я думала, ты забыл, — благодарно отозвалась Ева.

— Я после сегодняшней ночи готов вообще обо всем забыть, кроме тебя, — улыбнулся Адам.

— Пойдем, — Ева взяла его за руку, и они отправились по направлению к склону.

На краю Адам еще раз оглянулся. Камень величественно и мраморно молчал. Ева тоже оглянулась, чисто по-женски пожала плечами и увлекла Адама вниз по тропе.

И уже в лесу — на склоне — они снова услышали далекий ночной рев где-то далеко.

А еще начал накрапывать дождь, и Адам подставил ладонь, чтобы поймать несколько капель и даже понюхать, потому как дождь здесь до сих пор не случался.

— Так и осень по-настоящему начнется, — тревожно осмотрелся Адам по сторонам.

— Я думала здесь август… мягкий такой, — Еве передалась тревога Адама.

— Знаешь, я вдруг поймал себя на мысли… — Адам остановился. — Я ни разу здесь не испытывал чувства страха. Даже когда прыгал в неизвестность с обрыва. А когда-то я очень боялся высоты, именно поэтому стал заниматься парашютным спортом. Но у меня очень сильное интуитивное чувство опасности.

— О, да ты у меня человек-преодоление, — Ева явно не поняла сути его слов, но Адаму понравилось, как она произнесла «у меня».

— Но этот страшный рык! — напомнила Ева, и ее даже передернуло от плеча от плеча.

— Это не рык, это рев… — уточнил Адам. — Пойдем… Вторая тропа ждет нас.

 

* * *

 

Легко пообедав салатом, чтобы не перегружаться перед переходом вдоль пропасти, они перешли реку. Адам показывал Еве свои зарубки на деревьях, а на одном даже вырезал рядом с буквой А букву Е своим складным ножом. Получилась лигатура — хоть латинская, хоть на кириллице.

— Ля мажор и ми мажор, — расценила как буквенное обозначение тональности в музыке Ева.

А потом метки Адама на деревьях просто кончились. А лес продолжался и продолжался…

Луг после леса начался как внезапный рассвет, потому что неожиданно вышло солнце и стало светло, как было всегда в долине. Адам еще успел подумать, что сейчас бы стоять у камня послушания и смотреть: вдруг он что-то покажет. Но эту мысль его прервал тот самый пронзительный рев, который они слышали издалека. Но теперь он был совсем рядом. Ева даже присела от испуга, Адам же, будто бывалый охотник или разведчик, аккуратно раздвинул кусты. За ними открывался ярко-зеленый луг, которого во время первого хождения здесь Адама не было. И это удивило его даже больше, чем увиденная на этом лугу корова.

— Ого, кого нам Бог послал, — сказал он с улыбкой, подумав прежде всего о том, что бы сказал по поводу увиденного Мелхиседек.

— Господи!.. — в первый раз произнесла это слово Ева, осторожно шагнув следом за мужчиной на луг, выглядывая из-за его плеча. — Хорошенькая… Большая… Бросили ее тут…

А большая красная корова, завидев людей, радостно пошла к ним навстречу, продолжая периодически издавать гулкое «муууу».

— Я, кажется, знаю, что ей надо, — сказал Адам. — Ты умеешь доить корову? — повернулся он к Еве.

Ева вскинула брови чуть не на затылок:

— Ты с ума сошел? Я городская. Откуда? Надо погуглить…

— Ну… я, примерно, знаю, надо аккуратно дергать за вымя над тазиком или ведром, — этими скудными сведениями исчерпывались все знания Адама о дойке. — Придется вести ее к жилищу Мелхиседека.

Пока он это говорил, корова благодарно доедала с рук Евы последний кусок хлеба.

— Какие у нее смешные губы и язык, — хихикала женщина. — Но я предупреждаю, я не собиралась заниматься сельским хозяйством!

— Я тоже, — ухмыльнулся Адам, — но, похоже, придется.

— Траву придется отсюда таскать, — к Еве вернулась ее прагматичность.

— Пастись ее сюда придется водить… — парировал Адам.

— Ну, ты сказал, что сегодня вдруг стала наступать осень. А зимой?! Зимой чем ты ее будешь кормить? Надо же это… как его… сено заготовить. — Ева торжествовала.

Адам почесал затылок. В этот момент он был похож на Иванушку-дурачка из советских фильмов-сказок.

— М-да… — резюмировал он. — А чем косить траву? В монастыре я ничего подобного не видел… Надо читать вторую часть…

— Какую вторую часть? — Ева продолжала гладить корову то по голове, то по бокам, за что та иногда благодарно лизала ее руки и лицо.

— В библиотеке. Вторая часть, там подборка книг про животноводство и птицеводство, — пояснил Адам.

— С ума сойти, — схватилась за голову Ева. — Может, все-таки найдем выход из этой растущей на глазах деревни?

Адам вздохнул, ему тоже не нравилось, что все приближается к сценарию «в поте лица своего будешь есть хлеб» и озадаченно покусал губы.

— Зато кофе по утрам будет с молоком, — сказал он вслух. — Пойдем, пока нам тут еще козочку какую-нибудь на луг не прислали.

Луг, как чуть позже выяснилось, подходил к другому склону скалы, на которой стоял монастырь. Они уже выходили в долину к реке, как Ева вдруг взвизгнула и отскочила с криком:

— Змея! Гадюка!

Адам увидел у ее ног темную змейку с желтыми «ушками» на голове.

— Это уж… Не бойся. Я таких много видел. Он не ядовит. А я подумал, что это тот самый змей, что искусил Еву. Но тот был на ногах…

— Как на ногах? — изумилась Ева.

— Ну, на лапах. Полагаю, типа ящер. Бог-то ему и сказал: будешь ползать, гад, за то, что искусил первых людей, на пузе…

— И все это за кусок какого-то фрукта? — Ева сказала это так, что Адаму показалось, что он слышит голос самой Евы-праматери.

— За единственный запрет, — напомнил Адам. — Наши предки пустили в мир зло. Пустили грех.

— Но зато они сами стали различать добро и зло! — попыталась возразить Ева.

— За что — за то? Они были как дети, а стали… — Адам не нашел нужного определения, кем стали прародители и весь род человеческий вслед за ними. — А самое главное, зло проникло везде, спряталось в деталях, растворилось… Ты только подумай, сегодняшние люди в большинстве своем не различают добро и зло… Черное становится белым… Камень послушания показывает это каждый день.

Ева спорить не стала, слишком мудреными категориями мыслил Адам.

— За что — за то… — только пробурчала она, передразнивая Адама, наклоняясь к траве. — Вот за что! У нас завтра будет омлет! — разогнулась и показала ему два яйца на ладони. Судя по всему, куриных…

Адам же нахмурился. Он не знал, радоваться этому или расстраиваться.

— Ферма растет… — теперь уже пробурчал он. — Но даже если… — Адам остановился и набрал в легкие побольше воздуха: — Даже если… В общем, мяса у нас не будет! Я не буду убивать животных! Я вообще никого никогда не убивал! Ясно?! Ни разу в жизни!

Ева смотрела на него с испугом и сомнением.

— Что ты на меня кричишь? Я разве заставляю тебя кого-то убивать?

Адам выдохнул и опустил голову:

— Прости, Ева. Прости. Как-то много всего за один день.

И тут Ева его подловила:

— А если на меня нападет хищник, тоже убивать его не будешь? Скажешь ему: уйди, злой и противный?.. — Теперь уже она ухмылялась.

Адам снова задумался, но быстро обратил все в шутку, слышанную им от армейских чинов:

— Не хочешь — заставят, не умеешь — научат…

— А вот вымя корове, перед тем как доить, надо вымыть… — Ева смотрела на реку, а потом вдруг спросила сама у себя: — Откуда я это знаю? Без всяких там вторых томов энциклопедических подборок?..

Но самое интересное случилось, когда они оба неумело, но все-таки доили корову. Ева еще причитала, что терпеть ненавидит парное молоко. Оно якобы пахнет чуть ли не навозом…

— Прелым сеном, — поправил Адам.

И в этот момент, словно на запах молока, из леса вышел пушистый серовато-песочный кот. Крупнее домашнего, может, камышовый, может, еще какой…

— Все-таки — кот… — даже не удивился Адам и вспомнил мультфильм о первобытных людях «Кот, который гулял сам по себе». Ему его показал отец, потому что мультфильм был из детства отца.

Зато Ева сразу нашла и глиняное блюдце и стала тискать нового гостя, заставив его урчать так, что перестало быть слышно шумное дыхание коровы.

— Ученые до сих пор не знают, отчего и как коты урчат, — вспомнил Адам.

— Где ты тут видишь ученых? — хитро прищурилась Ева, и Адам молча согласился.

Кот же, налакавшись молока, бухнулся на спину, подставив живот, и в посоловелых глазах его читалось: все, можете теперь меня ласкать и гладить по пузику. Именно этим Ева и занималась, но еще одна мысль ее посетила:

— Ну вот видишь: корову подбросили… кота подкинули. Это точно реалити-шоу!

Адам осмотрелся, словно искал чьи-то любопытные подсматривающие глаза, но ответил совсем о другом:

— И ночью сегодня было реалити-шоу?

Ева замерла. Было видно, что она заметно смутилась. Адам же вернулся в дом и открыл Библию. Надо было читать дальше… Он не все понимал, но надеялся, что поймет со временем. Главное, что он теперь знал: что человечество с самого начала делало не так.

 

* * *

 

Утром Адам проснулся от чувства тревоги. Долгого и пронзительного, как вой сирены, хотя вокруг царила полная тишина. Аккуратно переложил голову Евы со своего плеча на подушку рядом и тихонько поднялся. На цыпочках вышел на улицу и не удивился, не увидев корову и кота. Кот, в конце концов, гуляет сам по себе, а корова могла тоже сама по себе уйти на луг. Его удивило другое. Он не почувствовал запаха свежеиспеченного хлеба. Тревога нарастала и обратилась немым испугом, когда Адам буквально прибежал на площадку у реки. Камня в лузе не было…

Выходит, этой ночью он не прикатился обратно.

— Господи, что это? — спросил в утреннее небо Адам, и ему очень захотелось увидеть сейчас доброе лицо Мелхиседека, который сказал бы ему что-то такое, что вернуло бы весь мир в равновесие.

Он даже направился к кладбищу, где у могилы Мелхиседека встал на колени и тихо спросил:

— Я что-то сделал не так? Я опять нарушил завет?

Адаму даже захотелось заплакать, так ему сейчас не хватало мудрого старца. А еще его вдруг посетило чувство, что все это время в долине он пребывал в детстве, и вот — оно кончилось, и теперь вдруг надо быть взрослым и за все нести ответственность. Как катить в гору тяжелый камень… Но в том-то и дело, что теперь ему казалось, что катить каждое утро камень в гору было, может, и не так легко, но весьма просто… А еще каждое утро на камне появлялся самый ароматный хлеб в его жизни. До сегодняшнего дня…

А какой сегодня день? И сколько их было вообще?

— Адам, что-то случилось? — за спиной у него появилась встревоженная Ева.

— Камень послушания ночью не прикатился обратно. Надо идти наверх, — ответил Адам, не поворачиваясь.

И тут в голосе Евы появилась какая-то стальная решимость, спокойствие и мудрость — может, от той самой праматери:

— Он уже не прикатился. Поэтому давай выпьем кофе. Омлет, как я и обещала, уже сделала, а потом спокойно пойдем вместе наверх.

Адам вспомнил, что таким спокойным тоном с ним разговаривала в детстве мама, когда ему казалось, что весь мир вокруг рушится, что все и все против него или когда он совершал ошибку, которую нельзя исправить. И материнское спокойствие через Еву передалось ему.

Он поднялся на ноги, молча кивнул, а уже за столом решился сказать:

— Все, что ни делается, к лучшему. Правда, Мелхиседек эту пословицу озвучивал по-другому: «Все, что Бог ни делает, все к лучшему».

— Представляешь, я недалеко от дома нашла пальму с бананами, только не смогла достать. Если бы смогла и у меня был бы миксер, я бы сделала молочно-банановый коктейль, — продолжала говорить о чем-то совершенно обыденном Ева.

— Бананы? — попытался удивиться Адам. — Хорошо, что ближайшие родственники человека еще не появились… — Мужчина улыбнулся. — Отец рассказывал, как им в школе заливали о том, как обезьяна превратилась в человека. Кстати, как она взяла в руки палку, чтобы дотянуться ею до банана!

— Во! — хлопнула себя по лбу Ева. — А я про палку даже не подумала! Выходит, я глупее обезьяны?

Тут уже оба рассмеялись, а когда успокоились, Адам задумчиво продолжил:

— Я так думаю, если обезьяна и взяла палку, то только для того, чтобы ударить по башке другую обезьяну… Такое у нас человечество получилось.

— А я вот после нашего вчерашнего кружения подумала, что теория плоской земли имеет под собой определенные основания, — наивно улыбнулась Ева.

— Я тоже об этом думал в те дни, когда пытался уйти из долины. А в энциклопедии в монастыре увидел карту протоматерика. Пангея назывался… То есть в древние времена на Земле был всего один материк, а вокруг океан. Хочешь не хочешь, а в таких условиях идея плоской Земли на трех китах сама напрашивается. Но вот, почитав Новый Завет, я понял… Там… знаешь… Спаситель говорил, что много обителей в Доме Отца Его… Мир более многомерен, так я понимаю. Даже сложно представить, как мы выглядим с точки зрения Божественной многомерности. «Много обителей» — это тебе не лента Мебиуса, треугольник или лестница Пенроуза…

— Это чего? Какого Пенроуза?.. — спросила Ева.

— Художник один придумал невозможные фигуры… Один психиатр их сделал моделями, а его сын-математик совсем недавно получил Нобелевскую премию по математике…

— Это ты в энциклопедиях в монастыре вычитал? — нахмурила лоб Ева.

— Нет, — улыбнулся Адам, — узнал в художественной школе, а вычитал в пресловутой Википедии.

Он с грустью посмотрел на лежавший на столе абсолютно бесполезный смартфон.

— Жалеешь?.. — тихо спросила Ева, кивнув на телефон.

— Разве что о лучшей фотографии в моей жизни, которую я сделал этим гаджетом.

— И что там? Наверное, там шикарный пейзаж с высоты птичьего полета?..

— Нет, — улыбнулся Адам, — там ты. — И поцеловал руку Евы, которую она протянула к его щеке.

— Ничего, нарисуешь сам, на скале… Ох… — Ева снова мгновенно перестроилась на другой лад:

— А бритвы у монахов быть не может… — предположила она, трогая ладонью его щеку. — Они же все бородатые! А я бы хотела увидеть тебя без этой запущенной щетины.

— Придумаем что-нибудь. Впрочем, все придумано уже до нас. Надо только вспомнить. Мне кажется, что человечество так увлеклось техническим прогрессом и цифровизацией, что стало забывать самое важное и нужное.

— А я бы не отказалась сейчас даже от просмотра новостей по телику! — вздохнула Ева. — Там, может, рассказывают, что в горах пропали два молодых человека…

— Камень! — спохватился Адам.

— Да… Надо идти… — признала Ева.

— Знаешь… — Адам снова подбирал слова, не решался сказать.

— Да говори уже! — опять по-матерински опередила Ева.

— Смеяться не будешь?

— Буду, если будет смешно.

— Мне кажется, я здесь стал умнее настолько, насколько за всю предыдущую жизнь не смог.

— А вот это мы еще посмотрим, — прищурилась Ева, и они оба в первый раз за это утро засмеялись по-настоящему, как дети.

 

* * *

 

В гору Адам и Ева поднимались не торопясь, как на прогулке. Не потому, что были спокойны и беззаботны, а потому, что боялись увидеть то, что ждало их на площади монастыря. Адам порой останавливался и тревожно смотрел вверх вдоль тропы, словно навстречу вот-вот покатится камень послушания. Ева тоже останавливалась чуть позади и разумно не мешала мужчине осматриваться и прислушиваться. Она вообще заговорила только тогда, когда где-то далеко на лугу заревела корова.

— Молоко готово, — прагматично и остроумно заметила она.

— Подождет, — так же прагматично ответил Адам.

Было ли то, что они увидели на площади перед храмом, ожидаемым?.. Для Адама в последние дни, скорее, да. Ева предпочла просто прикрыть ладонью открытый для беззвучного крика рот. Адам же молча перекрестился на Крест, что продолжал возвышаться над всем и вся, и Ева машинально повторила его движение.

По всей площади были разбросаны черные, обугленные обломки камня послушания, будто он сначала раскалился, а потом взорвался. Разные по размеру — от больших кусков до маленьких, что могли поместиться на ладони. Один из таких Адам и взял в руку, пытаясь что-то в нем рассмотреть. Ева тоже склонилась над раскрытой ладонью Адама и даже потрогала осколок подушечкой указательного пальца. Она же первой высказала свое предположение:

— Там… все кончилось?

Адаму очень не хватало Мелхиседека, чтобы ответить на этот вопрос. Хотя знал ли ответ сам Мелхиседек? Да и вообще все, кто когда-либо стоял под Крестом на этой площади?

Растерянный Адам молча ходил от одного крупного обломка к другому, словно хотел увидеть на них остатки какого-нибудь континента или лужицу моря или озера. Тщетно. Они были черны как уголь.

— Все сгорело… — только и смог сказать он.

— А вот и не все! — услышал за спиной неожиданно радостный голос Евы. — Смотри, что я нашла в этой лунке, где стоял ваш камень!

Адам почти бегом приблизился к ней, чтобы рассмотреть белую бусину между ее пальцами

— Похоже на жемчужину, — любовалась находкой Ева. — Можно я сделаю из нее себе украшение?

— Нет! — вдруг закричал Адам.

Он отвел руку Евы, державшую жемчужину, на солнце, в сторону Креста. На ней блеснула маленькая зеленая точка с голубой прожилкой реки…

— Река Жизни… — тихо сказал он.

— Там же все кончилось? — снова повторила вопрос Ева.

— Или только начинается вновь… — предположил Адам. — Вот что я думаю… Я буду каждое утро поднимать эту жемчужину на гору и класть туда, где ты ее нашла. И знаешь, что я еще думаю?! — победно спросил он. — Думаю, что когда камень вырастет, кому-то снова придется закатывать его в гору…

— Мне кажется, или я чувствую запах хлеба? — нерешительно задала новый вопрос Ева, глядя на открытые двери церкви.

Адам аккуратно взял жемчужину и положил ее обратно в яму-лузу, затем потянул Еву за руку в сторону храма, откуда действительно доносился аромат свежеиспеченного хлеба.

Ровная булка лежала на аналое перед алтарем. Удивило Адама и Еву не появление хлеба, а то, что он не падал с наклонной поверхности.

— Господи, спаси и сохрани! — в первый раз в жизни сказал Адам и осенил себя крестным знамением, поклонившись в сторону алтаря.

— А я уж думала, придется рожь собирать, снопы там укладывать, зерно молоть, — заговорила о своем Ева.

— Придется, — улыбнулся Адам, — придется, но не сейчас. Если есть поле, кому-то придется на нем работать…

— Значит… — Ева даже сама себе боялась задать этот вопрос: — Никто нас искать не будет? Просто некому? Никто за нами не придет?..

Адам приобнял ее за талию:

— Не знаю, но кто-нибудь вполне может упасть с неба, как мы. — Оглянулся на открытые двери храма и добавил:

— Как Мелхиседек.

— Мне почему-то не страшно, — тихо шепнула Ева. — Словно нас кто-то бережет и охраняет. И он нас видит…

— Он нас видит, — согласился Адам. — Пойдем?

— Куда? А хлеб?

— Ничего с хлебом пока не сделается. Пойдем в библиотеку… Мне надо кое-что там посмотреть.

— Пойдем, — пожала плечами Ева.

Книги в этот момент интересовали ее меньше всего, но она почему-то стала доверять интуиции или чутью Адама. Она даже заметила, что в его голубых глазах в это утро добавилось какой-то глубины и свинцовой серости, какую можно увидеть только у пожилых людей.

— Что ты там хочешь прочитать? — заглядывала она через плечо Адама, листающего страницы огромной Библии.

— Ты там про то, что не боишься, говорила, а я как раз остановился на Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова, в тот день, когда ты появилась…

— Что? Был еще один Иисус? — удивилась Ева.

— Иисус — это имя. Моисей когда-то заменил имя Осия на имя Иисус.

Ева, между тем, уже бежала глазами по строчкам под рукой Адама.

— Это же как поучение какое-то… Типа, как в журнале по практической психологии…

Адам улыбнулся.

— Как поучение детям… — Ева присела рядом. — Знаешь, я когда в детстве прочитала сказку о снежной королеве, подумала, что когда у меня родятся сын и дочка, назову их Кай и Герда.

Адам даже подпрыгнул:

— Никаких Каинов! Если у нас родится сын, назовем Иваном!

Ева хихикнула:

— Почему Иваном? У тебя дедушка Иван был?

— Нет, просто имя правильное. Как в русских сказках.

— Я вам так скажу, молодой человек, — Ева тоже встала и приосанилась. — Вы мне еще даже предложение не сделали. А уже имена детям раздаете. Что это за превентивный патриархат?! И как ты дочку назовешь?

— Еленой, — не думая, выпалил Адам.

— Потому что имя красивое? — подозрительно прищурилась Ева.

— Они все равно начнут воевать, а хорошие войны начинаются из-за женщин, а не из-за денег и ресурсов.

— Разве хорошие войны бывают?

— Нет, но лучше из-за женщины… Тогда хотя бы и вечные поэмы случаются. Так что из-за женщины все же лучше…

Адам снова почувствовал себя глупым.

— Так как хотя бы насчет предложения руки и сердца?

Адам театрально встал на колено, приложил руку к сердцу:

— Вот сердце, а вот — рука, — протянул он Еве вторую.

В это время над их головами на звоннице гулко и протяжно ударил колокол. Оба вздрогнули. Не сговариваясь, выбежали на улицу, чтобы увидеть, кто звонил.

Но на башне с колоколом никого не было, хотя сам он мерно раскачивался.

— Ветер? — спросил в никуда Адам.

— Знак, — сама себе ответила Ева.

Услышав слово «знак», Адам направился к тому месту у Креста, с которого они смотрели «завтрашние новости». Луч солнца в этот момент падал через вершину креста на жемчужину, и она показалась ему живой. Во всяком случае, реку в долине он точно на ней увидел. И Ева подтвердила то, в чем он сомневался:

— Никаких войн, революций… Ничто нигде не горит… И про войну больше никогда не говори.

— Не буду. Спаситель в Нагорной проповеди сказал, что кроткие наследуют землю…

— Мы кроткие? — скептически спросила Ева.

— Не знаю, — честно ответил Адам. — Может, мы не единственные… Там же сказано: «В доме Отца Моего обителей много». Знаешь, почему нам не страшно?

Ева ответила немым вопросом во взгляде, и Адам пояснил:

— Потому что Он нас любит! Как мы бы любили своих детей. Даже больше. Знаешь, — он немного смутился, — я Его тоже люблю. Как своего отца. Даже больше… Я только здесь это понял. Надо записать все в мою тетрадку! Вдруг, это новая летопись человечества?!

— Подожди, — осекла его Ева, — а меня ты любишь? Руку и сердце — это понятно. А любовь до гроба? Что ты там про девятьсот тридцать лет говорил?

Адам, который сначала растерялся от резкого слова «подожди», стал улыбаться, как школьник, которого вызвали к доске, и он знает правильный ответ.

— Люблю, — сквозь улыбку ответил он.

— Тогда я согласна, — величественно произнесла Ева.

— Что согласна? — снова испугался Адам.

— Замуж за тебя выйти согласна, Иванушка-дурачок…

Внизу под горой снова заревела корова. На площадь перед церковью вышел кот, сел, зевнул и оценивающе посмотрел на своих будущих хозяев. С неба никто не упал.

И когда они, взявшись за руки, спускались вниз вдоль колеи камня послушания, Ева вдруг вырвала руку и совершенно по-женски ругнула обоих:

— Вот простофили влюбленные, хлеб забыли!

 

* * *

 

В этот день Адам записал в своей тетради неожиданное даже для себя: «Нет ничего удивительного в том, что меня зовут Адам. Я постоянно возвращаюсь на эту Землю, чтобы снова и снова попытаться до конца понять Еву, научиться ее любить и стать с ней одним целым так, как это задумал Он — Небесный Отец. А она опять поведется на искусительные игры змия, а рай Отца попытается подменить своим собственным, и мы оба останемся без рая…

Эта тоска по утраченному раю похожа на старика, который листает выцветшие листы своей памяти в обратную сторону и не может понять, в какое время он был безусловно счастлив. Но он точно и безусловно был влюблен, и это, во всяком случае, ему видится самым ярким воспоминанием. Не все на пути в рай уходят в монахи. Большинство все же пытаются вернуться туда в том же составе, в котором были изгнаны — парой. Но куда хуже тем, кто не нашел свою Еву, или тем, в чьих книгах воспоминаний целые главы или незначительные эпизоды обманутых или обманувших Ев. Впрочем, последние понимают, что разменяли какое-то огромное чувство любви на разнообразие и похоть только в случае одинокой старости. Но и тогда они могут либо ностальгически вещать о былых амурных победах или, напротив, брюзжать, что все Евы были не из их ребра. А те, что не из их ребра, ни на что не годятся. При этом самоценность ребра сомнению не подвергается… Жизнь вообще ребристая штука. И если смысл ее — не возвращение в рай, к Отцу Небесному, тогда зачем она вообще?..

И нельзя оставлять здесь Еву одну. Ей одной в этом мире будет страшно. Надо вместе с ней катить этот камень послушания в гору. И кто из них камень преткновения — сам камень или Ева?

Его надо просто катить в небо…

Их надо катить.

Себя надо катить…

Это не Сизифов труд.

Может, это Крест?..»

 

---

Сергей Сергеевич Козлов родился в 1966 году в Тюмени. Окончил Тюменский государственный университет, служил в армии. Работал учителем, музыкантом, директором средней школы, преподавателем вуза. В настоящее время — литературный редактор газеты «Тюменская область сегодня». Публиковался в журналах «Роман-газета», «Наш современник», «Нева» и др. Лауреат многих литературных конкурсов, в том числе фестиваля «Золотой Витязь». Член Союза журналистов России, член Союза писателей России.