Игрушки для взрослых

Годы летели над экономистом Гороховым, не задевая. Конечно, внешность менялась, тяжелела походка, седина белила виски, лицо бороздили морщины. Не менялся Эдуард Сергеевич душой, оставался восторженным, по-юношески увлекающимся человеком. Занимался фотографией, вырезал из коряг подсвечники, лепил глиняные маски. Одно время пристрастился к коллекционированию. Собирал марки, камни, иконы, старинные книги.

Со временем страсть к собирательству прошла. Альбомы с марками подарил племяннику, иконы отнес в художественный музей. Все равно они стали шелушиться и без умелого ухода пропали бы. Себе оставил книги и камни. Изредка он открывал дверцы шкафа, вделанного между полок с книгами, любовался голубизной лазурита, весенней зеленью малахита, дымчатой синевой сапфирина. Особенно гордился кристаллом раухтопаза, потому что сам нашел на берегу горной речушки в Бурятии.

— Сплав музыки и цвета, — говорил Эдуард Сергеевич, показывая коллекцию минералов гостям.

Фраза казалась ему звучной, полной романтического смысла, почти афоризмом, и ему доставляло удовольствие произносить ее. Мерцание граней, цветные переливы камней будили смутные желания, звали познать незнаемое, испытать неиспытанное. Ему грезились экзотические путешествия, приключения, романы с большеглазыми женщинами, стычки с грохотом пистолетных выстрелов и блеском выкидных ножей. Одним словом, все, не выпавшее на его правильную, размеренную жизнь, и что он пытался возместить своими увлечениями.

С годами романтическая увлеченность не проходила. В потоке прохожих он всматривался в лица женщин, искал необыкновенную, способную поразить его красотой, таинственностью. Она должна сразу его заметить, выделить из толпы и…

Что должно последовать дальше, он не представлял и не смог бы ответить даже самому себе, поскольку был женат, имел двоих взрослых сыновей и за всю многолетнюю супружескую жизнь не сделал ни единого шага в сторону со стези праведности. Но так приятно было отдаваться мечтам, что он никак не мог от них отказаться и жестко сказать себе — перестань. Он жил, чередуя серую, скучную работу с увлечениями. Жена называла их игрушками для взрослых.

Очередной игрушкой Эдуарда Сергеевича стала дача. Он специально выбрал маленький кооператив в глухомани пойменного бездорожья. Прельстили дубравы, озера в низких берегах, бесчисленные ерики, протоки и возможность идти беспрепятственно, куда глаза глядят. Он по своему проекту построил дом. Стены, потолок обшил строгаными досками, сложил камин. Хотя стройка завершилась, рос сад, но дел не убавлялось. То ставил сарай, то подсаживал деревья и потому пропадал на участке каждый выходной.

Он успевал любоваться пылающими закатами, робкими восходами, первой весенней зеленью и туманными картинами осени. Плохой погоды для него больше не существовало.

В тот ноябрьский вечер он поехал на дачу, не обращая внимания на резкий, секущий ветер, низко нависшие серые облака, обещавшие холодный дождь, а то и снег.

День угас сереньким, невзрачным, закат не состоялся. Ранние сумерки быстро перешли в ночь. Из оврагов наползал туман, переливался через края, растекался белой лавой по луговине. Скоро незатопленными остались высокие старые дубы и его дача из белого кирпича, сложенная на пригорке.

Эдуард Сергеевич смотрел на чередующиеся полосы светлого неба, черного леса, белого тумана и думал, как хорошо бы унести эту картину с собой, вставить в прочную рамку памяти и любоваться, когда захочешь. Не дано. Наверняка, со временем забудется.

В мерцающем белесом свете он колол дрова. Под ударами топора сухое дерево легко раскалывалось, поленья со звоном разлетались по траве.

Что-то заставило его обернуться. Он глянул через плечо и остолбенел: над изломанной линией леса поднимался диковинный красный диск.

— Неужели солнце встает? — не на шутку испугался он. — Ведь еще только вечер.

Впервые в жизни он видел красную луну. Поднимаясь, она постепенно бледнела и уже через несколько минут светилась чистым зеленым светом. На нее хотелось смотреть и смотреть.

Горохов бросил топор, подошел к дубу, оперся плечом на шершавый ствол. Раньше он думал, что зеленые ночи бывают лишь в детстве или в юности, когда все впереди, еще ничего не потеряно и не поздно все начать сначала. Оказывается, бывают на пятом десятке и тоже волнуют, как в юности.

Он вспомнил другую лунную ночь, подарившую ему, быть может, самые красивые минуты жизни.

После финансово-экономического института он получил назначение в маленький сибирский городок. На исходе лета вместе с начальником отдела поехал инспектировать леспромхоз. За день до места они не добрались, поздним вечером остановились в таежном поселке. Ночевать их определили в дом на берегу быстрой, шумной речки.

Тусклая керосиновая лампа едва освещала лица хозяек. Можно было лишь догадаться, что высокая и дородная — мать, стройная и гибкая, как лозинка, — дочь. Преисполненный важности, Горохов старался на женщин не смотреть, не ронять, так сказать, достоинства. Подражая своему пожилому начальнику, тоже сказался уставшим и пораньше лег спать.

Постелили ему в большой, полупустой комнате с голыми бревенчатыми стенами. Железная кровать стояла у окна, и прямо в лицо ему лился зеленый лунный свет. Он долго не спал, вслушивался в звон речки по камням, всматривался в чернеющие на берегу заросли черемухи. Ему казалось, что кто-то пристально смотрит на него оттуда, из черно-зеленой тени. Сомнения рассеялись, когда отчетливо увидел призывный взмах девичьей руки.

Ему бы встать, выйти на берег гремучей речки, ведь никто его не держал и не запрещал, свободен, как птица, ни перед кем никаких обязательств. Но он застеснялся, посчитал неудобным — солидный человек, экономист, едет с инспекцией и бродит ночью по кустам. Да и кому звать. Не хозяйской же дочке. Они с ней словом не перемолвились, даже не познакомились.

«Не лукавь, — с тихой печалью остановил себя Горохов. — Какие там стеснения. Сейчас-то признайся самому себе — струсил. Элементарно, физиологически, до дрожи в коленках. Вдруг увидят, узнают, пойдут сплетни, дойдет до руководства, пострадает репутация…»

Да черт бы с ней с репутацией. Кто о ней думает в двадцать два года. Только такие тихони-чистоплюи, как он, экономист Горохов. Уж как старался, но так и не принял правило решительных людей: лучше сделать и пожалеть, чем не делать и жалеть.

В ту ночь ему снилось будто кто-то целует его в губы, он хочет поднять руки, обнять и не может, а губы такие горячие, что жгут, словно угли. Ему почти больно и так хорошо, как никогда в жизни не было.

Проснулся он рано, умываться пошел на речку. Прыгая по круглым, обкатанным валунам, выбрался на середину. Черпал ладонями обжигающе холодную воду, пил, умывался и все вспоминал свой удивительный сон, так похожий на явь. Студеная вода его не охладила, наоборот, лицо разгорелось, и ощущение ночных поцелуев стало еще сильнее.

На крыльце его встретил начальник, опухший, помятый со сна. Горохов было собрался рассказать ему свои видения и в эту минуту увидел ее. Ни тогда, ни сейчас не мог бы вспомнить, во что она была одета, обута, как причесана. Его поразил взгляд этой девушки. Смелый, открытый, без тени жеманства и полный такого манящего огня, что хотелось броситься в него. Если уготовано сгореть, то пусть, не жалко, лишь бы на мгновение пережить его живой жар.

Он стоял посреди двора, как подсолнух за солнцем поворачивал голову за девушкой, когда она проходила мимо по домашним делам. Из забытья его вывел окрик начальника, уже сидевшего в машине. Он послушно повернулся, пошел, спиной чувствуя ее взгляд.

Заартачься тогда Горохов, поверь манящему зову, останься в доме на берегу таежной речки, еще неизвестно, как бы у него сложилась жизнь. Может быть, и узнал настоящую любовь, о которой все знают, но познать дано избранным и о которой сам он грезит, дожив до седых волос.

И вот теперь эта зеленая ночь — как наваждение далекой молодости. К глазам подступили слезы. Он не заплакал, оторвался от дуба, тихонько побрел спать. В теплом доме витал аромат сосновой смолы, сладко пахло яблоками. Он специально ставил поближе к камину корзину поздних, осенних, чтобы они нагревались и сильнее пахли.

Наутро ударил мороз. В ведре, с вечера оставленном на крыльце, вода покрылась льдом. На траве, на крыше лежал иней. Маленькие белые хризантемы еще вчера живые, схваченные морозом, поникли. Эдуард Сергеевич тихонько трогал цветы, сокрушался, что не успел срезать, и сам себя утешал: чего жалеть, всему свое время.

 

ПРОСТОФИЛЯ

 

Замызганный, видавший виды «ИЖ» чихал обоими цилиндрами, но исправно наматывал на колеса километры сто раз изъезженного и до последней колдобины знакомого проселка. Как живого любил Филимон этот проселок и ездил по нему с песнями. Дождь ли, солнце — ему без разницы. Орал во всю глотку, что на ум взбредет. Лишь бы полон рот ветра, газу до отказу, рубаха пузырем — и лететь, как на крыльях. Правда, особого полета не получалось по причине дряхлости и предельной изношенности мотоцикла.

Особый проселочек. Ведет от дома и прямо до собственной фермы. Единственной, неповторимой, какой еще никогда и ни у кого не было. Мечта, картинка, задумана в гармонии с природой. Филимон ее видел в мельчайших подробностях.

Центр фермы, определяющий смысл — рыбоводный пруд. В нем растут и нагуливают вес золотистые караси. Товарный стандарт — от полкило и выше. За мальками ездил в Ростовскую область. Ближе не нашлось. На пригорке пасека. Ульи круглые, как дупла, чтобы пчелам уютней жилось. Сам придумал. Вот только не придумал, как будет общаться с пчелами. У него жуткая аллергия на пчелиный яд. Однажды его ужалили две пчелы, он распух, как подушка, лежал пластом, думал, помрет. Врачи сказали — и правда помрет, если ужалят три. Ничего, Бог не выдаст, свинья не съест.

В ложбине дом, с трех сторон закрытый от ветров. Меньше выдувает тепла, соответственно меньше расходов на отопление. Снабжение электричеством автономное — от ветряка. Экологически чистый и неиссякаемый источник энергии. Газ на кухне от переработки навоза. Вода тоже своя — из пруда. Ферма на полном самообеспечении и ни от кого не зависит.

Зависимость хуже всего. Хоть в удобствах, хоть на производстве. Всем ты обязан, всем надо отстегивать, и каждый норовит тебя облапошить. Будто все только и ждут, а когда нарисуется Филимон Малинин, чтобы потрясти его за карман.

На горьком опыте убедился. Договорился с колхозом откармливать поросят. По расчетам, получалось выгодное дело. Берешь полсотни голов и комбикормов на полгода. Кормишь, поишь, убираешь навоз. В назначенный срок свиней сдаешь, их оценивают по убойному весу, вычитают стоимость кормов и выдают разницу наличными.

На словах складывалось гладко, на практике получилось ухабисто. Комбикорма то привезут, то забудут, а поросята живые, им три раза в день в корыто налей. Чуть припоздаешь, они такой визг учиняют, что крыша над сараем поднимается. Из своей тарелки выльешь, только бы не орали. Кинешься к председателю — отмахивается, к кладовщику — выкобенивается.

Все на свете проклял, зарекся еще когда-нибудь связываться с колхозом. С грехом пополам выкормил поросят, сдал. Теперь второй год денег не добьется. Пред, вроде глухонемого, молча руками разводит: извини, в кассе пусто. И весь разговор. Когда поросят навяливал, разговорчивый был, соловьем заливался, расписывал, как в условиях рыночных отношений люди должны доверять друг другу, не терять дорогое время на писание бумажек.

Время действительно сэкономили, на руках у Степана завалящей бумажонки не осталось, даже в суд не с чем обратиться. Теперь кто только его уму-разуму не учит. По-другому, как простофилей, не называют. Дескать, разве можно в наше время кому верить.

Почему нельзя? Он-то ведь никого не обманывает.

Еще с имечком родители удружили, так и просится — Филя-простофиля. Честно говоря, сам хорош — ушами частенько хлопает. Уж очень доверчивый, чего ни скажут, всему верит, попросят — отдаст.

История с поросятами убеждения Филимона поколебала, но радикально не изменила. Просто он решил не связываться с партнерами и сосредоточиться на своей экологически чистой ферме.

Пока грандиозный проект оставался у него в воображении. Ни дома в долине, ни пасеки на взгорке, ни даже ветряка в натуре не имелось. Удалось сделать только пруд с карасями-недомерками. И над тем сгустились грозовые тучи. Гром грохочет, молнии лупят, того и гляди, разрушат задуманное.

Начиналось хорошо, подвохов не предвиделось. Оформил бумаги, получил в бессрочное пользование четыре гектара земли и давно спущенный колхозный пруд. Только вот от дома далеко, больше двадцати километров. Удобней, если жить в ближней Кузьмичевке — все под руками, на глазах, пешком можно ходить. Однако с переездом решил не канителиться — все равно будет строить дом на своей земле и тогда уж заживет настоящим фермером.

Он вычистил пруд, спланировал берега, вынутый грунт сгреб на плотину. Работал сам. Нанятый бульдозерист с утра принимал граненый стакан самогонки и весь день дрых в тенечке. Плотина получилась надежной, лишняя вода утекала через сливную трубу с частой металлической сеткой на входе, чтобы удерживать карасей.

Наградой за труды праведные Филимону стал выпуск мальков в готовый пруд. Какое же это было удовольствие, стоя на коленях у кромки воды, брать прозрачные полиэтиленовые пакеты с крохотными золотистыми рыбками, бережно опускать в ласковую воду, переворачивать, видеть, как несколько мгновений они держатся тесной семейной стайкой, потом исчезают в глубине. У него без вина кружилась голова от хмельной радости: это он своими руками создал пруд и вдохнул в него жизнь. Что может быть прекрасней!

Каждый день, в любую погоду Филимон ездил кормить питомцев. Для удобства проложил с берега мостки. Бренчал в стальную трубу, опущенную в воду, сыпал комбикорм. Приучал рыбу к кормлению в одно время и на одном месте.

Все шло тихо, мирно, пока его караси не выросли в детскую ладошку. Пруд враз обсели рыбаки всех возрастов, от пионеров до пенсионеров. Поставил по берегам предупредительные таблички: «Фермерское хозяйство Филимона Малинина. Рыбалка и охота запрещены». Без толку, как ловили, так и продолжали ловить. Шуганет с одного берега, перейдут на другой. Увещевания, разговоры о неприкосновенности частной собственности, как об стенку горох. Он удочки отнимал, самых настырных в воду сталкивал. Никакого эффекта.

С удочками еще полбеды, стали приезжать на машинах с бреднями, сетями. Эти на увещевания вообще не реагировали, просто посылали его куда подальше. Попытался снасти отнять — ему бока намяли и здоровенный фонарь подвесили. Филимон закипел, слетал домой за старенькой одностволкой и лупанул над головами нахалюг. Крупная дробь внушительно рокотнула по тростникам. Он демонстративно перезарядил ружье и пообещал ближнему бугаю с квадратной харей отстрелить все, что у него в штанах болтается, если сунутся и сию минуту не покинут пруд. Подействовало.

За рыбаками с удочками он теперь молча гонялся, размахивая здоровенной хворостиной. Если догонял, чувствительно хлестал по мягкому месту. Хворостина оказалась эффективней слов. Рыбаков как ветром сдуло, зато всю деревню против себя восстановил. Для Кузьмичевки он стал врагом номер один. Теперь его называли кулацким отродьем.

На чего путное деревенских не уговоришь, а тут поднялись как коммунары на штурм Бастилии. Всех взволновало, почему фермеру отдали пруд, как смеют разбазаривать колхозное имущество. Родне словечка годами не напишут, а теперь письма из Кузьмичевки десятками полетели во все инстанции. На общем сходе жители потребовали у председателя сельской администрации вернуть пруд родному колхозу. Без него, оказывается, жить дальше нет никакой возможности.

Филимон пытался по-доброму договориться с земляками, объяснить им, как пруд перешел в его собственность, не упускал возможности поговорить с каждым в отдельности. На днях видит, гонит Валентина Пылева деревенское стадо. Среди мужиков не нашлось желающих идти в пастухи — зазорным посчитали коров пасти. Валентине деваться некуда — муж алкаш ни копейки в дом не приносит, а детей полон дом.

Он вышел к дороге, поздоровался, хотел поговорить. Та даже не ответила, с ходу взяла в оборот.

— Ты за что, кулацкое отродье, моего Витьку хворостиной огрел? Удочки отнял, да еще в пруд затолкал. Удочки не дармовые, денег стоят.

— А у меня караси дармовые? За мальками в Ростовскую область мотался. Они мне в копеечку влетели. Да в пруд сколько угрохал. Вы что несмышленышами прикидываетесь? Вот я к тебе на двор припрусь цыплят ловить. Ты на меня не с хворостиной, с вилами выскочишь.

Валентина всплеснула руками, показывая крайнюю степень удивления, хлестнула себя по могучим бедрам.

— У тебя шарики за ролики закатились что ль? Хрен от пальца не отличишь. Двор мой, а пруд колхозный.

— Был да сплыл. Мой пруд.

Валентина сложила внушительную дулю, сунула Филимону под нос:

— Видал? Был колхозный и останется колхозным.

По-ихнему вышло. Нашлась бумажная закорючка. Оказывается, по закону нельзя передавать в бессрочное пользование здания, сооружения. Их можно брать в аренду или выкупать. В земельном комитете ему дали акт, велели расписаться и предупредили об отходе пруда законному владельцу.

Особой любви к властям Филимон никогда не питал, но относил себя к законопослушным гражданам. Начальников считал грамотными, не в пример ему законы знающими. По этой причине себя освободил от обязанности изучать всякие решения, постановления и вообще шелестеть бумажками. Выходит, заблуждался. В земельном комитете не выдержал и поинтересовался, где у них были глаза и каким местом думали, когда отдавали ему пруд. На него наорали, пригрозили милицию вызвать, если сейчас же не закроет дверь с той стороны.

Сегодня Филимон ехал выловить карасей, отвезти на рынок, чтобы выручить хоть какие-то деньжонки за свои труды. Ехал хмурый, сосредоточенно следил за дорогой, поглядывал в зеркало заднего вида и вовремя заметил догоняющий его самосвал. Он принял с середины проселка вправо, самосвал повторил его маневр. Прибавил газу, сзади тоже прибавили.

Мотоцикл отчаянно трещал, но не более того. Сработанные кольца на цилиндрах пропускали газы, и мотор не развивал мощность. Еще зимой собирался сделать профилактику да все откладывал — времени не хватало. Теперь у него свободного времени может оказаться сколько угодно, если дадут под зад хорошего пендаля, и он полетит прямо на больничную койку. Могут в лепешку раскатать вместе с мотоциклом, тогда проблема свободного времени снимается вообще. Гонятся, похоже, те самые рыбаки, которым он обещал кое-что отстрелить. Они приезжали на самосвале. Значит, решили поквитаться.

По обе стороны проселка тянулась вспаханная зябь. Вывороченные глыбы чернозема, как их тут называли, чемоданы засохли на солнце до каменной твердости. Если врезаться на скорости, то костей не соберешь. Оставалось жать на всю железку и надеяться на чудо.

И оно свершилось. Впереди открылась узкая ровная полоска, уходящая в черную пашню. Тракторист в конце загона чуть вильнул и оставил непаханый клин. Он круто бросил мотоцикл на спасительную полосу, и в ту же секунду в спину ему ударила ревущая волна тугого воздуха. Сбрасывал газ, выжимал сцепление, давил на тормоз и все-таки боковым зрением заметил, как самосвал вылетел на пашню, запрыгал по комьям, выправил на проселок, не сбавляя скорости, помчался дальше.

Промахнулись. Слава тебе, Господи. В другой раз могут и не промахнуться.

Подъехал к пруду, выключил двигатель, и его накрыла странная, неживая тишина. Он не услышал привычного журчания воды через переливную трубу. Выбежал на берег и остолбенел. Пруда больше не было. На месте остались сырые берега, черное илистое дно с редкими лужами, а вода ушла через развороченную плотину вместе с карасями.

«Трепыхаются мои карасики по оврагу в кустах, под лопухами, — грустно подумал Филимон. — Они живучие, можно собрать».

Он топтался по берегу, не зная, что ему делать. Лучше вообще ничего не делать. Не торопился со строительством дома, и оказалось к лучшему. Чего бы он сейчас без пруда делал.

Ему мучительно хотелось понять логику человеческого поведения. Разворотили плотину, спустили воду, ему не дали и себе не взяли. Зачем? Ведь у него в мыслях не было спускать пруд. Даже мостки не собирался разбирать. Пользуйтесь — поите скотину, купайтесь. Зачем рушить созданное нелегким трудом.

— Нет, умом деревню не понять, аршином общим не измерить, — переиначил Филимон однажды слышанные стихи. — Коммунизм — да и капитализм — с ними не построишь.

Ему всегда хотелось жить по чести, по совести. Занял — отдай, пообещал — сделай, заработал — получи, свое береги, чужого не трогай. Фигушки, не получается. Потребностей у человека больше, чем способностей. Надо, чтоб каждый строил себе сам, своими руками. Вот когда все добьются индивидуального благополучия, тогда и наступит желанное будущее.

Пока у Филимона ничего не клеилось — неблагоприятно складывались внешние обстоятельства, кто-нибудь да подкладывал свинью. Себя он не винил, ни в чем не упрекал.

Долгому унынию Филимон не предавался. Черт с ним — с прудом. У него есть проект получше — построить мельницу, молоть людям муку. Вальцы крутить будет двигателем от трактора. Намолол — отсоединил, поехал пахать. Набрал заказов — подключил и опять мелешь. Озолотиться можно.

О разрешениях, согласованиях, прочей бумажной волоките Филимон не думал. Чего голову забивать. Главное, чтоб мельница работала.

 

БЛАЖЕННЫЙ

 

Сильные фары расталкивали ночную темноту, полосами колыхались над дорогой, на поворотах выхватывали сосны с низкой сумрачной кроной. Самосвал гудел ровно, мощно. Не зря зимой перебрал моторную группу, ходовую часть, сменил поршневые кольца.

Двигатель все лето отработал как часы. И сегодня в последний, самый тяжелый день уборочной не подвел. Как завел в пять утра, так до сей поры молотит. Сбился со счета, сколько рейсов сделал от комбайна на элеватор. Зато убрали все по сухой погоде. Комбайнер намаялся и домой не поехал. Бросил фуфайку на стерню да прямо у комбайна повалился. Сам тоже на пределе. Добраться бы скорее до дома и упасть. Ни умываться, ни есть, ни пить не будет, все завтра.

Тихое умиротворение от хорошо сделанной работы окутывало Алексея Петровича, настраивало на философские размышления.

— Таинственное и загадочное время суток — ночь. Двигатель работает лучше, мощность развивает процентов на десять больше, чем днем. Наверное, солнечная радиация сбивает зажигание, зато человека активизирует, силы придает. В предрассветные сумерки работаешь вялый, сонный, как солнышко взойдет, так сразу приободришься, веселее любое дело идет. Ночью наоборот — добрых людей спать тянет, а всякая нечисть из щелей выползает. Кто воровать, кто грабить, кого тянет кровь пустить.

Он подъезжал к селу. Дорога тут делала крутой поворот и сразу ныряла в извилистый проулок. Алексей Петрович сбросил газ, плавно повернул руль. Фары скользнули по пустой луговине, выхватили стену старого амбара и троих мужиков в камуфляже. Они ленивой походочкой шли к дороге. Двое на изготовку держали ружья, третий помахал рукой, требуя остановиться.

«Подкараулили, — мелькнула первая мысль, — поквитаться решили. Ну, мы это еще посмотрим».

Едва пятнистая кампания пропала из света фар, как в задний борт будто дубиной шарахнули. Лобовое стекло разлетелось вдребезги. В лицо пахнула ночная прохлада, в кабине зазвенели осколки. Через пару секунд еще один удар сзади где-то напротив затылка.

«Дак это же они в меня стреляют. На поражение бьют».

До упора вдавил педаль газа, выключил фары. Самосвал как подстегнутый помчался в ночь. Гнал без торможений, чтобы не выдать себя стоп-сигналами. Дорожка знакомая, тысячу раз езженая, руки сами крутили баранку в нужных местах. В зеркало заднего вида заметил над темными крышами отблески фар. За ним гнались.

Подлетел к дому, вбежал, дверь на засов, свет выключил. Жена не спала, ждала его за накрытым столом. Велел на стук не откликаться к окну не подходить.

Через пару минут подкатила «Нива». Из нее выскочила та же троица в камуфляже. Вот теперь ему стало по-настоящему страшно. Приехали по адресу, значит, никакой случайности или ошибки нет, ждали именно его, фермера Баталова. Явились добивать, чтоб замести следы. Тогда и жену не пощадят.

Перед домом на столбе горела лампочка, и Алексей Петрович хорошо разглядел всех троих. Низенький, коренастый, Колька Щеглов работает егерем в охотинспекции. Голь перекатная, выпивоха, а на днях «Ниву» купил. Подержанную, но все равно денег стоит. Бутылки, поди, сдал.

Других двоих не признал, но рожи знакомые, где-то их видел. Они бросились к самосвалу, осмотрели кабину, заглянули в кузов. Стучались в соседний дом, на его мазанку внимания не обратили. Очевидно, решили, что фермер в халупе жить не может. И слава Богу.

В доме им не открыли. Там живет глухая старуха, ей хоть из пушек пали, все равно не услышит.

Скоро «Нива» заурчала мотором, отъехала, а они продолжали сидеть в темноте. Он крепко сжимал худенькие плечи жены. Ни слез, ни причитаний от Анны Сергеевны он не услышал. Она всегда была ему опорой. Поддержала и сейчас.

— Не переживай, Алешенька. Прорвемся.

— Да почему надо прорываться, Аннушка? Мы же не в тылу врага. Кругом свои, а живем как на войне, в постоянной боевой готовности. Мы не воевать сюда приехали, работать.

Оба вспомнили, с какой радостью собирались, как мечтали создать фермерское хозяйство. Хотели дать людям работу, поднять захолустную деревеньку из запустения. Им даже название, Осинки, нравилось, ласкало слух. Они видели в нем особый смысл, символику.

Место живописное, привольное. Кругом сосновые леса и осиновые рощи. Редкое сочетание. Осину Алексей Петрович считал удивительным деревом. Никогда не спит, всегда бодрствует, даже ночью листочки тихонько трепещут. Многие осину не ценят, пренебрегают ей. У всех на слуху осиновый кол в могилу оборотням, а у дерева столько достоинств. Просто о них не знают. Осиновые дрова никогда не заготавливают, считают их зряшными. Напрасно. Если печь иногда протапливать осиновыми полешками, то сажа выгорает, и дымоход чистить не надо. Знающие люди из осины амбары строили. За полвека сосна сгниет, дуб сопреет, осина крепость наберет. Ничем не возьмешь. Древесина как кость — топор отскакивает. В старину гончары перед обжигом обкладывали горшки осиновыми полешками, и получались они глубокого черного цвета.

Алексей Петрович мечтал открыть когда-нибудь гончарную мастерскую, возродить старинный промысел. В окрестных селах спокон веков занимались гончарным делом, на всю округу поставляли посуду. Запасов глины хоть на тысячу лет. Можно наладить выпуск маленьких сувенирных горшочков и продавать в них мед, топленое масло.

Еще в задумках была иконописная мастерская. Иконописца нашел. Говорят, талантливый. Перевез его из города вместе с женой и ребенком. Специально для них купил лесную сторожку. Место привольное — на берегу озера, под соснами. Тихо, никто не досаждает, только творить. Люди городские, они трудно привыкают к сельской жизни. Огорода не завели, скотину не держат. Пришлось взять их на содержание. Ничего, привыкнут, освоятся, и еще прославят Осинки иконами.

Главное, конечно, работа на земле. Будет хлеб, будут и песни, и пляски, и сувенирные горшки с иконами. Он зарегистрировал фермерское хозяйство «Анна» и получил двадцать гектар пашни. Одно название — пашня. Местный колхоз развалился, заброшенные поля дико заросли осотом, сурепкой, по краям поднялся березняк. Половину угодий он оставил под парами и все лето из кожи лез с культивацией, чтобы освободить землю от сорняков. Половину занял картофелем. И угадал. Лето выдалось влажным, картошка уродилась. Урожай удачно продали, на вырученные деньги выкупили у колхоза старый телятник. Отремонтировали и взяли на откорм полсотни поросят.

Закружилась нескончаемая рабочая карусель — поение, кормление, вспашка, посев, уборка. Теперь у Баталовых не было ни выходных, ни праздников, об отпусках не вспоминали. Оставалась одна работа с утра и до поздней ночи. Они не жаловались, принимали свой образ жизни за норму.

Мало того, Алексей Петрович находил время помогать соседям. Одним надо дров привезти, другим отвезти мясо на базар. Позарез понадобилось полтысячи красного кирпича печь переложить — идут к нему, глина нужна — опять к нему. Как в город едет, так поручений целый список. Просили купить лекарства, постное масло, сахар, муку, гвозди, галоши. Возвращается, кабина завалена мешками, кульками, свертками. Как Дед Мороз ездит по улицам, раздает покупки.

Фермерский самосвал стал для жителей деревни единственным транспортным средством. Просили «подбросить» до асфальта, до райцентра, а то и до города. Он никому не отказывал. Жалко, что ли, если по пути. Денег ни с кого не брал.

— Блаженный у тебя мужик, — говорили соседки Анне Сергеевне. — Прямо не от мира сего. Неужто ему лишняя копейка помешает. Чай, у вас расходы.

Порицание было своего рода похвалой, одобрением и ей, и мужу. Анна Сергеевна поддакивала, понимала, как важно наладить с соседями хорошие отношения. Для деревенских приезжие из города не скоро станут своими, а может, и никогда не станут. Местным они вроде бы чем-то обязаны и должны расплачиваться.

До Баталовых тут уже были две фермерские семьи. Так их обложили форменной данью. Одному налей бензину, другому насыпь зерна, третьему дай денег. Брали в долг на неделю, но не отдавали и через месяц. Фермерам поборы надоели, и они отрезали — все, хватит, мы к вам не ходим, и вы к нам не ходите. Их тут же взяли в осаду. Стоит им отлучиться, как чего-нибудь упрут. То шифер с коровника снимут, то городьбу разберут, на дрова перепилят, в поленницу сложат и нате вам — приходи, кума, любоваться.

День от дня кражи делались крупней. Пригнал фермер к коровнику тракторную тележку с сеном, отцепил, поехал на обед. Возвращается — ни тележки, ни сена. Подготовил комбайн к уборочной. Поставил на меже, чтобы с утра пораньше начать уборку. За ночь колеса сняли. И так без конца.

Одни сломались, все бросили и уехали. Другие какое-то время держались. Но и те сдались, когда у них украли дойную корову-симменталку, зарезали, им на двор подбросили голову и ноги. На рогах записка: «Это вам на холодец».

Алексей Петрович знал историю своих предшественников, сочувствовал им. Хотя у них тоже воровали (то рядок картошки выкопают, то лук подергают), оставался верен принципу — если тебе никто не нужен, то и ты никому не нужен. Помнил заповедь Иисуса Христа: «И обращайтесь с людьми так, как вы хотите, чтоб обращались с вами». Со всеми старался ладить, по мере возможности помогать, вообще жить по совести и по закону.

Он уже знал: верховодит в деревне местный лесник Поль Миндубаев. Эдакий коктейль из французского с татарским. Скорее всего, татарское имя переделано на французский манер, чтобы позвучнее и «покрасивше». Перед ним шапки ломали, иначе могли остаться на зиму без дров. С пустыми руками ходить к Миндубаеву не полагалось. За дрова заплатить само собой, а еще гостинчик припаси. Брал лесник бутылками, мясом, салом, картошкой, капустой, луком, свеклой. Ничем не брезговал.

В деревне его оправдывали. Дескать, у человека расходы большие. В доме два взрослых сына, дочь с зятем, самих двое да чужих орава. Начальство редкий день не наезжает то с охотой, то с проверкой, то передовой опыт перенимать, и всех надо напоить, накормить да с собой дать.

Однажды Алексей Петрович обратился к леснику. Понадобились ему жерди — калду огородить. Никаких подношений делать не стал. С какой стати. Человек исполняет служебные обязанности, за это зарплату получает.

Лесник смерил его тягучим взглядом и коротко обронил:

— Много вас тут ходит.

Наговорились, как меду напились. Больше к леснику он не обращался. Жерди выписал в лесхозе. Там и дрова покупал. Самосвал выручал — сделает пару рейсов, и порядок. Соседям стал возить, чем не на шутку прогневал лесника. Во-первых, авторитет подрывал, во-вторых, подношения сокращал. Санкции не заставили себя ждать.

У них пропала телка. Они все обыскали вокруг Осинок, лазили по оврагам — никаких следов, как испарилась. Соседи сочувствовали, показывали глазами на усадьбу Миндубаева, вон, мол, где надо искать, но вслух никто не произнес ни слова.

По неписаным деревенским правилам Баталовым полагалось пошуметь, покричать, даже поскандалить с лесником, на том угомониться и сор из избы не выносить. Алексей Петрович отвез заявление в милицию и сказал, кого подозревает. Приехал следователь, походил по деревне, поспрашивал. Зашел к Миндубаевым, на дворе потоптался, в сарай заглянул, никаких улик не обнаружил. С тем и уехал.

Через две недели Баталовых опять обокрали. Из свинарника унесли двенадцать поросят. Уже большие были, подсвинки. Одному не унести, значит, шайка орудовала. Как раз такая у Миндубаевых. Собственное расследование показало: разбили окно и залезли.

Ходить к леснику Баталовы посчитали бесполезным — все равно в краже не признается. Алексей Петрович собрал осколки, сложил в полиэтиленовый пакет, сдал в милицию вместе с заявлением и категорично потребовал провести дактилоскопическую экспертизу. Прямо указал на Миндубаевых.

На осколках обнаружились пальчики миндубаевского зятя. Был суд. Зятек отделался испугом — ему присудили компенсировать материальный ущерб. Практически вернул украденное и остался безнаказанным. Миндубаевская воровня озлобилась, при встречах глядела волчьими глазами.

Баталовы завели овчарку. Днем собака охраняла подворье, на ночь ее привязывали у свинарника. Надеялись, теперь их оставят в покое. Не тут-то было — собаку застрелили. Теперь добрались до него, не убили по чистой случайности.

Утром ночное происшествие казалось дурным сном. В голове не укладывалось, как можно стрелять в человека. Однако простреленный самосвал убедительно говорил — можно. Первым выстрелом насквозь пробили задний борт, передний, кабину, спинку сиденья. На излете пуля вышибла лобовое стекло. Если бы сидел пассажир, то ему угодили как раз под левую лопатку. Вторая пуля пробила задний борт и застряла в переднем. Алексей Петрович наваривал борта. Выбор металла был невелик, и напротив водительского места случайно наварил толстый лист. Он и спас. Пуля оставила в металле глубокую вмятину. Лист треснул, но выдержал. Стреляли снайперски, на поражение.

Алексей Петрович с ужасом представил, что бы случилось, если б его убили. Неуправляемый самосвал на скорости мог врезаться в любой дом и загубить не одну душу. Домишки тут хлипкие. Свинья об угол почешется — по стенам трещины бегут. Господь уберег.

В милицию ехать не пришлось. С утра пораньше милиционеры сами явились. Камуфляжные, все трое работники охотинспекции, подсуетились, обвинили фермера А.П. Баталова в браконьерстве и в покушении на их драгоценные жизни. Они, дескать, пытались остановить его для досмотра, а он чуть не сбил их самосвалом и с места происшествия скрылся. Действуя по инструкции, они произвели один предупредительный выстрел в воздух, другой — по колесам.

В подтверждение версии о браконьерстве в кабине оказались стреляные гильзы от охотничьего ружья. Следователь, естественно, поинтересовался, откуда они здесь.

— Вчера кто-то из этой троицы подбросил, — пояснил Алексей Петрович. — Утром я их видел, но решил не трогать. Подумал, может быть, понадобится снять с них отпечатки пальцев.

Перестарались камуфляжные, о «пальчиках» не подумали, очень торопились.

Возле амбара следователь поднял две гильзы от карабина СКС. Мощное оружие, самосвал прошибает насквозь. Только на курок нажимай. Карабин принадлежит егерю Щеглову. Он и стрелял.

Явная уголовщина: человека пытались убить. Однако дело сразу начали тормозить. Стреляные гильзы от охотничьего ружья исчезли, в протоколе осмотра места происшествия о них даже не упоминалось. Версия о браконьерстве закачалась. Ружья Алексей Петрович никогда не имел, охотой не занимался. Весь день расписал по минутам и на каждый отрезок времени назвал свидетелей. От комбайна ехал со своим помощником, высадил его на хуторе буквально за три минуты до нападения. В милиции тот все подтвердил.

Обвинение в браконьерстве рассыпалось. Зато пулевые пробоины в самосвале однозначно говорили о стрельбе на поражение.

Дело долго волокитили, передавали от одного следователя другому, потом вовсе закрыли из-за отсутствия состава преступления.

У камуфляжных нашлись покровители среди высокого начальства. Тоже охотники, и нужных людей в обиду не дали. По наивности своей Алексей Петрович в подобный поворот не поверил, послал заявление в областную прокуратуру.

Анна Сергеевна отговаривала.

— Брось, Алеша. Плетью обуха не перешибешь. Они тут все свои, ворон ворону глаза не выклюнет. В области тоже есть охотники.

Алексей Петрович стоит на своем, ждет ответа. Правда, по ночам теперь старается не ездить. На всякий случай.

 

ШАРОВАЯ МОЛНИЯ

 

Ночью разразилась гроза. Сначала безобидно громыхало где-то далеко в стороне, и вдруг оглушительно шарахнуло над самой крышей. В окна плеснуло ослепительным молочно-голубым, еще через минуту томительного ожидания рухнул ливень. Изрядно перепуганный заведующий молочным комплексом Павел Никодимович Козодоев, за глаза всем селом именуемый Паня-умник, долго не мог успокоиться, ворочался на жаркой перине, пока не погрузился в сладкий предутренний сон.

Утро, словно извиняясь за ночные страхи, встретило Паню сияющей свежестью. Огородная зелень, щедро омытая дождем, нежилась под ярким солнышком, радовала хозяйское сердце скорым урожаем. По грядкам шныряли желтоносые скворцы, куры во дворе деловито боронили парную землю.

Паня вышел за калитку, оглянулся, окинул взглядом усадьбу. Хороша, можно сказать, нарядней всех. Общий деревянный штакетник перед домами по всей улице только у него выкрашен желтой краской. По одну сторону дома летняя кухня вся желтая, по другую — кирпичный гараж с желтыми воротами. Перед гаражом собачья конура, тоже выкрашенная желтым.

В прошлом году краску завезли на молочный комплекс красить бытовки. Он велел пожиже разбавлять ацетончиком и красить. Стены получились, как язвили доярки, цвета телячьего поноса. Сойдет. Остатки пришлось домой унести. Ничего нельзя оставить, все сопрут. Вот красочка и пригодилась. Получился желтый клин, острием выпирающий на улицу. Кто ни пройдет, все рассматривают, оглядываются.

Внимание Пане приятно. Ему всегда хотелось красоваться, ловить на себе завистливые взгляды. С самого детства. Успехами в учебе он не отличался, способностей не имел, трудиться не любил. Мать говорила, лень вперед него родилась. Отличался на делах, не требующих ни ума, ни фантазии. Мог на спор выпить графин воды или проткнуть щеку иголкой и ходить по школе, повергая в ужас девчонок.

С грехом пополам окончил зооветеринарный техникум. Дипломированным специалистом вернулся в родное село. Его хвалили за патриотизм, сознательность, понимание текущего момента. Он и сам так думал. Молодого ветеринара поставили заведовать новым молочным комплексом. Еще пустым.

Переполненный гордостью за оказанное доверие, Паня сам собирал коров с малых ферм, раскиданных по окрестным хуторам. Попутно втолковывал малограмотным дояркам эффективность концентрации и специализации общественного животноводства. Доярки ученых слов не понимали, талдычили, как хорошо в тепле и сухости коровушкам на старых фермах, какие пригожие тут лужки по долинам и перелескам. Такого приволья на комплексе с привязным содержанием буренкам не видать. Все, дескать, теперь прахом пойдет, и им, старым, остается умирать.

Бабьи слезы Паню-умника не трогали. Спущенную директиву он неукоснительно проводил в жизнь. Удручающий вид комплекса, по ошибке проектировщиков построенного на болоте и оттого утопающего в грязи, его не пугал. Самому можно сапоги обуть, а коровам без разницы, где их будут за сиськи дергать. Он собирался за годик-другой добиться рекордных надоев, всем утереть нос и показать, на что способен Павел Никодимович Козодоев.

Первый год заведования оказался короче воробьиного носа, не длиннее были второй и третий. До серьезных дел как-то руки не доходили. То капусту пора солить, то жениться надо, то крышу крыть, то в отпуск идти. Годы бежали шустрой вереницей, как бы обтекая заметно раздобревшую фигуру Козодоева. Только волос на голове убавилось, со лба на затылок протянулась широкая плешь.

— Бог за мудрость лба прибавил, — говаривал Паня, надевая перед зеркалом шляпу. Лысина ему шла, делала солидней.

На комплексе все шло потихоньку, полегоньку, пока Козодоев не вмешивался. Любое затеянное им дело непременно выходило наперекосяк. Осенью взялся искоренять хищения молока. Точно знал, что доярки воруют. Вечерняя дойка заканчивается поздно, темно, и они волокут бидонами, банками, тем самым снижают производственные показатели комплекса, подрывают его авторитет. Он решил подкараулить воровок и взять с поличным.

Дорога с комплекса идет через терновник. В самой гущине Паня и засел. Темень, хоть глаз коли. Услышал голоса доярок, выскочил из кустов да как рявкнет:

— Стоять! Руки вверх!

Доярки начальника не узнали, приняли за налетчика, с испугу закидали его банками. Как раз трехлитровой охавячили по лбу. Чуть до смерти не ушибли, окатили молоком с головы до ног. Чья рука метко запустила банку, выяснить не удалось. По причине производственной контузии борьбу с хищениями пришлось отложить до лучших времен.

Незадача вышла с экономией кормов. Преисполненный благих намерений, Паня в январе распорядился согнать сухостойных коров в отдельный корпус и определил им особый рацион. Попросту говоря, велел кормить для виду, лишь бы с голоду не передохли. Все равно молока не дают. Председатель колхоза уехал в отпуск, отменить распоряжение Козодоева было некому.

Собранные под одну крышу худосочные, потому не пожелавшие ответить колхозному бугаю взаимностью коровы через неделю стали форменными доходягами. Выпирающими ребрами очень походили на стиральные доски. На дворе мороз, через щелястые ворота железобетонный корпус выстужало, вода в поилках замерзала в лед. Коровы, привязанные на цепь вроде дворовых собак, отчаянно дергались, до хрипоты ревели.

Заехал к ним председатель райисполкома, мужик крутой, горячий. Еще на въезде в село услышал отчаянный рев оголодавших коров и прямиком на комплекс. Враз просек замысел Козодоева. С мороза красный был, а тут аж побелел от злости.

— Тебя самого, бугая некладеного, на цепь посадить да голодом морить, — орет, словно Паня глухой и не услышит культурно, на ухо высказанного замечания. Да еще при доярках. — Поглядим, войдешь ты в охоту или нет.

В сфере общественного производства прославиться никак не удавалось. Он наверстывал в застольных компаниях. Тут равных ему не было. Праздник, новоселье, именины без него не обходились. В запасе у Пани имелась тьма тьмущая всяких забавных историй. Рассказывал он ярко, сочно, в лицах. Вскакивал со стула, показывал, как крался, хватал, бежал, обнимал. За столом хохотали, пили за его талант, просили что-нибудь представить.

Паня обводил компанию маленькими, лукавыми глазками, закусывал нижнюю губу, делал вид, что собирается с духом.

— Хотите трюк?

Гости видели трюк раз двадцать, не возражали увидеть в двадцать первый. Паня просил хозяев принести ему гвоздь. Брал со стола тонкий стакан, поднимал над столом, звенел по нему гвоздем.

— Кто стаканом забьет гвоздь?

Никто не брался. Паня снисходительно улыбался, выходил на свободное место, ставил гвоздь на половицу и с маху колотил по нему стаканом. Бить требовалось сильно, попадать по шляпке точно полоской массивного донышка. После пяти, шести ударов гвоздь заметно уходил в половицу. Застолье одобрительно гудело, женщины аплодировали, мужчины простецки хлопали его по спине.

Похвалы льстили, но коробила бесцеремонность. Ему хотелось уважительного восхищения, а его охаживали ручищами будто бычка-полуторника, говорили ему «ты», фамильярно называли Паней, всклень наливали служивший реквизитом стакан, заставляли пить до дна.

Жена толкала под столом мягким коленом, дергала за рукав. Дома с треском тащила с себя праздничное платье, укоряла.

— Когда уймешься, малохольный? Все комедии ломаешь, а уж не молоденький, на пятый десяток перевалило.

— За собой лучше гляди, — осаживал он ее. — Прошлый год платье сшили, опять мало. Дрожжи что ли вместо хлеба ешь. Разносит тебя.

В постели обиженная супруга демонстративно поворачивалась спиной. Козодоев лежал с открытыми глазами, предавался грустным размышлениям. По всем статья он хорош, а нет счастья в жизни. И умом не обделен, и работает с утра до ночи, а удача плывет мимо. Все награды, почести, должности достаются другим, на его долю остается трудиться в поте лица да насмешки терпеть.

Синяя птица удачи объявилась нежданно-негаданно, сложила крылья и села Пане прямо на маковку.

Все началось с туристической поездки в Португалию. Повели их всей группой на корриду. Португальцы называют ее тоурадой, потому как в отличие от испанской быка не убивают. Выходят на арену семеро молодцов, ловят быка и стараются удержать. Бык не дается, норовит смельчаков на рога поддеть.

Бык шустрый попался. Всех раскидал, двоих на носилках унесли, остальные притомились. Все-таки ухватили быка, облепили ему голову, вцепились в уши, рога, но остановить впятером не могут, тащит он их по арене. Им бы еще хоть одного человечка.

Тут Козодоева будто кто в зад кольнул. Вскочил со скамейки, перемахнул через барьер, цапнул бычий хвост и что есть мочи рванул. От неожиданности быка прослабило. Струя угодила Пане в грудь, но его пустяками не проймешь. Навозу на своем веку он повидал, и каких-то полкило на рубашке остановить его не могли. Зато бык замер как вкопанный.

Публика была в бурном восторге. Козодоеву рукоплескали, дамы платочками очищали рубашку. Общих восторгов не разделял руководитель группы. Он сурово поглядел и выразительно повертел пальцем у виска.

Дома Паня по десять раз на дню рассказывал о своем участии в тоураде. Показывал, как схватил быка за рога, крутанул, и тот хлопнулся вверх копытами. Мог бы напрочь башку отвернуть, да побоялся сгубить чужую скотину. Потом не расплатишься. Им же надо валюту отстегивать.

Вдруг Козодоева вызывают в райком, на бюро. Паня вспомнил взгляд руководителя группы и почувствовал себя нехорошо. К тому времени он успел вступить в партию. По должности полагалось.

На робкий вопрос, зачем звали, заведующий общим отделом ткнул пальцем в повестку дня. Там значилось «К вопросу о поведении члена КПСС П.Н. Козодоева за рубежом». Паня взопрел. Ему представились байковые портянки и ржаные сухари.

Глядя на несчастное Панино лицо, заведующий отделом сжалился, посоветовал быть с членами бюро откровенным, ничего не утаивать, описать случившееся в деталях.

— Первый любит экзотику, — наставлял старший товарищ. — На подробности не скупись. Поступок свой мотивируй солидарностью с трудящимися, критику принимай, сразу вырази готовность согласиться с любым наказанием. Строптивых тут не любят. Ласковый теленок двух маток сосет…

Это Паня знал на собственном опыте, потому ценные указания принял и в точности исполнил.

После заседания бюро первый секретарь долго смеялся, вытирал глаза отутюженным платочком. Выдержал продолжительную паузу, которой показал соратникам, как он обременен размышлениями, и высказал вслух несколько мыслей.

— Богаты мы интересными людьми. Хоть этот ветеринар Козлодуев. Решителен, инициативен, смело идет на контакты. Говорим о нехватке руководящих кадров. Растить их надо вот как раз из таких, как товарищ Козлодеров.

Через месяц Паню опять вызвали в райком и предложили возглавить родной колхоз. Прежнего председателя выдвигали в район. За два с половиной года руководства он успел купить себе «Ниву», построить дом в райцентре и довести колхоз до ручки. Пане предстояло продолжить его дело. Отчетно-выборного собрания еще не проводили, но вопрос с назначением считался решенным.

Сегодня Паня шел по улицам родного села еще простым заведующим, а завтра он уже будет первым лицом. Будущее ему рисовалось сытным и радостным, как бок зажаренного с яблоками гуся.

Он аккуратно обходил оставшиеся после ночного дождя лужи, сводил домиком жиденькие бровки, сосредоточенно морщил лоб. Теперь ему полагалось думать о вещах государственных, недоступных простым смертным. Взять хотя бы освоение арендного подряда в животноводстве. Райком нацеливает, а доярки на дух не принимают, усматривают очередной подвох. Придется среди них проводить разъяснительную работу.

Через минуту арендный подряд из Паниной головы вытеснил грандиозный проект, навеянный ночной грозой.

Что если колхозные аккумуляторы заряжать от шаровых молний, размышлял без пяти минут председатель. Это какая экономия электроэнергии получится. Даже в масштабах одного хозяйства. А если опыт распространить на весь район, область, тогда озолотиться можно.

От сияющей перспективы у Пани перехватило дух. Он представил падающий на него звездопад премий, почетных званий. Совсем не исключены высокие правительственные награды. Профессора не додумались, а он, председатель колхоза из глубинки, смекнул.

Паня расправил плечи, выпятил грудь, что было совсем не просто из-за его солидного брюшка. Скосил глаза на лацканы пиджака, словно там уже сияло и переливалось нечто долгожданное и давно заслуженное.

На комплекс Паня пришел ошалевший от привалившей ему изобретательской удачи. В красном уголке на ежедневную пятиминутку собрались скотники, доярки, кормачи. Ему полагалось проинструктировать их об особенностях содержания молочного стада в летний период.

Неожиданно для самого себя начал рассказывать, какую грозу видел ночью, как летали у него по двору шаровые молнии, как одну он чуть не сшиб совковой лопатой. Ладно промахнулся, а то бы сейчас ни его, ни их, ни половины колхоза не было, потому что энергии в шаровой молнии — как в атомной бомбе. Сейчас она пропадает, и только он знает, как поставить ее на службу колхозному производству…

 

---

Валерий Васильевич Степнов родился в 1939 году. Журналист. Будучи собственным корреспондентом центральных газет, работал в Сибири, Казахстане, Поволжье, Черноземье. Издал серию книг экологической направленности. В Воронеже вышли сборники «Синичный день», «Вселенский разум», «Петушиное слово». Автор книги прозы «Ключ венчальный». Живет в Воронеже.