Донбасский женьшень
- 17.11.2026
В мою дверь кто-то долго и настойчиво звонил. Я никого не ждал. Ни своих, ни чужих. Вставать из-за стола не хотелось — наконец муза соизволила меня посетить, завертелся сюжет, заговорили герои, только успевай стучать по клавиатуре и записывать свой новый рассказ. Не пойду!!! Но человек за дверью все равно продолжал нажимать кнопку звонка. Какой противный звонок. Надо обязательно его отключить. Сегодня же.
Музе звонок тоже явно не понравился, и она ушла. По-английски, не прощаясь. Музы — они такие. Придется вставать.
Я открыл наружную дверь с желанием высказать все, что я думаю о нарушителе моего творческого процесса, и увидел своего старого знакомого Василия Ивановича. Давно я его не видел. Наверное, с 13-го года, то есть еще до войны. Я с ним знаком был по клубу любителей миниатюрных книг. Серьезный коллекционер. Собирать книги может любой человек, а вот заниматься их систематизированием, хронологией, издательствами, художниками может далеко не каждый. Я тогда писал рассказ о человеке, для которого миниатюрные книги были не просто любовью, а всепоглощающей страстью. Помощь Василия Ивановича в подборе материала для рассказа была неоценимой. Хороший он мужик. Добрый, отзывчивый. Чуть за шестьдесят, а живчик — на месте не сидит. Весь в делах. Понравился ему тогда мой рассказ. Хотя, конечно, рассказ был с ехидцей, но он не обиделся.
Обнялись. Кругом война, столько погибло друзей и знакомых, а мы живы. Чем тебе не чудо? В руках у него корзинка, накрытая полотенцем. Что-то, наверное, притащил с собой, как гостинец. Не помню ни одной нашей встречи, чтобы он чем-то не угостил. Заметив мой взгляд, он пояснил:
— Я тебе груши принес с моей дачи. Бери вместе с корзинкой, чтобы не раздавились. Ты один живешь, но у тебя родители — с ними поделишься. Груш много, всем хватит. Корзинку потом отдашь. При случае. Мои груши всем соседям на зависть. Сочные, во рту тают. Сорт изумительный. Название? Сам не знаю. Дал мне саженец много лет назад мой приятель, а я и не спросил. Сейчас его уже нет. Спросить не у кого. Может, и сам он его вывел — любил садоводство. Удивительно: дача после прилетов «урагана», — груда кирпичей. Ни дома, ни ворот, ни забора. Деревья все порублены осколками. А груша выжила. Пустила новые побеги вместо потерянных веток, ожила. Дала знатный урожай.
Василий Иванович поставил корзину на лавку, в которой, оказывается, с горкой лежали груши:
— Ешь, не стесняйся, и близких обязательно угости. Это не просто груши, они умирающего поднимут, столько в них нужных человеку витаминов. Что улыбаешься? Думаешь, совсем я выжил из ума? Я тебе сейчас свою историю расскажу, а ты садись и внимательно слушай, а еще лучше — запиши. Может, получится рассказ. Сейчас в магазинах столько фруктов и ягод. Есть все, что тебе захочется. В любое время года, были бы деньги. Я когда вижу груши, вспоминаю август 14-й года, блокаду и фильм «Чапаев». Ты его смотрел?
— Все серии. Вам какая больше запомнилась?
— Ты про сериал? Нет, я вспоминал довоенный фильм. Не до этой войны, до Великой Отечественной. 1934 года. Черно-белый. Чапаев в сериале не герой. Какие дети захотят быть такими как Чапаев в сериале? Никакие. Я его досмотрел и бросил. Не мой фильм. А то старое кино я смотрел раз тридцать, а может, и больше. И все мои сверстники любили этот фильм и хотели быть если не самим Василием Ивановичем, то его ординарцем Петькой. А девочки хотели быть похожими на Анку-пулеметчицу, конечно, а не на жену и любовницу, как в сериале. И это не только мое поколение. Думаешь, в честь кого меня мои родители назвали? Да речь не об этом. В фильме есть эпизод, когда Петька берет в плен казака-белогвардейца. Помнишь?
— Не помню — признался я.
— Казак ловит рыбу, а Петька берет его в плен. С пленными тогда как поступали? Допросили и расстреляли. Поймал рыбу и выбрал смерть. А этот казак — с Георгиевским крестом и медалью, с тремя лычками на погонах. Три лычки — это урядник. А урядником кого зря не поставят — заслужить надо — героизмом, умением воевать и уважением сотоварищей. Хватает казак свою винтовку, нажимает курок, а выстрела и нет. Патроны Петька уже вытащил. Не побоялся он, что Петька успеет в него выстрелить раньше. Герой. Петька над ним смеется, а казак и говорит ему: «Митька, брат, помирает. Ухи просит». Подумал Петька и отпустил казака. Хоть он и враг, а просьбу умирающего надо уважить. Рассказал он про это происшествие Василию Ивановичу, и Чапаев одобрил его поступок. Враг не враг, а жить надо по совести. Просьба умирающего священна. Так у нас на Руси повелось.
Моя семья в августе не голодала. Только начался майдан, а жене ее бабушка Прасковья приснилась. Покойница… Надо понимать ее роль в семье моей жены. Бабушка была в семье хозяйкой. Когда началась Великая Отечественная, ее мужа призвали на фронт, и она осталась с четырьмя детьми на руках. А выжили только двое. Ее вины в том, конечно, не было, но себя она все равно винила. Великая Отечественная война началась для всех неожиданно — Германия была нашим союзником, да и все ждали быстрой Победы: «Разобьем врага на чужой территории». В это верили, и больших запасов еды, лекарств в ее семье не было. Поэтому после войны в ее доме всегда, подчеркиваю, всегда был стратегический запас соли, спичек, мыла и еды. Я тогда шутил: «На случай ядерной войны».
После смерти бабушки мы еще долго ими пользовались и, естественно, не пополняли, пока они не закончились. Так вот бабушка Прасковья во сне сказала моей жене, вернее, приказала: «Олечка, тебя ждут трудные времена, поэтому иди в магазин и запасайся едой, солью, спичками. Себя спасешь и другим поможешь». Будешь смеяться, а она все так и сделала, как бабушка говорила. Я, например, тогда смеялся над ней. Запасаешься как на войну. Какая война? С кем? Молчит, не отвечает, а делает все по-своему — бегает в магазин и покупает продукты питания.
У нас дома огромный морозильник, так она его забила курами. Мука, спички, соль — все купила и в большом количестве. Ладно мясо и мука, но зачем нам столько соли? Мы ее за сто лет не съедим.
Смеялся над женой, а когда выключили электричество и мясные продукты у всех начали пропадать, то соль нам и понадобилась. Я резал размороженное мясо, а жена делала из него солонину. Мы ее после блокады два года ели. Да и вовремя осады делились с друзьями и соседями.
А тут с женой и произошла беда — депрессия. Ничего не ест, лежит и молчит. Худеет на глазах. Уже и ходит с трудом. Причина? Кто его знает. Были бы врачи — выписали бы ей лекарство, а так сижу возле нее и спрашиваю: «Что тебе, любимая, хочется скушать? Скажи мне, что? Я все для тебя достану. Только скажи». Посмотрела она на меня и говорит: «Не могу я есть нашу солонину. Я, наверное, мясо есть до конца своей жизни не буду. Тошнит. Скоро я от тебя уйду к бабушке — недаром она мне снилась. Не обижайся, но устала я жить…»
Заплакал я от таких ее слов. Начал ей рассказывать, как хорошо жить, вспоминал нашу молодость, всю нашу с ней жизнь. Мы жили дружно, серьезно не сорились, только по пустякам, но это нормально, это жизнь. Вспомнил и про нашу дачу, про наш сад. Даже грушу, нашу гордость, вспомнил. Смотрю на нее, а она от моего рассказа вроде как изменилась — появился интерес в глазах: «Грушу я бы съела. Нашу. Может, мне и полегчает…»
Где мне груши взять? Тем более наши, самые лучшие. Буду искать, но так, чтобы не знала жена. Не даст она мне разрешения их искать, если это связано с риском для жизни. Не даст. Какие у меня есть варианты?
На дачу съездить. Час езды на автобусе. Вроде и недалеко, да город в кольце окружения, не добраться. Автобусы и такси не ездят. Только пешком. День-два и управлюсь. Но как идти? Через блокпосты или их обходя. На блокпостах нацики обязательно арестуют — и если не убьют сразу, то закроют надолго. Отец одного моего знакомого, старик под восемьдесят, решил с голодухи рыбки для семьи наловить. Порадовал домашних — получил пулю в лоб от снайпера. Чем ему дед помешал? Бандеровец остается всегда бандеровцем.
Возможно, я бы и дошел и даже вернулся, но шансы получить случайную или неслучайную пулю был большой. А если меня не будет, кто будет ухаживать за моей женой? Сама она без моей помощи пропадет.
Можно было обратиться к друзьям и знакомым. Они обязательно бы нашли груши, если не у себя, то у своих друзей и знакомых, но как с ними связаться? Телефоны не работают. Многие уехали. И самое главное — не у всех я знаю адреса. Побегал я по друзьям, потратил время, а результат нулевой.
Может, кто-то вынесет свои груши продавать на рынок? Последняя надежда. Выхожу из квартиры, а жена мне и говорит: «Мне снилось, что тебя ожидает опасность для жизни. Под обстрел ты в моем сне попал. Береги себя. Будь осторожным».
От моего дома идти до центрального рынка минут тридцать, не больше. Как мы тогда ходили? Перебежками. Идешь так, чтобы, если услышишь свист — то есть летит мина, — было куда спрятаться. Канавки, двери подъездов — тогда они не запирались: нет электричества — домофоны не работали.
Поэтому я тогда шел мимо домов со стороны двора. В этот день я задумался и пошел по лицевой стороне, где укрыться негде. Машинально — как в мирное время по улице Оборонной. Иду мимо разбитых стекол магазинов — последствия предыдущих прилетов, — и вдруг хлопок и свист. Мина. Падаю на асфальт, вжимаюсь в него. Укрытия никакого. Взрыв!!! Представляешь, мина упала со стороны двора. Был бы я там — убило б меня или покалечило.
Дошел я до центрального рынка — и, конечно, какие груши?! Там ничего практически не было. Иду домой расстроенный. Что делать? Возле памятника Дзержинскому стоит мой знакомый и торгует картами.
— Военными? — удивился я.
— Ты еще скажи «оперативными, штаба ополченцев, похищенные украинским Джеймс Бондом». Конечно, не географическими, а игральными. Хотя, по большому счету, игральные в то время тоже были не нужны никому. Борис, так звали моего знакомого, был самым главным коллекционером этой темы в нашем городе — а может, и в самой Украине. У него даже были карты конца семнадцатого века. Правда, не вся колода, а отдельные экземпляры. Десять тысяч колод. С ума сойти! Человек он был до войны небедный и мог позволить себе такое хобби. Подошел я к нему. Поздоровались. Спрашиваю: «Ты зачем здесь стоишь? Местность открытая. Любая мина — и посечет осколками. Какие покупатели? На улице никого — все попрятались, и только мы с тобой, два старых дурака, ничего не боимся. Ладно я, у меня причина серьезная, но ты что здесь делаешь?».
Борис мне и отвечает: «Я курить хочу, а денег нет. Все деньги на банковских карточках, а как их обналичить? Ничего не работает. Ладно еда есть, но сигареты у меня закончились. Курить хочу, аж тошнит. У соседки есть запас сигарет, но она в долг не дает. Бандеровка!.. Вот я вышел поторговать. Может, какой ополченец и купит мои карты».
Я его вразумляю: «Ополченцы без твоих карт не проживут. Ты ж понимаешь — скучно им. Никаких дел, только в картишки перекинуться». Вижу, у него глаза покраснели, вот-вот заплачет, так курить хочется. И стало мне его жалко. Страдает. Вот что значит — вредная привычка. Спрашиваю Бориса: «Сколько твоя соседка просит за пачку?» Он ответил, и я ему ровно столько и дал. Карты, правда, взял — может, действительно сыграем с женой, и она отвлечется от депрессии. Смотрю, Борис повеселел, и ему уже поговорить хочется. Спросил меня, что я на улице делаю? Рассказал ему о просьбе жены.
Борис выслушал меня внимательно, задумался, и на лице его появилась улыбка: «Помогу я тебе. Знаю, где растет такая груша. Парк имени Щорса знаешь?» — «Знаю, мы с тобой там и познакомились. Боксерский поединок устроили. Нам лет по десять тогда было». — «А за что дрались? Не помнишь?» — «Конечно, не помню. Почти пятьдесят лет прошло». — «Мы тогда решали, чья груша. Нашего двора или твоего. Я вчера ходил через парк. Груши поспели, но тебе придется потрудиться. Дерево высокое, и надо будет на него залезть. Словом, будь осторожен — не убейся».
Точно, как я забыл про эту грушу в парке! Груши на ней отменные — не хуже, чем на моей даче. Попрощался я с Борисом — и пулей в парк имени легендарного комдива Щорса. Как мы в детстве любили этот парк!
Вот и он, а вот и дерево, за которое мы с Борисом дрались. Высокое. Этажа в три высотой. Груши на земле лежат. Спелые. Только с этой высоты они разбиваются вдребезги. Такими никого не угостишь — жене тоже не понесешь.
Я, как ты заметил, давно уже не юноша и далеко не спортсмен, последний раз забирался на деревья, когда мне было лет тридцать. Что делать? Побежал домой за лестницей. Принес. Лестница невысокая, но на нижние ветки я с нее залез. Аккуратно перебираюсь с ветки на ветку, собираю груши. Хорошие. Во рту тают. Набрал я их в пакет и уже хотел слезать вниз, но в это время начался обстрел. В парк влетели два снаряда. Потом говорили, что из танка.
ВСУшные танки стояли в Верхнем Камброде. Били по городу не целясь. Куда попадет. Один снаряд не разорвался и застрял в административном домике, а другой разнес и поджег ресторан на территории парка. «Мансарда» назывался. Вокруг него серебристые ели и березы. Там еще до войны живая музыка была. Музыканты из филармонии подрабатывали. Я там не был, но любил посидеть рядом на парковой скамейке и послушать музыку. Так вот, взрывная волна от этого снаряда дошла и до меня. Хорошо, что осколками не посекло: прикрыл ствол дерева. Но с дерева я свалился как мешок картошки. При падении тормозился ребрами об ветки. Лежу я на земле и плачу. И не оттого, что больно, а оттого, что кулек с грушами разбился вдребезги. И новых я не соберу — все груши вместе со мной упали и превратились в кашицу. Такие груши кроме ос никто есть не будет. Осиная радость. Осталось несколько груш, но на самой верхушке дерева. Туда я точно не доберусь. От моего веса ветки сломаются. Очень тонкие.
В это время в парк вбежала три ополченца. Смотреть последствия взрыва — есть ли убитые или раненые. Подошли ко мне и спрашивают: почему я плачу, что сломал. Рассказал я им свою историю. Старший группы — и по возрасту, и по званию — задумался и говорит самому молодому: «Студент, снимай с себя все тяжелое и сорви ему груши. Все, что остались. Надо человеку помочь». «Студент» скинул с себя автомат и все военные подсумки, быстро взобрался на грушу. Ловко перебираясь с ветки на ветку, собрал все груши. Ни одной не пропустил.
Я слушал историю Василия Ивановича с большим вниманием и делал пометки карандашом на листке:
— Хорошая история. Хорошо бы еще счастливый конец. И что, помогли груши вашей жене выздороветь?
Василий Иванович улыбнулся и спросил:
— Который час у нас?
— Уже половина первого.
— Заболтался я с тобой. Обещал жене, что буду к обеду вовремя. В тринадцать часов, а она опозданий не любит… Ешь груши. Лечебные. Наш донбасский женьшень.
Марк Викторович Некрасовский родился в 1965 году в Луганске (Ворошиловграде). Окончил Ворошиловградский государственный педагогический институт. Председатель Луганского республиканского отделения СП России им. В. Даля. Автор книг «Мы Одиссеи в жизни и любви», «Танго смерти», «Кровавая пыль. Летопись войны» и др. Публиковался в журналах «Молодая гвардия», «Александръ», «Родная Ладога», «Подъём», в «Литературной газете» и др. изданиях. Лауреат литературных премий им. М. Матусовского, «Молодой гвардии», СП России «Гранатовый браслет» и др. Живет в Луганске.






