Душа откликнулась душе

Из Габдуллы Тукая

 

Я СЛЕГ В ДЕРЕВНЕ

 

Я в деревне. Я болею. А вокруг меня снега.

Отдохни, Ахмет, со мною — летом ты метал стога.

 

Буду я работать ложкой, засучивши рукава, —

прогоню болезнь из тела, солнце выглянет едва!

 

Мысли зимние, как вьюга, обжигают — холодны,

но с картошкою и хлебом доживу я до весны.

 

Ах, картошка с постным маслом — вот роскошная еда!

Всех — и бедных, и богатых — выручала ты всегда.

 

Долго к темному народу из Америки самой

добиралась ты, картошка, чтоб согреть меня зимой…

 

Из Хасана Туфана

 

ТЕБЕ

 

Опять весна уходит, подарив

на память людям скромные цветы.

Мне не забыть, пока я буду жив,

как, уходя, со мной прощалась ты.

Мне довелось гореть в таком огне,

что память обрывалась, словно нить.

Но сквозь огонь ты улыбалась мне —

душа смогла твой образ сохранить.

Я тыщи верст потом исколесил,

ту ниточку печально теребя,

и об одном сильней всего грустил:

что до сих пор я не нашел тебя.

Ах, если бы какой-нибудь вокзал

случайно свел с тобой в тени берез,

я столько бы глазам твоим сказал,

я столько бы в глазах своих унес!

Совсем немного — капельку тепла

от губ твоих — я у судьбы прошу.

Живем лишь раз. И пусть весна ушла!

Я буду ждать, покуда я дышу.

 

Из Ильдара Юзеева

 

* * *

В Клячкинской больнице города Казани,

в которой в 1913 году умер Тукай,

сегодня размещен родильный дом.

 

А в Клячкинской теперь родильный дом.

Печаль пронзила сердце отчего?

Кричат младенцы. Думаю о нем,

как будто слышу детский крик его.

Бессмертным песням век не устареть!

Но песней новой кто прославит край?

Судьба Тукая — в доме умереть,

где, может быть, родится вновь Тукай.

Я думаю, услышав детский плач,

что песня тоже в муках рождена.

Кто выразит — и молод, и горяч —

всю скорбь твою, родная сторона?

Сквозь боль утрат Поэта разглядим!

Его услышат поле и трава,

Тукай в больнице умер молодым,

душа Тукая в будущем жива…

А в Клячкинской теперь родильный дом.

Скажите, в сердце радость отчего?

Кричат младенцы. Думаю о нем.

Кричат младенцы голосом его.

 

Из Махмуда Хусаина

 

ВИЖУ МОЛОДОСТЬ СВОЮ

 

Я с дочерью своей приехал в Крым.

Будь ласков с ней, Босфор, — краса морей!

Она порхает солнышком живым

от радости по комнате моей.

 

Когда она садилась за рояль,

то море затихало за окном.

А я грустил, мне все чего-то жаль,

я был пленен каким-то давним сном…

 

Меня куда-то музыка звала

и душу бередила — вспомни, дед, —

как море, бурной молодость была.

Но где она? Давно потерян след.

 

Она, как предрассветная роса,

на лепестках прекрасных крымских роз

растаяла. Ответьте, небеса,

куда она исчезла? Вот вопрос…

 

Играет дочь. Летит ее душа

к тебе на крыльях музыки, любовь.

Замри, Махмуд, и слушай, не дыша,

и молодость свою ты встретишь вновь.

 

Ее в глазах у дочки вижу я…

Крута тропа на древний Карадаг,

но, если рядом молодость моя, —

упруг и легок мой веселый шаг.

 

Мы на скале. Под нами мир земной.

Жизнь, как зеленый луг, открыта мне.

И молодость сверкнула предо мной,

как молния в бездонной вышине.

 

Из Разиля Валеева

 

ВРЕМЯ

 

Как устал я сегодня!

Хочу одного —

чтоб часы всей планеты

перестали отсчитывать время.

 

— Эй, Земля, — я кричу, —

не пытай меня больше!

Я один, спотыкаясь, бреду.

— Эй, Земля, — я кричу, —

повернись-ка назад хоть на градус,

ведь любимая где-то отстала…

 

Но дорога, петляя, ложится под ноги,

и секундная стрелка несется по кругу,

и планета не слышит меня.

 

ЯБЛОКО

 

Кто это яблоко спелое бросил

девушке прямо в ладонь?

Кто черные кудри взлохматил у плеч?

Кто росинки, как бусы,

нанизал на ресницы?

 

— Ты это, милый, ты?..

 

Но нет никого.

Только ветер…

И медленно падает яблоко

на землю из рук.

 

Из Ахмета Адиля

 

* * *

Из деревни в деревню ходил этот парень

в распахнутой настежь шинели.

На груди у него жестяные «медали»

от ветра чуть слышно звенели…

Провожала гармонь на армейскую службу

ребят,

огласив первопуток.

Забракован врачом, от тоски и стыда

потерял этот парень рассудок.

С той поры так наивно и грустно

ровесникам вслед из далекого

детства

он глядит и глядит. Обернусь.

Никуда мне от этого взгляда не деться.

 

МИНАРЕТЫ

 

Потух полумесяц на старой мечети,

к земле наклонился ее минарет.

Двадцатого века беспутные дети,

куда мы уходим — и жнец, и поэт?

 

Ведь это история древняя наша!

Без прошлого, друг, и грядущего нет.

Ты видишь — узором карниз разукрашен?

На совесть работали прадед и дед.

 

Неужто забудем загадку преданий,

легко разорвем эту кровную связь?

Ценою великих народных страданий

в веках высекалась арабская вязь…

 

Уходим к мартенам. Родному порогу

уже не клянемся в сыновней любви.

Когда минарет упадет на дорогу,

забытая боль отзовется в крови.

 

Ужель и ее переплавим в ракеты?

Та боль, словно сталь, закаляется в нас.

Остры, как в аулах родных минареты,

ракеты взлетят на Венеру и Марс.

 

* * *

Детство:

ночная степь,

светлый костер.

Ветер в гривах коней.

 

Юность:

солдатская форма,

дальний поход,

сапоги.

 

Зрелость:

построен дом,

женщина рядом спит,

сад за окном шумит,

дети растут.

 

На плечах и на сердце груз,

тяжесть которого

знаешь сам.

 

ДРУЗЬЯМ

 

Земля мою речь поймет.

Река мой напев споет.

 

Вон место мое на высокой горе,

туда отнесите меня на заре.

 

ПОЖИЛОМУ,

НО ВЛЮБЧИВОМУ ЧЕЛОВЕКУ

 

Хмельной любви уж выпито вино.

Бурдюк твой опустел давным-давно.

Куда еще протягиваешь руки?

Пора, бабай, — садись за домино.

 

Из Клары Булатовой

 

К ТЕБЕ ВОЗВРАЩАЮСЬ

 

Седина по вискам, по судьбе —

словно снег по осенним полям.

Я могла бы вернуться к тебе,

если жизнь разделить пополам.

Я попробую. Я разделю.

Остановится времени бег.

Мне семнадцать. Впервые люблю.

Сердцем чувствую — это навек.

Платье синее, как небеса,

я кроила и шила сама.

За плечами тугая коса

кавалеров сводила с ума…

Я накину на плечи платок,

ленту синюю в косу вплету,

чтобы ты отвернуться не смог,

чтобы видел меня за версту.

Вот иду к тебе — вся в голубом.

Этот цвет мне к лицу, говорят.

Помогите — хоть дьявол, хоть бог —

на полжизни вернуться назад…

Я в наряде своем хоть куда —

молодой и красивой была.

Мне бы модные туфли тогда,

я бы сразу на танцы пошла.

Только в тапочках, сшитых отцом,

я стеснялась заглядывать в клуб.

Лишь вечерней звезде над крыльцом

я шептала, как мил ты и люб…

От колодца, бывало, иду —

ты стоишь, улыбаешься, ждешь.

С коромысла — у всех на виду —

снимешь ведра, частушку споешь.

Нес ты ведра до самых ворот.

Капли падали в теплую пыль.

— Будет свадьба, — смеялся народ.

Словно сказка теперь эта быль…

Трижды в клуб ты меня приглашал.

Трижды я промолчала в ответ.

Счастью, милый, пустяк помешал —

модных туфель у девушки нет.

А когда появились они,

радость вспыхнула в карих глазах:

поскорей, мой желанный, взгляни —

на высоких иду каблуках.

Только ты оглянуться не мог —

шла другая с тобой по тропе…

Не поможет ни дьявол, ни бог

на полжизни вернуться к тебе…

 

Много туфель и платьев теперь

в одинокой квартире моей.

Знаю — в молодость заперта дверь.

Только нету на свете родней

той земли, где в колодце вода

остается навеки живой…

Я люблю возвращаться туда,

где когда-то была молодой.

Здесь туманы за темный бугор

как парное текут молоко…

Говорят, что и ты до сих пор

одинок и живешь далеко.

Знаешь, милый, я туфли вчера

подарила, чтоб стать веселей.

В них соседка моя до утра

танцевала на свадьбе своей.

Захотелось и мне танцевать

даже в тапочках, сшитых отцом,

и любимым тебя называть

под звездой, что горит над крыльцом.

Я бы рядом с тобой по тропе

шла к прохладным вечерним полям…

Я могла бы вернуться к тебе,

Да не делится жизнь пополам.

 

Из Газиза Кашапова

 

ОЖИДАНИЕ

 

Улетают годы без возврата,

но стремится в прошлое душа.

Я пацан. Дождусь отца-солдата,

выбегу, от счастья чуть дыша.

 

Весны приходили, уходили.

Помню — каждой новою весной

в доме ждали, в доме стекла мыли,

навсегда разделавшись с войной.

 

Спать ложился, думал — утром встану:

— Здравствуй, сын, — услышу, — покажись!

Мы ворот не запирали на ночь.

Долго ждали. Но не дождались…

 

Вырос я. Иду по белу свету.

Ночь укажет путь, зажжет звезду.

Я рванусь на запад, как по следу,

и могилу братскую найду.

 

Я вернусь домой. Вьют гнезда птицы.

Мать стоит седая у крыльца…

Навсегда бы в детство возвратиться,

я б дождался все-таки отца.

 

Из Ханифа Хуснуллина

 

СТАРИКИ ПОДМЕТАЮТ КЛАДБИЩЕ

 

Старики на кладбище пришли.

Старики одеты аккуратно.

Места нет священней той земли,

где друзья-товарищи легли,

где и сами лягут безвозвратно —

из могил никто не встал обратно.

 

Новая у каждого метла.

Черенки сверкают белизною.

Их сюда забота привела,

чтоб сирень-черемуха цвела

на могилах каждою весною.

А глаза полны тоской земною.

 

В сеточке морщинок каждый лик.

Высушила руки им работа.

Прежде чем прийти сюда, старик

долго в бане париться привык.

Подстрижет бородку для чего-то,

а потом уж выйдет за ворота.

 

Старикам важнее дела нет.

Подметут. На запад смотрят долго —

Солнцу заходящему вослед.

Сколько зим осталось, сколько лет?

Жизнь текла, как медленная Волга.

Все прошло. Осталось чувство долга.

 

Дай им волю — эти старики

с метлами прошли бы пол-Европы.

Там лежат друзья-фронтовики,

там лежат погодки-земляки.

К ним давно пора расчистить тропы

через все завалы и сугробы.

 

Слишком много что-то на Земле

нечисти военной накопилось.

Каждому бы в руки по метле,

чтоб вовеки в атомной золе

матушка-земля не очутилась!

Как спасти ее, скажи на милость?..

 

Чисто-чисто тропки подметут

и тихонько выйдут за ограду.

И увидят: дети там и тут

за ручьями вешними бегут.

В мир несут надежду и отраду

по земле родимой, как по саду.

 

ПЕСНЯ МАМЫ

 

Осенний ветер завывает.

И, будто ноту подхватив,

на кухне мама затевает

чуть слышно простенький мотив.

 

Зачем она к старинной песне

свои придумала слова?

О чем на кухне нашей тесной

вздыхает печь, трещат дрова?

 

И кто мотив соединяет

с лучами, бьющими в окно?

Об этом мама знать не знает.

Она поет. Ей — все равно…

 

О чем поет? Как юность птицей

кружила около нее,

как самой раннею зарницей

колола ноги о жнивье.

 

Поет, как будто окликает

всех разлетевшихся детей.

Вода — известно — точит камень,

разлука — сердце матерей.

 

И ничего слышнее нету,

чем слов бесхитростных полет.

Все лучшие певцы планеты

молчат, когда она поет…

 

Из Габдельнура Салимова

 

ПРИ СВЕТЕ ВЕЧЕРНЕЙ ЗАРИ.

ПО КОЛЕНО В ВОДЕ.

НА ПЛЕЧАХ БРЁВНА.

 

Вновь угасает вечер.

Лодка привязана цепью.

К лодке прижался последний

солнечный зайчик дня.

Грустно мне. Одиноко.

Я б улетел отсюда.

Я б улетел отсюда

далеко-далеко…

Лошадь в воде. Лошадка…

Дотрагивается губами

до лоскутка зари,

не зная,

что это последний

солнечный зайчик дня.

Грустно мне. Одиноко.

Я б улетел отсюда.

Я б улетел отсюда

далеко-далеко…

Пей на здоровье, лошадь!

Пей на здоровье, последний

солнечный зайчик дня.

Вновь угасает вечер.

Я б улетел отсюда.

Я б улетел отсюда

далеко-далеко…

 

Мчись по высоким травам!

 

Вновь угасает вечер.

Грустно мне почему-то…

 

Пусть прилипают к копытам

ромашки, дарящие силу!

Грустно мне почему-то.

Я б улетел отсюда.

Я б улетел отсюда

далеко-далеко…

 

САПОГИ

 

Нашли через речку брод.

Вода холодна, как лед.

У всех на ногах изящная обувь.

Один в сапогах идет.

 

Да здравствуют сапоги,

болотные сапоги,

переносившие поодиночке

всех на тот берег реки!

 

Да здравствует доброта!

Наверное, неспроста,

как радость великая, объединила

нас переправа та.

 

Хозяин сапог — наш друг —

печально взглянув вокруг

и пот подступивший со лба вытирая,

сказал на прощанье вдруг:

 

— У каждого жизнь своя,

И вас позабуду я,

и вы меня тоже, но не забывайте

мои сапоги, друзья!..

 

ПОЛОВИК

 

ночью

я превращаюсь

в молитвенный

коврик луны

днем

целую

подошвы

сотни

различных

подошв

хочу

чтоб молитву луны

они разнесли

по свету.

 

СЮЖЕТ

 

Пока он был жив — дразнили.

Молчал. Из кармана вытаскивал

залатанный старый кисет.

 

Он в семьдесят лет скончался.

На правой щеке бедняги

змеился неровный шрам.

 

Его обмывали трое.

Один из них — самый скорбный —

покойнику был врагом.

 

Давно это было. Бежали

зимою вдвоем из плена.

От холода спас стог сена.

От ссоры не спас никто.

Один, потеряв рассудок,

ударил ножом другого.

А ныне — смотрел со страхом

на синий неровный шрам.

 

ТАКАЯ ПРОСТАЯ ЖИЗНЬ

 

Мальчик плетет корзину.

Через реку тропинкой

солнечный свет струится,

за ягодами зовет.

Парень корзину дарит

девушке: «Видишь, солнце

нас приглашает вместе

ягоды собирать?»

Стоя в воде по колено,

мостик мужчина строит

на ягодный светлый берег,

не зная, что там полынь.

Старик переходит речку

по мостику еле-еле —

к берегу, где когда-то

в детстве корзину плел.

А мальчик сидит на камне,

а мальчик плетет корзину,

и солнечный свет тропинкой

зовет его через реку.

 

ХОЗЯИН ГОСТИНИЦЫ

 

Покрашен мой «отель» почти наполовину.

Вращаю вокруг пальца тяжелые ключи.

Кем был, кем стал — скажи? Все ждешь, сгибая спину:

хозяин говорит — ты слушай и молчи…

 

Вращаются ключи, блестят и суетятся,

как маленькие люди вокруг больших людей.

Кем был, кем стал — скажи? Смешно! Но рассмеяться

уже не в силах ты. И смотришь все лютей…

 

С меня довольно! Пусть свое покажут страсти!

Рассыплю на паркет всю связку по ключу…

— Эй, где вы, маляры? Все стены перекрасьте!

Да, заново, конечно. И так, как я хочу!