История нашей семьи

У нас в церкви есть семья Аргентовых. Собственно, в церковь ходит Наталия Аргентова.
Недавно из Алма-Аты приехала мать ее мужа. Я читал историю ее семьи, которую она написала по просьбе детей.
Я видел подобные материалы в «Подъёме»: такие вот «голоса из хора» ушедшей эпохи.
Родители матери этой женщины — из Тамбова. Вот и реальная ниточка, которая связывает с Черноземьем.

Протоиерей Игорь Филяновский,
настоятель Свято-Троицкой церкви РПЦ
Московского Патриархата в городе Мельбурн

Эта история написана моей мамой, Портнягиной Полиной Васильевной.

К сожалению, я мало что знаю из истории своей семьи, так как не принято было в те годы, когда были живы старики, рассказывать обо всем. И скрывали много для нашего же блага, а иногда и для своего.

Начну с отца, Евглевского Михаила Дмитриевича. Его родители были сосланы из Польши в Сибирь в 1883 или 1884 году за участие в освободительном движении. Аристократы; говорили, что они были хорошо образованы, как и мой отец. Он был намного старше моей матери, больше чем на 20 лет. Поэтому я думаю, он, возможно, родился еще в Польше, а может, уже в Сибири. Закончил он гимназию и что еще — не знаю. Женат он был на моей матери вторым браком, в первом его жена умерла, оставив трех дочерей. Работал директором школы в нашем селе и преподавал физику и математику.

Дедушка и бабушка, Пеньковы Петр Павлович и Мария Ивановна, родители моей мамы, были против этого брака из-за разницы в возрасте, но смирились. Прожили мои родители вместе мало, полтора-два года. Тетя Валя говорила, девочки плохо относились к маме. С годами, поняв, что у мамы был не ангельский характер, я посчитала, что вины было много и ее. Подтверждением того, что отец был не так уж плох, служат и те несколько примеров, что я слышала от бабушки и тети Таси: бабушка боялась, что отец украдет меня, и прятала, когда он приходил.

Когда мне было лет 5–6, однажды позвала меня соседка. К ней приехали мои сестры, мне они показались взрослыми, хотя, я думаю, старшей было не более 20 лет, а младшей — лет 13. Целый день они возились со мной, играли, водили в баню, причесывали, кормили — я была счастлива. Такое внимание девочек мне было очень приятно.

Вечером я вернулась домой и взахлеб рассказала обо всем. Последствия были ужасными: меня закрыли в доме. Я пыталась выломать двери, окна — ничего не получилось. Когда меня выпустили, они уже уехали.

Через несколько лет, когда я училась в четвертом классе, мы жили в Алма-Ате и сильно бедствовали. Родители решили уехать в совхоз под Алма-Атой, мама стала работать в школе, а меня оставили в городе, у тети Таси. И вдруг срочно отправили в совхоз. Позднее тетя Тася рассказала, что отец узнал, что мы бедствуем, приехал и предложил, через дедушку, свою помощь — меня опять спрятали. В те годы были другие законы, женщины полностью распоряжались судьбой своих детей, а отцам никакой суд не мог помочь. Мне говорилось: он подлец, и я верила. Когда стала взрослой, проанализировав все, поняла, что это не так, но в силу своей робости не решилась его искать и очень сожалею об этом.

Родители моей мамы, Петр Павлович и Мария Ивановна, — крестьяне, в молодости жили в деревне под Тамбовом. В семье моей бабушки рано умерла мать, осталось несколько маленьких детей. Их вырастила старшая сестра, Елена, баба Лена, как звали мы ее впоследствии. Женила братьев и отдала замуж сестер, кроме младшей, моей бабушки, Марии. Она еще не доросла до замужества, когда Елена тяжело заболела. Она была верующей, и дала клятву Богу: если выздоровеет, пойдет в Киев, в Киево-Печорскую Лавру, на поклонение святым мощам. Замужество ей уже было не доступно: она была, по понятиям тех лет, переросток. Выздоровела и пошла в Киев, естественно, пешком. Приняла монашество, но решила вернуться в деревню, возможно, чувствовала что-то недоброе.

А в ее отсутствие мои бабушка с дедушкой решили пожениться. Но их родственники с обеих сторон были против этого брака. Дедушка с бабушкой все-таки поженились, и родственники не дали им ничего — ни земли, ни скота. Они вынуждены были пойти в батраки. Родилась тетя Тася. В этой деревне перспектив не было, и они решили идти в Сибирь. Родственник одного из знакомых уже жил в Сибири, и сообщал, что землю там дают. Вернулась Елена и очень рассердилась на своих братьев и сестер за то, что они так поступили с младшей сестрой, ее любимицей. И решила идти с ними. Они пришли к родственнику знакомого, в село Подойниково Каменского района Алтайского края (тогда это была Западно-Сибирская губерния).

Но в сибирских деревнях кому попало землю не давали, общество должно быть уверено, что это работящие люди, что не придется потом содержать эту семью. Установлен был испытательный срок — три года. Жили они в бане этого знакомого и батрачили на него. Бедствовали ужасно. Через три года им выделили землю на краю деревни для дома и огорода, пашню, луг. Хозяин дал коня, телегу, корову, овец, кур, лес для строительства дома. Они построили четырехстенок, т.е. одну комнату, без сенок и даже без крыльца, и сарай для скотины. В дальнейшем планировалось сделать пристройки.

Дедушка, Петр Павлович, был незаурядной личностью, и хотя учился всего лишь в церковно-приходской школе, был довольно хорошо образован для той среды, в которой вращался: имел математические способности и логическое мышление. Умел контактировать с людьми, рассудить конфликты, к нему за советом приезжали даже из других деревень. Его уважали, ценили, хотя как крестьянин он был не отличный хозяин. Его избрали писарем — это что-то вроде секретаря в правлении, он вошел в состав деревенской интеллигенции — поп, учитель, писарь. В школе учились уже двое их детей — Анастасия и Фома. Анастасия обладала выдающимися способностями в математике. Поп собирался переехать в город Камень-на-Оби и предложил дедушке забрать с собою тетю Тасю, поселить у себя, вместе со своими дочерьми, и обещал учить ее в гимназии за свой счет. Дедушка согласился, и тетя Тася начала учиться в гимназии. Но началась война с Германией, это был 1914 год. Дедушку взяли на фронт, он не успел достроить сенки к дому. Воевал он в Молдавии, в кавалерии. У нас была фотография его в те годы. Красивый молодой мужчина, есаул с большими закрученными вверх усами, с огромной шашкой в руках. А бабушка с бабой Леной пахали, сеяли, косили, заготавливали сено, дрова, ухаживали за скотиной, растили детей и сами построили сенки.

Деревенские бабы осуждали бабушку за то, что тетя Тася учится в гимназии: «Время смутное, а у тебя девка на стороне». И бабушка не выдержала, поехала в город и забрала тетю Тасю, несмотря на уговоры попа и слезы тети Таси.

В деревне ее сразу же выбрали на место дедушки — писарем. Ей было 12 лет. Дома дети тоже работали. Дядя Фома был моложе тети Таси на один год, они то и выполняли тяжелую работу. Тетя Тася иногда вспоминала такой случай: они с дядей Фомой заготавливали дрова на зиму. Пилили деревья в лесу, распиливали их, грузили на телегу, сверху сажали маму (бабу Маню) — ей в то время было пять лет, вручали ей вожжи в руки, она дергала за них, громко крича: «Но!», и лошадь везла воз домой. Дома бабушки разгружали телегу, сажали туда маму, вручали ей вожжи, и она ехала в лес, опять громко и важно крича: «Но!» Лошадь сама знала дорогу.

Наступил 1917 год. Брестский мир, и дедушка вернулся домой. Но не успели вздохнуть с облегчением, как началась гражданская война. В Сибири воевали между собой белые, красные и зеленые. Деревню занимали то одни, то другие. И главное было, когда входили, угадать — кто же они? Потому что на вопрос «Вы за кого?», если ответишь не за них — расстрел. Я ни от кого не слышала, что дедушка был связан с партизанами (красными), думаю, просто он был в приятельских отношениях с командиром партизанского отряда Куделей Гордеем Фомичем, будущим дедом Жоржа. Однажды белые вошли во двор к нашим. Это будет звучать, наверное, картинно, но все было так, как я сейчас напишу, со слов бабушки, тети Таси, мамы. Дедушке сказали, чтобы он указал место стоянки партизанского отряда и отвел их туда. Дед молчал. Тогда его поставили у стены сарая, а напротив поставили его семью и сказали им: «Просите, чтобы он сказал, иначе расстреляем». Все молчали, не знаю почему. Может, страх сковал, а может, знали — не скажет. Плакала и просила только мама, она была совсем маленькой: «Папа, скажи!» Его расстреляли и ушли. Все бросились к нему — он был жив. Нужно было еще и скрыть, что он жив. Бабушка лечила его сама, травами. Он поднялся через полгода.

Кончилась гражданская война, но не все, видимо, забылось. Гордей Фомич стал председателем сельсовета, а дедушка — счетоводом, фактически тот же писарь. И однажды, когда он возвращался домой поздно, на него напали, страшно избили и потащили к озеру, чтобы утопить. Но им помешала женщина в белом (бабушка часто потом говорила: «Богородица спасла его, это она шла в белом»), которую они увидели, испугались, бросили его и убежали. Он дополз до дороги и потерял сознание. Утром бабы выгоняли коров в стадо и обнаружили его, еще живого. И снова бабушка выхаживала дедушку. Он поднялся через год.

Жизнь налаживалась, дети подрастали, рвались к учебе. Бабушка возражала, может, чувствовала сердцем беду, но они настаивали. Мама кончила в городе Камень-на-Оби школу второй ступени, с педагогическим уклоном, девять классов. И в 16 лет стала преподавать русский язык и литературу. Она была очень хорошим педагогом, я это знаю по себе. Умела так объяснить материал, что он укладывался очень надежно в мозгах. Дядя Фома поступил в Омский сельскохозяйственный институт. Подросла тетя Валя. Во всю развивалась художественная самодеятельность, она держалась в этой деревне на трех сестрах Пеньковых: тете Тасе, маме и тете Вале. Все они хорошо играли на гитаре, балалайке, мандолине, плясали, пели. Особенно хорошо пела тетя Тася. У нее был низкий сильный голос. К сожалению, она не имела возможности учиться пению. И еще — они участвовали во всех драматических спектаклях. Мама — всегда главная положительная героиня, а герой-любовник — дядя Паша, отец Люси. Он появился после гражданской войны в этой деревне. Сам он из полудворянской семьи, родился в 1895 году. В 1914-м пошел на германскую войну в чине солдата, имел полный набор солдатских Георгиевских крестов — четыре, и два потом офицерских, уже в чине поручика. Во время гражданской войны воевал на стороне белых, в армии Врангеля, и должен был эмигрировать из Крыма. Но на судно его не пустили с конем, а коня он не смог бросить. Его семья жила на Урале, в ней было 11 человек детей, к этому времени взрослых. Красные убили всех, спаслись двое, кроме дяди Паши: старший его брат Александр и сестра, мать тети Эллы Абрамовой. Брат увез на санках и старую мать. Потом все скрывались. Дядя Паша очутился в деревне Подойниково.

Здесь я хочу рассказать немного о его старшем брате Александре, дяде Саше. Он был кадровым военным перед войной с Германией в 1941 году. Не знаю, в каком чине, но высший офицерский состав. Войну он встретил на западе Союза, сразу же — тяжелые бои, окружение, плен. Он сидел в Бухенвальде, лагере смерти. С ним попали в плен несколько его солдат, офицеров уничтожали сразу, но солдаты не выдали его. А после войны уцелевших отправляли на Колыму, в советские лагеря. Везли по железной дороге, а она одна в Сибири, и в Новосибирске вагоны с бывшими пленными на время остановки ставили в тупике. Женщины, сотрудницы вокзала, знали об этом и ходили туда (тайно, пленные считались «врагами народа», за контакт с ними наказывали) посмотреть, нет ли близких. Тетя Тася работала в это время главным бухгалтером вокзала. И дядя Саша, увидев женщин, смог выбросить из окошка бумажку со своим именем. Тетя Тася побежала домой — они жили почти рядом с вокзалом — схватила мешок, побросала туда валенки, теплые вещи, продукты, а в другой — половину мешка, потому что его несла Люся, картошку. Они прибежали к вагону, тетя Тася уговорила охрану взять полмешка картошки и разрешить передать мешок дяде Саше. Это было в 1945 году, а в 1952-м дядя Саша с женой тетей Наташей приехали в Алма-Ату, мы уже жили здесь, и при мне благодарили тетю Тасю: «Твои валенки спасли мне жизнь». Они поселились под Алма-Атой, в колхозе «Заря Востока», впоследствии район Рыскулова-Розыбакиева. Тетя Наташа преподавала в школе русский язык и литературу. Однажды дядя Саша стоял на остановке, проезжала машина, водитель был пьян, врезался в толпу ожидающих и задавил дядю Сашу насмерть. Какая судьба: выжить в невыносимых условиях и погибнуть, когда все уже было в прошлом.

Вернусь к самодеятельности. Представляю, каково было дяде Паше играть героев-красных. Но были они молодыми, театр им нравился, позднее часто дядя Паша с мамой вспоминали, как они играли, как реагировала благодарная публика — которая иногда спектакль принимала за настоящую жизнь. Тетя Тася дружила с одним парнем, он ушел в армию. А дядя Паша отчаянно влюбился в нее, что не удивительно. Она была неординарной личностью: умная, красивая, смелая, талантливая, честная — врать она просто не умела, обязательная, заботливая, веселая, готовая всем прийти на помощь. Ее зять на ее поминках сказал: «Она очень рано родилась. Ей нужно было жить при коммунизме», — тогда еще многие верили в коммунизм. Дядя Паша уговорил ее выйти за него замуж и уехать в Новосибирск. Потом закончил службу в армии ее первый парень и поехал за ней. Уговаривал вернуться к нему, и она заколебалась. Но однажды утром нашли его тело — он был застрелен. Уже в старости дядя Паша признался тете Тасе, что это он застрелил того парня.

Моя мама тоже влюбилась, в Максима Куделю, сына дедушкиного приятеля. Он был потрясающе красив, и в 17 лет она вышла за него замуж. Максим окончил сель­скохозяйственный техникум, работал агрономом. Первое время они жили у родителей Максима, родился сын — Славик, через два года второй — Жорж. Ее свекр работал председателем сельсовета. Шел 1931 год, время раскулачивания. Раньше считалось, что кулаки — враги народа, сейчас наоборот — во всем винят бедноту. На самом деле тогда еще продолжалась скрытая гражданская война. Однажды ночью в окна дома Кудели стали стрелять. Деревенский дом — это комната и кухня. В комнате на кровати — моя мама с Жоржем, ему было несколько дней; в кухне на кровати — ее свекровь. И свекровь встала, взяла свою перину, под пулями прошла к матери и закрыла своей периной невестку с внуком. Все обошлось. Позднее родители выделили молодых — купили дом, дали скотину. Вскоре свекровь умерла, свекр тоже заболел туберкулезом. Его как героя войны отправили в Новосибирск, в тубдиспансер, где он и умер.

Красавец Максим часто ездил по соседним селам, что-то вроде командировок. Он предложил маме (кстати, она тоже считалась самой красивой женщиной в этом селе) переехать в другую деревню, там ему больше нравилось. Мама согласилась. Они продали дом и все хозяйство, он перевез маму с детьми к сторожихе школы, пожить временно, пока он купит дом в той деревне и заберет их. Однако он не приехал за ними. Мама не пыталась его вернуть и все время плакала. Славик умер, и дедушка не выдержал. Он поехал в город Камень-на-Оби, в районо (районный отдел народного образования), взял для матери направление в другое село — Аллак, поехал туда, договорился о покупке дома на улице Тамбовской. Жители сибирских деревень в те годы еще помнили, откуда они приехали, и старались селиться вблизи земляков. И улицы назывались по той местности, откуда они приехали — Тамбовская, Саратовская, Воронежская и т.д. Дедушка вернулся домой, продал дома, скотину, посадил в телегу бабушек и младших детей — тетю Валю и Парфика, забрал маму с Жоржем, и они переехали в Аллак. Мама пошла работать в школу, а директором школы был Евглевский Михаил Дмитриевич. Из огня да в полымя.

Тете Тасе тоже было нелегко. Выяснилось, что дядя Паша — белогвардеец (забавно, дедушку расстреливали белогвардейцы, и вот теперь зять — белый), и это нужно было скрывать, иначе — гибель. И они постоянно переезжали с одного места в другое, как только появлялся кто-то, кто знал дядю Пашу. В этих переездах они потеряли своего первенца — Славика. Когда-то в юности они все — братья и сестры — договорились, что когда у них будут дети, то первые сыновья должны быть Славиками. Так и случилось. Только у мамы и тети Таси Славики умерли, а у дяди Фомы и тети Вали остались живы. В конце концов, они все-таки устроились в Новосибирске. Родилась Люся в 1932 году.

А дядя Фома окончил Омский сельскохозяйственный институт и агрономом был направлен в совхоз под Павлодаром. Туда же по распределению из Ленинграда приехала Валентина Орлова, стала работать зоотехником. Директор этого совхоза продавал скот налево, дядя Фома пытался препятствовать этому. И директор расправился с ним, заявив, что был падеж скота по причине эпидемии ящура, в которой виноват дядя Фома. Его посадили в тюрьму, в Павлодаре. Тетя Валя Орлова сообщила об этом старикам. Бабушка поехала, чтобы повидаться с сыном — дорогой ее обокрали, свидания она не добилась, вернулась без денег, без вещей, ни с чем. На следующий год поехал дедушка, взяв с собой младшего сына, Парфика, чтобы он мог покараулить вещи. Они проехали в совхоз, к тете Вале, она обо всем подробно рассказала. Дедушка написал письмо обо всем Молотову, в Павлодаре добился встречи с дядей Фомой, рассказал о письме и сказал, что если его не освободят, на следующий год он снова приедет. Можно было ехать домой, но дедушка заболел тифом и оказался в больнице. Парфик остался один. Ему было 9 лет. Чужой город, он вскоре остался без денег, без вещей. Знал, что нужно пробираться в Новосибирск, к тете Тасе. Его приняли в свою компанию беспризорники. Они ездили в поездах, пели и воровали. Парфик не мог воровать, а они не требовали от него этого, но подкармливали.

Дедушкино письмо дошло до правительства, дядю Фому освободили, перевели в Улан-Удэ, Бурятскую АССР, на должность зам. наркома сельского хозяйства. Жили они хорошо с тетей Валей, родился в 1934 году Славик. А в 1938 году прокурор, приятель дяди Фомы, попросил зайти к нему — «пришла на тебя писулька». Тетя Валя предложила бежать немедленно. Дядя Фома отказался, он верил в партию, пошел и не вернулся. Лишь смог передать ей спичечный коробок с надписью: «Я верю, партия разберется». Обвинение было связано с тем, что он завернул туфли, которые купил жене, в газету с портретом Сталина.

А тетя Валя Пенькова, моя тетя, училась заочно в том же Омском сельскохозяйственном институте. У нее уже был Славик, и она поехала на сессию, оставив его у тети Таси, там же жила в это время бабушка. Однажды тетю Валю вызвал декан, в прошлом однокурсник и приятель дяди Фомы. В деканате он был один, и сказал ей: «Сейчас я тебе скажу страшную новость, но ты не должна плакать, иначе можешь погубить меня и себя». И показал газету, в которой было сообщение, что дядя Фома расстрелян как враг народа. Декан дал ей денег, сказал, чтобы она немедленно уезжала под предлогом — мама заболела, и не подавала бы вестей о себе: не писала в институт, не приезжала. «Если что-нибудь можно будет сделать для тебя, я сделаю». Потом он ее перевел на другое отделение, и с потерей курса она закончила институт.

В Новосибирск тетя Валя приехала вечером. Искупали детей, уложили спать. Сели втроем в кухне. Кухня тонкой стенкой отделена от квартиры соседей. Тетя Валя, уже наученная деканом, сказала: «Мама, я скажу сейчас страшную весть. Ради нас с Анастасией не плачь громко». Тетя Тася часто потом говорила, что очень тяжело было и от того, что нельзя было даже плакать. До утра они сидели в кухне. Утром тетя Тася сказала: «Надо спасать Славика», сына дяди Фомы. Она отпросилась с работы под предлогом болезни кого-то и поехала в Улан-Удэ. Сестре Вале наказала ждать ее десять дней, если не вернется к этому сроку, то тетя Валя должна была забрать детей и мать («Павел — как хочет. Людмилу вырасти») и уехать в деревню, в Аллак, бросив дом и вещи. Приехав в Улан-Удэ, тетя Тася сходила в тюрьму, к начальнику, попросила отдать тело дяди Фомы, чтобы похоронить. Начальник сказал, что дядя Фома уже похоронен. А ночью тетя Тася и тетя Валя Орлова, взяв узлы с необходимыми вещами, пошли на вокзал. На пассажирском поезде они не хотели ехать, боялись, что увидят, куда они поехали. Тетя Тася договорилась с проводником товарного поезда, отдала ему отрез габардина на костюм, он их спрятал в одном из товарных вагонов. На седьмые сутки тетя Тася вернулась в Новосибирск с тетей Валей Орловой, своей невесткой, и Славиком.

Когда я читаю мемуары какого-нибудь известного в Союзе человека, который винит Сталина в своем предательстве по отношению к своим близким, я вспоминаю свою тетю Тасю и всех остальных родственников. Они не отказались от дяди Фомы и не предали дядю Пашу и дядю Сашу, а рискуя собой и своей дочерью, тетя Тася спасала невестку с племянником.

Незадолго до этих событий тетя Тася работала бухгалтером на Новосибирском железнодорожном вокзале. Главный бухгалтер сидел в одной комнате со всеми. Однажды вошли двое в штатском и увели его. Начальник вокзала сказал тете Тасе, чтобы она садилась за стол главного и работала вместо него. И в последующем всегда, когда открывалась дверь, тетя Тася поднимала глаза и смотрела, не за ней ли пришли. Ночью они были все вместе, а каждое утро тетя Тася и тетя Валя Орлова прощались навсегда: «Прощай, Валя. Если не вернусь — вырасти Люсю». — «Прощай, Тася. А если я не вернусь — не оставь Славика». Об этом времени тетя Тася говорила: «Жить было страшно».

Так продолжалось год. Потом тетя Валя Орлова решила поехать к своим, в Ленинград. Когда приехала к ним, ей сказали, что ее разыскивают, и, видимо, обдумав все заранее, предложили ехать в Бологое, к дальней родственнице. Даже не передохнув и нескольких минут, она со Славиком поехала в Бологое. Родственница сказала соседям и знакомым, что приехала ее дальняя сестра из глухой деревни, малограмотная, сбежала от пьяницы-мужа. Тетя Валя пошла работать уборщицей на зооветеринарную станцию. В те годы грамотных людей было мало, и женщина с мозгами могла и без диплома продвигаться по службе.

Через два года началась война, Великая Отечественная. Немцы быстро продвигались, и тете Вале было предложено вывести стадо племенных коров в тыл, на Урал. Она заставила Славика (ему было уже семь лет) вызубрить адреса Новосибирский — тети Таси, и наш — Аллакский. И сказала, что если ее убьют, чтобы он туда пробирался. Вышли они к Уралу живыми, все трое — тетя Валя, Славик и старенькая родственница, и вывели стадо.

В конце войны вернулись в Бологое, там Славик окончил школу и решил поступать в военно-морское училище в Ленинграде. Он, как впоследствии и Витя, мечтал о море, мечтал, что будет капитаном дальнего плавания. Сдал экзамены на «отлично» — его не приняли. Он поступил в инъяз — моряк должен знать языки. Но ему отказали. На следующий год он вновь пытается поступить, опять сдает на «отлично», и опять не принят. На этот раз он узнал причину — его отец «враг народа». Он ничего не знал, тетя Валя не рассказывала ему, и он был в отчаянии. Не хотел видеть мать, приезжая сюда, в Алма-Ату. И дедушка снова писал Молотову. Я читала черновик его письма, он сохранился: очень сдержанное письмо, полное боли и непонимания случившегося. Славик уехал в Мурманск, поступил матросом на судно. Впоследствии он все-таки стал капитаном дальнего плавания.

Но вернусь к концу тридцатых годов. После двух неудачных замужеств мама очень осторожно относилась к ухаживаниям отца, Портнягина Василия Федоровича. А он влюбился очень сильно и использовал все свое обаяние, чтобы понравиться всем: нам с Жоржем, дедушке с бабушкой, даже ездил представиться тете Вале и тете Тасе. Клялся, что никогда не обидит нас с Жоржем: «Сам вырос сиротой, знаю, что это такое». Его отец участвовал в поджоге помещичьего дома, был посажен в тюрьму, там и умер. Его мать тоже умерла. Рос он в семье своего дяди, с двоюродными сестрами Тамарой и Зиной. Учился на курсах счетоводов, работал зав. избой-читальней, служил в армии, в кавалерии, в Биробиджане. После армии стал работать оперуполномоченным. Все наши родственники посоветовали маме выходить за него замуж. И вот поздней осенью 1940 года он на грузовике перевез нас к себе в село Волчно-Бурла, куда его перевели. Название у села было не случайным, находилось оно в глухом бору, и зимой волки ходили прямо по улицам. Поэтому там не только дома были рубленые (из цельных бревен), но и сараи, так как волки разрывали стены и крыши сараев, чтобы добраться до скота. Место удивительно красивое, дома стояли на берегу озера, а кругом — густой бор. Мне не было четырех лет, когда мы приехали туда, и жили там всего полтора года, но я очень многое помню, почти все, может, потому, что со мной там постоянно что-то случалось, пять раз я чуть не погибла.

Мать с отцом были очень счастливы, они любили друг друга, это видела даже я, ребенок. Но на следующий год началась война. Отца не сразу взяли на фронт, вначале была бронь. А следующей весной он уходит на фронт. У него был конь — Рыжка, он запряг его в легкую коляску, мы все сели в нее, доехали до опушки леса, там он нас с Жоржем снял, поцеловал. Мама и Жорж плакали, я — нет, тогда еще не понимала, что такое фронт. Жорж помнил это и впоследствии часто, когда сердился на меня, говорил: «Ты не плакала, когда отец уходил на фронт». Мама с отцом уехали в Камень. На следующий день она вернулась, привезла нам с Жоржом прощальные подарки. И опять они плакали, а я радовалась игрушке.

Мама была беременна, скоро должен был родиться Боря. Естественно, нужно было возвращаться к родителям, но как? Машины тоже забирали на фронт, школьный грузовик уезжал в Новосибирск, и с ним — одна учительница. Мама отправила нас с Жоржем с ней к тете Тасе, чтобы уже она оттуда на пароходе нас отослала в с. Аллак. В Новосибирске у тети Таси в это время жил Парфик. Это была единственная встреча, в которой я запомнила его. Я плакала, он посадил меня рядом с собой на крыльце, взял гармошку и стал что-то играть для меня. Мне стало так спокойно, я прижалась к нему и слушала, как он играет.

Билеты на пароход тетя Тася не смогла купить, пристань охранялась военными, к пароходу подойти было нельзя. Жорж взял меня за руку, сказал охране, что мы отстали от детдома, который уехал в г. Камень. Нас пропустили. Ехать до Камня двое суток, сидели мы в трюме, на горячем железном полу. На следующий день Жорж заболел — температура, рвота и т.д. Через день пришли в Камень, Жорж дорогу в с. Аллок знал. Мы прошли город, Жорж перенес меня через протоку — для меня было глубоко, в лодке нас перевезли на другую сторону реки Оби. Все разошлись, мы были одни, вечерело. Жорж стоял и качался. Позднее он говорил, что тогда понял: до Аллака он не дойдет, 10 км. Я плакала, он взял меня за руку, и мы пошли. Прошли с километр, нас догнал старик на бричке, запряженной волами. Спросил, чьи мы. «Петра Павловича». Дедушку знали все даже из окрестных сел, и этот старик знал. Посадил нас, Жорж потерял сознание. Добрались к нашим уже ночью, дедушка запряг корову и повез Жоржа назад, в Камень, в больницу.

В конце лета приехала мама с Борисом на руках. Правда, имени у него еще не было. Отец, уходя на фронт, просил назвать сына Борисом, но мама хотела назвать его Брониславом. Возмутилась баба Лена: «Отец на фронте, просил тебя, а ты…» Заставила смириться. Маму назначили директором еще несуществующего детдома. Сельсовет выделил клуб и единственную хромую лошадь с одноногим конюхом — все здоровые лошади уже были на фронте. Внутри клуба поставили перегородки, сделав таким образом спальни, столовую, кухню, комнату для служащих. Построили баню на берегу реки Аллак. Мне нравилась баня — большая, светлая, с закрытым предбанником. У нас, как у всех, тоже была баня — крохотное помещение, топилась по-черному, а в предбаннике было только три стены. Так что раздевались и одевались практически на улице, в любой мороз. Может, полезно?

Дети в детдоме были в основном с оккупированных территорий. Они уже повидали, независимо от возраста, и голод, и холод, и смерть. Умели постоять за себя и умели подчинить себе. А может, поэтому они и выжили. Мы искали их дружбы и гордились ею. Старались походить на них даже в одежде. У нас были зимние пальто, шубы, но мы упрашивали маму, чтобы она купила нам, как у детдомовцев, телогрейки. И были очень довольны, когда она наконец нам их приобрела. Деревенские женщины принимали большое участие в этих детях. Приносили нехитрые продукты — молоко, какие-нибудь овощи. Помогали с лечением. Я помню, как бабушка с другими женщинами обсуждали, как лечить мальчика от приобретенного заикания — его сбросили немцы в колодец при отступлении. А вытащили, спасли наши солдаты, когда вошли в село, связав ружья портянками. Он стал заикаться. Однажды ночью я проснулась от шума в доме. Оказалось, один мальчик съел мухомор, и мама принесла его домой к бабушке, и бабушка выходила его травами.

Парфик уже был на фронте. Как бабушка молила бога за него! Как старалась помочь всем нищим и беженцам, приговаривая: «Я помогу, и Парфику помогут». Не помогли. Он был ранен в руку, началось заражение крови, и он умер в госпитале. Парфик был гордостью семьи. Прекрасные мозги и золотые руки. Еще ребенком он соорудил что-то вроде снегохода: соединил лыжи, закрепил на них табурет, поставил парус и катался по огородам — тогда не было изгородей. Увлекался фотографией. И сейчас у нас есть фотографии, сделанные им, уже пожелтевшие. Но им около 70 лет, и их делал ребенок.

В Аллаке была только школа-семилетка, потом он переехал в Новосибирск, к тете Тасе, и там учился в старших классах. Закончил параллельно курсы киномехаников и подрабатывал в своей школе киномехаником. Хорошо играл на гармошке. Словом, за что бы ни брался, все у него получалось отлично.

В конце 43-го года зимой дедушку вызвали в военкомат, в г. Камень. Он вернулся оттуда и молча положил на стол деньги, бумажные и даже мелочь. Бабушка все поняла и закричала, дедушка плакал тоже. Мне стало страшно, я тоже все поняла, я уже понимала. Кое-как оделась — раньше я не одевалась зимой самостоятельно, вышла на улицу и встала у ворот. Пришла мама, я ей сказала про Парфика, она тоже заплакала. Я не могла слышать этого отчаянного плача, залезла под крыльцо. Очнулась ночью, меня растирали снегом.

А бабушка надеялась, что это ошибка, Парфик жив, ходила к гадалкам. Они, видимо, были неплохими психологами и говорили, что он жив. Ходили слухи, что есть госпиталь, куда отправляют инвалидов, которые не хотят возвращаться домой. Я была уверена, что это придумано для собственного успокоения, и только в 70-х годах узнала, что есть такой госпиталь, под Ленинградом, на острове Валаам. Его построили монахи очень давно, для увечных солдат, так он и функционирует уже сотни лет.

В этом же году умерла баба Лена, в селе Баево, у тети Вали. Она жила там, присматривала за Славиком и хозяйством. Сурова к ней была судьба. Монашка, всю свою жизнь она посвятила своим близким, ничего не имея для себя, лишь тяжелый труд.

В деревне тяжело жилось во время войны (после — тоже). Колхозницы ничего не получали по трудодням, мужчины были на фронте, транспорт — волы и коровы. Кормились лишь за счет своих огородов: картошка, капуста, морковь, свекла, брюква, тыква; из леса летом — ягоды и грибы. Хлеба не было. Маме как госслужащей выдавалось какое-то количество хлеба, с песком. Бабушка делала сухари, а из сухарей — сухарницу: заливала их кипятком, закрывала крышкой на несколько минут, песок оседал на дно, а я уже прыгала от радости — очень вкусное блюдо, мне казалось. Была скотина, было молоко и яйца. Но и были большие налоги на огород и скотину, и мало того, что колхозники ничего не получали за свой труд в колхозе, они еще платили налоги за домашнее хозяйство. Одна из подруг тети Таси уже после войны рассказывала, что, оставшись с пятью детьми (муж был на фронте), ходила на работу с бидончиком (работала свинаркой), потихоньку набирала в бидон густую часть еды для свиней и прятала в кустах, вечером приносила домой, доливала водой, кипятила, и это была еда для детей. Если бы обнаружили это воровство — могли расстрелять.

Нас спасало то, что мама была учительницей, а учителя освобождались от налогов. Поэтому все хозяйство числилось на маме. Но тяжело было не только из-за плохого питания. Всем детям, даже маленьким, приходилось работать и не только дома, но и для фронта. Я еще не ходила в школу, нас, детвору, собирали в группы, и мы с учительницей ходили собирать облепиху для госпиталей. Была норма — 2 кг чистой ягоды. Руки были в волдырях от колючек, мы плакали, и учительница плакала вместе с нами и уговаривала: «У тебя папа на фронте, вдруг его ранят, и твоя ягода спасет его», «У тебя брат на фронте…». И колоски собирали. Ходили босиком по скошенной стерне, нарывы на ногах, а на руках эти мелкие волосики впивались так, что их вытащить было невозможно.

А у более старших детей была более тяжелая работа. Когда началась война, Жоржу было 10 лет, когда закончилась — 14. И все военные годы, да и после войны, он выполнял тяжелейшую физическую работу по хозяйству: убирал за скотиной, чистил сараи, пилил дрова в лесу и дома, колол их, убирал снег и многое другое. А для фронта такого возраста дети работали на лесоповале. Тогда мне казалось это естественным — ведь он старший, да и все соседние мальчишки также работали, а став взрослой, стала часто думать о нем — ведь был он совсем ребенком! Он не был отличником, а разве возможно при такой невероятной физической нагрузке еще отлично учиться? Многие из этих мальчишек впоследствии изрядно пили. И за это их строго судили. Но они же иначе не умели отдыхать, снимать напряжение. Они умели только работать и хорошо работать.

А самым маленьким было, возможно, еще хуже. О каких-то витаминах и хорошем питании даже речи не шло, с ними некому и некогда было заниматься. Боря родился 30 июля 1942 года. Зимой он уже мог сидеть, и бабушка сажала его на лавку между столом и окном, обкладывала подушками и там он сидел целые дни. В Сибири морозы бывают более 40 градусов. Как бы ни закрывали подушками, от окна дуло. У него были трехэтажные фурункулы на плечах. И я думаю, что причина его тяжелых головных болей находится еще и там, в детстве. Какая же страшная была война, а еще на нас не сыпались бомбы, нас не сжигали, не кидали в колодцы.

Кончилась война. Весной 46-го года отец приехал в отпуск. Они с матерью были так счастливы! Ему не разрешено было забирать семью, но он забрал нас с собою. В это время (конец войны он встретил в госпитале, в Ленинграде) он служил в Эстонии, городок Лихула. Что поразило даже меня, ребенка, так это благополучная жизнь эстонцев. Городок, по размерам меньше нашей деревни, был не разрушен; единственно, пострадал памятник Гитлеру — за то короткое время они успели ему поставить, а наши солдаты оторвали ему голову. А в России разрушенные города, сожженные деревни, видны были улицы по оставшимся печкам и остовам деревьев. Люди жили в землянках. Это все видела я сама из окна вагона! В городке Лихула — аккуратно подстриженные газоны, много мужчин — в России мужчины были редки, в основном это старики, подростки и инвалиды. В выходные дни эстонцы приезжали с хуторов на красиво убранных колясках, порой — коврами, и кони были хорошие. А в России ездили на бричках, запряженных волами и коровами. Мне казалось, мы попали в другой мир.

Приехали мы туда, а его часть перевели в Ленинград. Отец оставил нас и поехал в Ленинград. Все лето мы жили одни, в большом поповском доме, напротив костела. Дом стоял в саду, большом, красивом, там было даже озеро с островом посередине. В этом озере было много набросано оружия, была там даже пушка. Жили мы одни, но часто приходили колонны с демобилизованными военными из Германии. Они обычно останавливались на отдых на несколько дней в саду. Настроение у всех было приподнятое: война кончилась, они остались живы, едут домой, и вот первая русская семья — это мы. Они так радовались нам, особенно любили Бориса. Ему было 4 года, когда спрашивали, как его зовут, он важно отвечал: «Борис Васильевич». Его так и звали, буквально не спускали с рук: носили и на собрания, и в городок — везде.

Поповский дом был большой, с двумя выходами с противоположных концов дома. Мы занимали одну комнату у парадного входа, через комнату от нас стоял большой сундук, полный портретов членов правительства, Сталина и прочих. Кто оставил их там — не знаю. И вот однажды, когда в саду не было никакой военной колонны, мама разбудила нас с Жоржем. Она сказала, что кто-то лезет к нам в дом неизвестно зачем. Она взяла топор в руки и пошла им навстречу, а нам сказала, что если ее убьют, мы должны взять спящего Бориса, вылезти в окно и спрятаться в кустах до утра, утром пойти в милицию. Мне не было страшно, может, потому что ужасно хотелось спать. Мама подошла к двери, которую ломали — с противоположного от нас входа, и сказала, что если они будут продолжать ломать дверь, она будет их рубить топором. Они продолжали, и когда кто-то просунул руку в пролом, чтобы открыть дверь изнутри, она ударила топором по руке. Они ушли. Утром приехал отец. Родители решили, что лезли за портретами, потому что если бы им нужны были мы, они могли легко расправиться с нами. Матери было 35 лет, а мы были еще малы, чтобы защитить себя. Времена были суровые, в Эстонии еще были «лесные братья», которые убивали русских военных — гражданских не было, кроме нас. Когда этим «братьям» попадались портреты членов правительства, они что-нибудь дорисовывали, к примеру, петлю на шею, писали что-нибудь вроде «тебя это ожидает» и вывешивали на столбах или деревьях. Мать с отцом не знали, что делать: оставить портреты — ими, ясно, воспользуются, и если станет известно об этом, родителей осудят, вплоть до расстрела. Если их уничтожить, и это станет известно — их ожидает тот же расстрел. Но что-то надо было сделать, и они решили — сжечь. Жгли в глубине сада, чтобы никто не видел, боялись — вдруг придет очередная колонна военных. И никогда, до самой смерти, никому об этом не рассказывали. И мы с Жоржем молчали. Лишь в 80-е годы мы с Жоржем стали говорить об этом, и то родители были недовольны, что мы рассказываем.

Поехали мы в Ленинград. По дороге было еще одно приключение. В мои обязанности входило бегать на станции с чайником за кипятком. Жорж был постарше, но более робкий. И вот в Нарве я схватила чайник и побежала к вокзалу. Вдруг слышу гудок паровоза. Оглядываюсь — наш поезд набирает скорость. Я бегу назад, тяну руки к вагонам, проводницы кричат: «Не прыгай!» И из вагона выпрыгивает офицер, схватил меня, забросил в тамбур уже последнего вагона и запрыгнул сам.

В Ленинграде мы жили за Ржевкой, в дворянском поместье, в доме еще была прежняя меблировка. Учились мы в школе на Ржевке, в 5 км от нашего батальона. В школе на больших переменах нас подкармливали винегретом. Вскоре мы уже видеть его не могли, собирали в бумажку и по дороге домой незаметно отдавали пленным немцам. Они восстанавливали разрушенные дома, и старались со своими тачками пройти поближе к нам, чтобы мы могли им сунуть в тачку винегрет. Незаметно, потому что если это видели проходящие женщины, ругали нас: «Они убили ваших отцов, а вы их подкармливаете!», и даже с кулаками кидались на немцев. Часовые вынуждены были защищать пленных.

В декабре 46-го года родился Вова. Мы жили в Ленинграде 1,5 года. Отец демобилизовался и устроился интендантом на Московском вокзале. Ему выделили комнату на углу Невского и Лиговского проспектов. Но отца попытались втянуть в какую-то аферу, он испугался и уволился. Они с мамой решили уехать на Кавказ. Отец поехал в Джауджикау, снял квартиру, вернулся за нами и попал в госпиталь — открылась рана. Мама тоже заболела. Приехала тетя Валя, забрала Борю и Жоржа, а я осталась с Вовой на руках. Мне было 11 лет, а ему несколько месяцев. Борю отправили в Аллак, к дедушке с бабушкой, а Жорж поехал с дядей Пашей в Алма-Ату и поступил в ФЗО (фабрично-заводское училище). И другого выхода у него не было, содержать его было некому.

Родители, когда поправились, вынуждены были тоже ехать в Алма-Ату. Осенью 48-го года мы приехали, и сразу же на вокзале у меня чуть не украли Вову. Говорили, что воровали детей и из них делали фарш для пирожков. Жили мы очень плохо. Отец не находил работы, и жили тем, что он продавал мамины вещи на барахолке. У нее было много красивых вещей, она одевалась до войны модно и добротно.

Мама была сельская учительница, у нее не было диплома о высшем образовании, и устроиться в школу в городе она не могла. Выхода не было, и мама взяла направление в школу колхоза имени Калинина (в стороне Талгара). Отдала Вову в круглосуточные ясли и уехала. Через неделю, когда взяли Вову, у него на щеке была болячка. Но снова отдали, и когда еще через неделю забрали его — он умирал. Ему было больше года, с ним не должны были класть маму в больницу, но он был так плох, положили и ее. Но с условием питание ей мы будем носить. А нести было нечего. Трое суток она голодала, и ее поставили на довольствие. Мама отрабатывала питание в больнице: ухаживала за детьми, а главное — помогала медперсоналу разыскивать пропавших родственников, т.к. опыт у нее был, будучи директором детдома, она разыскивала родителей детей.

Отец устроился на работу в тюрьму. Питался он там, и как выяснилось впоследствии, очень даже хорошо. Жоржа кормили один раз в ФЗО — первое, второе, кусочек хлеба и кусочек сахара. Когда привезли Борю из Аллака, хлеб и сахар он приносил для Бори. А я приходила к маме в больницу, она тайком через забор мне что-нибудь передавала — кусочек хлеба, яблоки из компота. Я садилась на землю здесь же и съедала это.

Отцу дали комнату в бараке рядом с тюрьмой, если из тюрьмы кто-нибудь сбегал, прыгал через забор прямо к нам во двор. Маму тоже брали учительницей туда, но отец не захотел. Они были молоды, и, понятно, отцу не хотелось, чтобы вокруг матери вертелись уголовники.

Мама взяла направление в другую школу, в совхозе «Заготскот», где-то за Алма-Атой. Небольшой поселок без единого дерева, саманные дома с земляными полами. Из Аллака приехали дедушка с бабушкой, они продали там дом, деньги разделили между дочерьми. Родители купили корову, кур, посадили огород. Топили там кураем — это сухая трава, колючки. Перчаток, рукавиц не было, руки были исколоты, в болячках, но жить стало легче. Коллектив учителей был молодежным, развлечений не было, а мама была не только хорошим учителем, но и отличным организатором. Все вертелось вокруг нее: была организована самодеятельность, выступали в клубе для жителей, на смотрах занимали первые места. Все учителя жили очень дружно между собой. Были утренники, вечера. Как-то я тяжело болела, дежурили около меня все учителя, даже парни. Там же случилось одно событие, которое сейчас кажется забавным, а тогда могло для некоторых учителей окончиться трагически. В те годы экзамены были во всех классах, начиная с четвертого. Я закончила пятый класс, училась отлично, особенно легко мне давалась математика. Преподаватель математики заболела и уехала в город, и экзамен в шестом классе проводила другая учительница. Но оказалось, что никто из учеников не может решить задачи. Попытались учителя — тоже не смогли. Письменные экзаменационные работы нужно было отправлять в районо обязательно. Положение было ужасным. Шел 1950 год, время строгое. Я была их последней надеждой и спасением, и решила все задачи. Передала якобы тайком от учителей ученикам, и все закончилось благополучно. Маме предложили перевести меня из пятого класса в седьмой, но она не согласилась.

Жорж работал на заводе в городе, жил у тети там, да и поближе к городу мама хотела бы жить. Взяла направление в районо в школу колхоза «Красный трудовик» — последнее ее место работы и жизни. Переезжали по частям, тайком от учителей, а когда стало известно — директор и коллектив учителей стали отчаянно бороться. Писали в районо, требовали через парторганизацию ее возвращения, но мы остались на новом месте. Колхоз продал нам старую хибару в кредит, маленький домик, вросший в землю, одна стена подперта бревном.

И в этой школе мама была центром внимания. Самодеятельность, смотры, веселые вечера. И вдруг все изменилось, что-то случилось. Помню — мама не пошла на новогодний вечер. Все учителя с гитарами, песнями ввалились под утро к нам. Но мама приняла их сухо — они были поражены. И все, больше не было ни вечеров, ни самодеятельности. Мама стала замкнутой, мрачно настроенной. Думаю, причина была в отце. Позже я узнала, что у него была другая семья. Наверное, маме стало известно об этом. Иногда, даже в старости, я замечала в ней искры веселого остроумия или остроумных поступков, но это были эпизоды.

В 1951 году умерла бабушка, от инсульта, в возрасте 67 лет. Я часто вспоминаю ее, и всегда у меня при этом сжимается сердце от жалости и сожаления. У нее была очень трудная жизнь. Она родила 16 детей, а до взрослого возраста дожили лишь пятеро. И двое из них погибли. Она ненавидела Сталина так же сильно, как и Гитлера. А я с ней ругалась из-за этого. Я сожалею, что в силу своего малого возраста не понимала ее, не жалела, не сочувствовала ей, не поддерживала и этим не обогрела ей хотя бы частичку души.

В этом маленьком домике прожили мы пять лет. Отец решил немного увеличить сенки и убрал столб, который упирался в стену. И стена отошла. Был август месяц, мы очутились на улице. Жили на чердаке сарая, внизу — корова и свинья, над ними — мы. Мама взяла в банке кредит, и мы стали спешно строить новый дом. Помогали все соседи, и в начале ноября вошли в него. Комната и кухня, даже не покрашено ничего, а снаружи — не оштукатурено. И зимой, когда солнце пригревало, штукатурили снаружи. А еще маленькую комнату, сенки и крыльцо достраивали уже на следующий год.

Дедушка пережил бабушку на 12,5 лет. Он упал на скользкой дороге и сломал бедро. Пролежал год. Наверное, он часто вспоминал бабушку и думал, что если бы она была жива, она опять бы выходила его. А через месяц после его смерти мы похоронили Вову. Эта боль осталась с нами навсегда. Он был похож на Парфика и внешне и своими незаурядными способностями. И такая же судьба — умереть в начале жизни.

Младшая мамина сестра, тетя Валя, была очень умным человеком. Агроном, быстро сделала блестящую карьеру, занимала самый высокий пост в Алтайском крае (по своей специальности), бывала на приемах у членов правительства — Молотова, Маленкова, ездила в правительственных вагонах. Но однажды законфликтовала с кем-то вышестоящим и лишилась всех своих чинов. Переехала в Алма-Ату, старшие ее дети — Славик и Валя — давно жили у нас, с собой она привезла младших — Володю и Васю. Преподавала в зооветеринарном институте, причем бралась за любой предмет, где не хватало преподавателей, и вела их успешно. Светлые мозги у нее сохранились до старости, только, к сожалению, не всегда они были направлены на светлые деяния.

При написании этой истории я часто сдерживала себя, старалась не отвлекаться на не очень значительные события. И старалась как можно меньше писать о себе, хотя и хотелось иногда рассказать о себе, о своих, чаще всего, горестях. Все мои родственники имели и недостатки, я не хотела писать о них, потому что в основном это были незаурядные и порядочные люди, и жизнь их была и тяжелая, и яркая. Жаль только, что жизнь у человека единственная, другой не будет.

Публикация Натальи АРГЕНТОВОЙ

* * *

Из письма в редакцию протоиерея Игоря Филяновского, настоятеля Свято-Троицкой церкви Русской Православной Церкви Московского Патриархата в городе Мельбурн.

Сын Полины Васильевны, Александр Аргентов, написал по моей просьбе коротко о маме. Копирую его сообщение. 

Портнягина (Евглевская) Полина Васильевна, 8.02.1937 (с. Аллак Алтайского края) — 10.09.2015 (Мельбурн, Австралия).
В 1954 году окончила школу для девочек (тогда было раздельное обучение) в Алма-Ате с серебряной медалью, потом — КазГМИ (Казахский горно-металлургический институт, позже ставший политехническим).
Геофизик (специализация гравиразведка), работала сначала в Казахстане, в 1968-м уехали семьей (2 геофизика плюс сын) за романтикой, интересной работой и деньгами на Сахалин.
Несколько лет была ученым секретарем крупнейшего на Дальнем Востоке СахКНИИ — Сахалинского комплексного НИИ.
В 1975 году вернулась в Алма-Ату, работала в геофизике до пенсии.
Вышла на пенсию и в 2005-м переехала к сыну в Мельбурн.
Мама была типичным шестидесятником, из «физиков-лириков». Поведение, внешность, прическа, одежда, мысли — всё оттуда. Взяток давать и расталкивать всех локтями не умела, потому в Союзе было непросто. Зато отличная компания друзей и коллег и жизнь, прожитая честно и правильно.