И только даль родную слушай
- 17.11.2026
Геннадий Островский, на мой взгляд, — один из самых значительных русских поэтов, всю жизнь проживший в Белгороде. К сожалению, гибель великого СССР и его системы ценностей превратила веселого жизнерадостного насмешника в горького философа, собирающего бутылки, чтобы купить хлеба.
Я обратил внимание на это имя в середине 70-х, когда в газете «Ленинская смена» было опубликовано его необычное по тем временам стихотворение, написанное верлибром. Потом увидел автора вживую на комсомольском семинаре, куда он приехал с литературной студией «Современник» во главе с Игорем Чернухиным. Тогда же я и был в эту студию приглашен.
А познакомился с ним в том же 1979 году на первом своем литературном семинаре. После этого Геннадий Островский пригласил нас с Сергеем Анохиным в свою студию «Надежда», которую вел в ДК «Юбилейный». К сожалению, было это время недолгим.
У него вышла в Москве в издательстве «Современник» книга стихов «За весенними птицами». Потом в журнале «Знамя» появилась неприятная рецензия на этот сборник. Он поехал в Москву разбираться, был сильно избит и после этого практически отошел от общественной жизни. Время от времени лечился в психбольнице и жил затворником. Летом 2000 года у меня появился телефон, и мы часто с ним разговаривали. Но вскоре я переехал в другую квартиру без телефона, и связь прервалась.
В 2002-м он неожиданно умер. Мы с Сергеем Анохиным и опускали его в могилу. Людей было на удивление мало. По каким-то причинам похороны задержались, и все торопились успеть до захода солнца. Он словно не хотел уходить. А мне вспомнились последние строчки из его давнего стихотворения о сельских похоронах: «И светом, ужасом и светом спокойно веяло с лица…»
В начале 80-х он был для нас одним из кумиров, мы слушали его, затаив дыхание. И уже позже, когда мы сидели на его старенькой кровати, пили водку, а он учил нас не бояться кромсать свои стихи, вряд ли могли предположить, что именно нам придется опускать его в промерзшую землю.
Жизнь его была вначале счастливой, а потом тяжелой и безрадостной. Но и один, и другой периоды его биографии превратились в книги замечательных стихотворений, честных, земных, литературно безупречных. Он учился у классиков, но вот уже и его стихи стали нашей классикой. Они теперь живут своей жизнью, независимой от автора. «Так и должно быть, старик!» — слышу сквозь время его голос…
НЕ ТРОГАЙТЕ СТРОКУ!
Его первая книга вышла в составе так называемой кассеты. Не знаю, воронежское ли это изобретение, но издатели умудрились выпускать маленькие книжки молодых поэтов не коллективным сборником, как тогда практиковалось, а маленькими брошюрками, вместе составляющими как бы одну книгу. Обычно их было пять, сложенных стопкой и опоясанных специальной полосой с общим названием. Потом их разделяли и обменивались с другими участниками.
Но воронежская брошюрка из кассеты вышла лишь годом раньше, чем настоящий поэтический сборник «За весенними птицами», изданный в московском «Современнике» в 1981 году. По тем временам это было большое событие, и автор был принят в Союз писателей СССР. Он тогда учился в Литературном институте имени А.М. Горького в семинаре Владимира Цыбина.
Удивительные хитросплетения обнаруживаются в судьбах. Дело в том, что в 1984 году, на Всесоюзном совещании молодых писателей я попал в семинар именно к Владимиру Дмитриевичу Цыбину. А рассматривая выходные данные московской книжки Геннадия Островского, обнаружил следующую запись: «Редактор А. Волобуев». Бывают же такие совпадения!
Именно на эту книжку в журнале «Знамя» появилась маленькая рецензия, где автор был уличен во вторичности, ему вменялось в вину использование каких-то мотивов Блока и еще что-то такое. Автором заметки значился А. Мальгин. К сожалению, помню этот текст смутно, но до сих пор к имени рецензента отношусь с недоверием, может быть, и несправедливо.
А сам поэт после той злополучного отклика и разборок в Москве уже не смог оправиться и практически выпал из литературной жизни. Жил затворником, собирал бутылки, существовал на небольшую пенсию по инвалидности, проживая в одной квартире и практически не общаясь с женой.
Но в той московской книге были опубликованы стихи, написанные в первый радостный период его жизни. Так он работал:
Работа, ночь…
А утром жарким —
Зимой — на радость снегирю —
Густой огонь электросварки
К земле приваривал зарю.
А дом широкими плечами
Теснил худые небеса,
И сто ветров меня качали,
И звезды сыпались в глаза.
Так служил на морфлоте:
Дуга крутого разворота —
И подаешься весь вперед,
Когда волна в лицо с налета
Медвежьей лапой навернет.
И с качкой невозможно сладить,
И пропасть синяя страшна…
— Держись, подкильные салаги! —
Кричит угрюмый старшина.
Так учился жизни:
За то, что я в вагон проник
Без спросу, без копеечки —
Меня дубасил проводник,
Грызя при этом семечки.
Я зубы стискивал на нет,
Приняв такие «почести»…
Двенадцать зим,
Двенадцать лет
Мне было в этом поезде.
По-над закушенной губой
Слеза сползала долгая,
Что разделила мир собой
На злое и на доброе.
Так любил:
Она растаяла в тумане…
Я темной ночью,
Зол и смел,
С последней трешкою в кармане
Между вагонами висел.
Не знал я адреса.
Лавиной
Неслось молчание мое.
Я ехал, чтоб сказать любимой,
Как ненавижу я ее!
А еще он был философом, наверное, как и должно большому поэту:
Очередною ложью огорошен,
Подумаю, обиду затая,
Как мало я встречал людей хороших,
Как много подлых встретили меня!
Мне скажут: не о том ты откровенен —
Людей хороших больше на веку.
Стань над собой — и будешь современен…
Подите прочь! Не трогайте строку!
Я ЛЮБИЛ ВАС…
Книга «Белый холм» вышла в Воронеже в 1989 году. Это было уже трудное время. В типографиях не было бумаги. Рукопись моей второй книги в этом году вернули из издательства с припиской: «Если найдешь типографию, где ее напечатают, бери гарантийное письмо, и книга выйдет». Но трудности с бумагой были уже везде. Моя книга так и не вышла. Геннадию Островскому повезло.
Горбачевская перестройка, с одной стороны, дала возможность редакторам печатать то, что прежде бы не прошло, а с другой стороны, ограничила возможности элементарным отсутствием бумаги в типографиях. Так начиналось новое время для поэзии. Но тогда мы этого еще не понимали.
А Геннадий был человеком, не признающим никаких условностей. Он считал, что «Поэзия — такое дело, / Что перед ней и жизнь-то — грош» («Исповедь бесславного поэта»). Я помню случай, когда он в Союзе писателей исполнял должность литературного консультанта, и к нему принес свои стихи какой-то пенсионер. Стихи были никакими, но Гена, по своей врожденной тактичности, долго объяснял ему что к чему.
Пенсионер, естественно, ничего не понял и в следующий раз показал Гене отзыв на свои стихи из КГБ (он был отставником, а это был 1983 год — год правления Юрия Андропова, бывшего главы КГБ). Побагровевший Гена, не говоря ни слова, взял рукопись, достал спички, поджег ее и держал над пепельницей, пока она не сгорела. Спасло его только то, что он к тому времени уже был пациентом психоневрологического диспансера. Естественно, больше он не консультировал.
Он очень дружил с Сергеем Постоловым, часто ездил к нему в Покровку, подолгу гостил, и одно из стихотворений этой книги посвящено Сергею:
Мы запевали веселей —
Мы по земле ходить любили.
…Ты мне писал, у вас в селе
Недавно аиста убили.
Кто он, бездушен и жесток?
Неужто злость его — от века?
Сережа, проведи урок
«Спасение от человека».
Ты скажешь, это запретят…
Плюнь на бумажные запреты:
Пусть только аисты летят,
Твоим дыханием согреты!
В этой книге я нашел стихотворение, по которому когда-то узнал о существовании у нас такого поэта. Стихотворение было опубликовано в газете «Ленинская смена», я сразу запомнил его и тогда даже не мог себе представить, что буду знаком с Геннадием и даже буду считать его своим учителем.
Я могу Вам написать
Такие весенние слова,
Что Вы сразу же
Сбросите пальто
И в легком платье
Пойдете по сугробам…
Но я не напишу их,
Потому что Вы можете простудиться.
Я могу Вам написать
Одно-единственное слово,
И оно наполнит Вас
Нежностью,
А меня — опустошит…
Но я не напишу его,
Потому что действительно люблю Вас.
Ему, конечно, было одиноко. Было одиноко тогда, при советской власти, но еще одиноче стало потом, когда членство в Союзе писателей перестало быть номенклатурой обкома. Он предчувствовал это в те далекие годы:
Замерзший, уставший, сквозь чащу пролезу,
Зверье привечая улыбкой своей.
По зимнему лесу, по зимнему лесу
Иду я все дальше от лиц и людей.
Крылатое — в небе — летает железо,
Молчит милосердье, церковники врут…
По зимнему лесу, по зимнему лесу
Большие сугробы со мною идут.
В этой книге есть и стихи, посвященные поэтам. В них он отстаивает право поэта на особенное мнение, особенную жизнь:
С высокой груды старых книг
Сгоню кота Кузьму,
Пороюсь в книгах дорогих —
Есенина возьму.
Забыв чужие голоса,
Я так смотреть люблю,
Как он дает коню овса,
А галстук — кобелю!
Как любит землю обнимать —
В цвету, в снегу, в грязи
И не найдет, куда девать
Любовь свою к Руси…
Защищает Рубцова:
В чужую строку захотели
И в поле чужое войти,
Где злые чужие метели
Сокрыли чужие пути.
Но как вы глядите убого
На холод рубцовских полей!
Да что вам Рубцова дорога,
Коль нету дороги своей!
Наверное, он писал не про себя следующее стихотворение. Но получилось, что описал свою жизнь:
Он жил светло и непослушно
Среди людей, стихов и книг
И понимал, что это нужно —
Так жить для помыслов своих.
Он жил свободно и нелепо:
Куда б судьба ни позвала,
Предпочитал краюху хлеба
Объедкам с царского стола.
Живя беспомощней и строже,
Он огорчался одному,
Что написать «люблю» не может
На белом свете никому.
Когда мечта ему светила,
А тьма валилась на кровать,
К поэту Муза приходила,
Как обезумевшая мать.
И он,
Не ведая дороги,
Шел на огонь,
Но больно жглись
Его зачеркнутые строки,
Во всем похожие на жизнь…
Его отношения с поэзией, литературой, можно сравнить с отношениями с любимой женщиной. Он мог ревновать, страдать, спорить, ссориться с друзьями из-за какой-нибудь строчки, стиха, рифмы. Он этим жил:
Скоро запылает в поле зарево,
Как стихи на кончике пера…
Ах, как славно было разговаривать
С вашими стихами до утра!
Там душа волнуется, тревожная,
Там крутые думы глубоки,
А слова — простые и надежные,
Как в селе российском мужики.
Его размышления над коллизиями русской истории, над прошлым и будущим России не потеряли значения и теперь. И это тоже выказывает в нем поэта, несущего ответственность за все, что происходило и происходит на Руси.
О Русь! Сомненьями не мучусь,
Когда смотрю я на людей
И на трагическую участь
Твоих поэтов и вождей…
Мы так величественно жили,
Что слышу, слышу я опять:
Со всех сторон ветра чужие
Летят в Россию умирать.
И у предсмертного порога
Они узнают, что вольней
И шире, чем сама дорога, —
Та песня русская над ней!
Удивительно, но и попрощался с нами он уже тогда. После этой книги он ушел из литературной жизни и больше уже нигде не выступал, не светился, а только читал классику и писал в своем затворничестве то, что потом было издано еще в двух сборниках. Что характерно, во всех его изданиях только три-четыре стихотворения переходят из книги в книгу.
Вздрогнут птицы в морозном тумане,
Загалдят на краю полыньи…
— Я любил вас, — скажу на прощанье, —
Я любил вас, родные мои.
И пускай в заметеленной рани
Свищут только снега-соловьи.
— Я любил вас, — скажу на прощанье, —
Я любил вас, родные мои.
КАК ПУСТО ВСЕ ВОКРУГ…
Книга «Старинные снега» вышла в 1995 году уже в Белгороде. Если в советское время воронежское издательство выпускало книги для пяти черноземных областей, то теперь белгородцы оказались ограничены только своим Белогорьем. Это сразу же сделало нашу литературу уездной, интерес к ней практически пропал. Все занимались какой-нибудь торговлей…
Наступившие годы у Геннадия Островского вызывали ассоциации с зимой — зимой суровой, лютой, почти беспросветной. Потому и книга, видимо, была названа так, и стихи были соответствующими:
Земля моя — темень от края до края
И гула наплывы в мятущейся мгле, —
Мне страшно, когда я тебя понимаю
И не понимаю людей на земле.
Мне страшен не мрак в непроглядной равнине,
Не гибельный путь сквозь болотную стынь,
А — горестный люд, что свободен отныне
От Веры, Стыда, от Любви и Святынь…
В эти годы он мучительно раздумывает о переменах, происходящих в России. Пытается понять, что случилось с людьми, с великой страной, с великой культурой.
Все чаще думаю о том,
Что мы чужие, люди-братья…
Зачем ходить друг другу в дом
На лицемерные объятья?
Кружа по собственной судьбе,
Как по начертанному кругу,
Печемся втайне о себе,
Но улыбаемся друг другу…
Красиво врать, себя любить,
Трястись над золотом и пищей
И даже честь свою забыть…
Но нет! Я лучше буду нищий!
И все чаще он задумывался о конце своего пути, ощущая свою ненужность, но страдая не от этого, а от ненужности поэзии, которой он отдал жизнь.
Равнодушными устами
Поцелуют лоб,
Да железными гвоздями
Заколотят гроб.
Загребут землею стылой,
Станут поспешать.
Хорошо на дне могилы
В тишине лежать.
Где ни радости, ни плача —
Там, под бугорком,
Где не слышен лай собачий
О добре людском…
Признаться, я и не знал, что он тогда собирал бутылки, чтобы прокормиться, а узнал только из этого пронзительного стихотворения, с таким неожиданно злым окончанием:
Не на водку, чтоб пело в затылке —
На прокорм, обязательный нам,
Я хожу собираю бутылки
По окрестным кустам и дворам.
Покурю у знакомой березы,
Обойду палисадники все.
Я не знал, что бутылки, как розы,
Тоже утром бывают в росе.
Я иду в тишине, как оглохший,
По своим же вчерашним следам
И шепчу: пей, Россия, побольше,
Чтоб не сдохнуть твоим сыновьям.
Я вспоминаю, каким веселым, озорным, остроумным он был в начале 80-х — и каким потухшим, усталым, разочарованным в 90-х. Все же времена больших перемен не для поэтов, особенно, когда перемены происходят совсем не так, как хотелось. «Но страшно мне, изменишь облик ты…» — писал Блок о грядущей революции. Блок был любимым поэтом Геннадия Островского.
Я УМЕР…
В своей последней книге «На единственной земле» (2000) Геннадий Островский много размышляет о смерти. Ему оставалось два года жизни, и он это, похоже, чувствовал.
Я умер. Я был этой жизнью убитый
И зло проходил по вечерней пыли.
Так тени проходят — давно позабытых —
По сумрачным кладбищам русской земли.
Еще волновалась словесная слякоть,
Еще обымали веков голоса.
Но — не о чем думать
И нечем заплакать,
И некуда спрятать от Бога глаза…
И только любовь к дочери еще привязывала его к жизни. В этой книге опубликован большой цикл стихотворений, написанных в разные годы и посвященных ей.
Мария, девочка моя —
Земная, легкая, живая, —
И что же буду делать я,
Когда ты вырастешь, родная?
В тебе с избытком красоты,
Рожденной в молодую осень.
И что же будешь делать ты,
Когда меня не станет вовсе?
Воспоминания о какой-то счастливой поре то тут, то там прорываются в стихах, но и они не могут разрушить тоску о миновавшей, во многом не реализовавшейся жизни.
В предутреннем отблеске снега,
Как будто судьбе напролом,
По городу катит телега —
С мальчонкой в пальтишке худом.
И — скрылась за тем поворотом…
Пропала. Совсем. Не спеша.
И только в груди отчего-то
Тепло шевельнулась душа.
Туманная даль прояснялась,
Снега голубели, как дым,
И утро не хмурым казалось,
А — детским, вчерашним, родным…
И во всех проявлениях природы ему видится его последний путь «в глухую даль, неведомую мне».
Легко дыша
Свободой и покоем, —
По ветру,
По душе,
По тишине —
Мои снега
Плывут над белым полем
В глухую даль,
Неведомую мне.
Как я люблю
Их ровное скольженье,
Растерянность свободы молодой
И ветра мимолетное волненье
Под каждою снежинкой
Надо мной.
Снега плывут,
В пространстве тихо тая,
По осветленной изморозью мгле,
И кажется: я с ними улетаю
В глухую даль,
Неведомую мне…
Смерть матери, отца, брата сыграли свою роль в том, что поэт ушел из общественной жизни, посвятив себя исключительно поэзии. И всякая смерть будила в нем мысли о собственном уходе.
Вот и кончились шумные праздники,
Наступил отрезвления срок:
Умирают мои одноклассники,
Прозвенел им последний звонок.
Значит, жизнь моя под гору катится,
Если в самой своей красоте
Умирают мои одноклассницы —
Недоступные девочки те…
Мимо поля и выцветшей рощицы,
Мимо рощицы и соловья…
Значит, так же однажды закончится
И земная дорога моя.
Только в снах он встречается с ушедшими родителями, друзьями, любимыми, и эти встречи все чаще кажутся ему более реальными, чем жизнь после пробуждения.
Спокойная, как свет в окне, —
Спасибо, что приснилась мне!
Что в этом сне мы рядом были,
И так неслышно и легко
Снега на землю нисходили.
Снега пройдут…
Из теплоты
Повсюду вырастут цветы
И хлынет дождь сплошным потоком.
И повторится все опять —
Я выбегу тебя встречать
Во сне спокойном и глубоком…
А друзьям-поэтам он завещает терпеть и хранить верность неслучайным словам, которыми только и можно назвать «что там будет впереди».
Сожмись в комочек и терпи
Весь этот бред, летящий в души.
Скажи душе своей: не спи!
И только даль родную слушай,
Да в небо звездное гляди,
Парящее над тихим кровом,
И что там будет впереди, —
Не назови случайным словом;
И пусть слова в ночной тиши,
Плоть на бумаге обретая,
С твоей взволнованной души,
Как листья с дерева, слетают…
Я верю, что он так и живет в мире, построенном им в своих стихах, в которых солнечный лучик держит его на весу, и ему спокойно и не больно, потому что вся боль осталась здесь, в его пронзительной поэзии.
Шорох листьев опавших в рассветном лесу,
Вздохи ветра у резвой протоки.
Держит солнечный лучик меня на весу
И качает у края дороги.
Даль встречает меня и несет на крыле —
Мне спокойно, и сердце не студит,
И не больно совсем, что меня на земле
Никогда уже больше не будет.
Он успел подписать мне эту книгу. Не думаю, что он ожидал такого раннего ухода, но, видимо, чувствовал…
Я перевел в цифру все его поэтическое наследие и выложил на портале «Литературная Белгородчина». Пусть он со своих небес порадуется тому, что стихи его читаются, книги скачиваются в интернете и спрашиваются в библиотеках, школьниками и студентами пишутся работы о его творчестве. А мне он, надеюсь, улыбнется своей обезоруживающей улыбкой и скажет: «Спасибо, старик…»
Виталий Николаевич Волобуев родился в 1956 году на хуторе Дружный Яковлевского района Белгородской области. Работал в колхозе. Служил в Советской армии. Участник Всесоюзного совещания молодых писателей (1984). Заочно окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Живет и работает в Белгороде. Редактор газеты «Когда поют соловьи». Публиковался в журналах «Сельская молодежь», «Слово», «Наш современник», «Роман-журнал ХХI век». Автор нескольких книг стихотворений. Лауреат премии «Проховское поле». Член Союза писателей России.






